You want it darker?

      В конце концов, Чак оказывается близок к финалу, которого желал. В этой истории сын убивает отца, но это всё равно звучит по-библейски.       Джек лишил Чака силы, и теперь он стоит там, излучая её, пока Чак барахтается в грязи между ними.       Это, несомненно, прекрасный день на этом пляже, горы зеленеют за голубой водой, небо яркое и безграничное. Дин и Сэм чудесным образом исцелены, все травмы от ударов Чака стёрты, они больше не опираются друг о друга для поддержки.       Во рту у Дина слой пыли, и он всё ещё может чувствовать вкус собственной крови. Забавно, что подобные магические исцеления всегда оставляют после себя память о синяках. За все разы, когда Дин был исцелён, он так и не привык к этому, к тому моменту, когда его тело возвращается к состоянию чистого листа, оставляя его разум в смятении без физического напоминания, за которое он мог бы уцепиться. Это может излечить травмы и шрамы, и Дин, чёрт побери, соврёт, если скажет, что не благодарен, что ему не приходится разбираться со внутренними кровотечениями или чем-то подобным, но Кас никогда не понимал, почему Дин не позволял ему исцелять мелочи.       Дину нужны синяки, шрамы, чтобы держаться за них, чтобы у него были доказательства того, что он когда-либо был здесь, что он выжил.       Но Дин не хочет думать о Касе.       Он в самом трезвом состоянии за последние… ну, дни, кто знает, и даже этим утром, перед встречей с Богом, он опрокинул в себя стакан виски. Сэм об этом не знал.       Чак говорит:       — Знаете, впервые я понятия не имею, что будет дальше.       Джек довольно сильно вибрирует, оставаясь на месте. Дин никогда не видел его таким, и он чувствует укол беспокойства, который отчасти является обычным дополнением к апокалипсису в стиле «это-может-уничтожить-мир-поступили-ли-мы-правильно», и отчасти простой отцовской тревогой. У них непростые отношения, и Дин не гордится тем, как он обращался с Джеком, каким противоречивым и иногда жестоким он был с парнем. Но всё же Джек его ребёнок. И ребёнок Каса.       Джек — это всё, что осталось Дину от Каса, о чём Дин не может думать. Он не может думать и о том, как он был тем, что осталось Джону от Мэри, он и Сэм. Дин проделал героическую работу, вообще ни о чём не думая. В его голове повторяются все циклы, и ни один не побеждает, и не осталось любви для тех немногих, кто выжил.       Джек буквально гудит от всей этой силы, немного светясь, и это так чертовски много для маленького ребёнка, независимо от того, в каком он теле, и тревога Дина не уходит.       — Вы убьёте меня? Я и не представлял концовки, в которой могу проиграть. Но это, после всего, что я с вами сделал… — говорит Чак, и на его лице появляется улыбка. Он словно одурманен, больше похож на предвкушающего набожного человека в палатке целителя или на одного из фанатов самого Чака на конвенции, чем на Бога.       — Умереть от рук Сэма Винчестера, — говорит Чак, смотря на Сэма. У Дина мурашки ползут по коже от того, как Чак смотрит на его младшего брата — словно Сэм что-то, что принадлежит ему. Чак переводит взгляд на Дина, теперь его голос немного срывается. — Или Дина Винчестера, совершенного убийцы… Это великолепно.       Сэм и Дин смотрят друг на друга поверх распростёртого тела Чака. Они ведут безмолвный разговор, общаясь без слов, потому что, когда дело доходит до этого, им на самом деле не нужны слова. Сэм смотрит на Дина этими своими глазами, словно он всё ещё тот ребёнок, которого Дин пытался защитить всю свою жизнь. Сэм — мальчик, который оказался хорошим, чертовски хорошим, несмотря на свою сюжетную линию. Мальчик с кровью демона, который вступил в схватку с самим Дьяволом и победил, хотя и не должен был. Сэм, который так сильно старался снова и снова оставить эту жизнь. Но Дин, и, может быть, Чак за его спиной, но всё же в первую очередь Дин всегда затягивал его обратно.       В этом суть их жизни — Сэм был написан для неожиданного сюжетного поворота, он должен был перейти на тёмную историю, но он перевернул всё повествование. Дин был написан праведником, орудием неистовой славы, но он сказал «нет» этой роли, отверг её, как приглашение на выпускной бал.       Так могла бы закончиться их история, но Чак продолжил писать, продолжил наблюдать, продолжил вмешиваться. Он прописал Дину арку с переходом на тёмную сторону, но Сэм не смог смириться с этим, не смог видеть, во что превращается его брат, после того как он сам победил эту судьбу. Поэтому он почти уничтожил мир.       Это просто продолжалось и продолжалось, пока Сэм и Дин не запутались до невозможности, пока чёткие линии Рая и Ада не сплелись у их ног. Образ Сэма как мальчика с кровью демона перестал быть убедительным. И Дин уж точно не был праведником в эти дни. Их истории пересекли слишком много линий, пошли по слишком многим обходным путям и закончились здесь — всего двумя людьми, одним бывшим Всемогущим и тикающей энергетической бомбой внутри трёхлетнего ребёнка.       В любом случае, в этом нет никакой поэзии.       Есть только то, что должно быть сделано.       Дин смотрит в глаза Сэма, и история, которую он рассказывает себе, чтобы найти смысл в этом, в своих действиях, всё ещё состоит в том, что это его работа — присматривать за младшим братом. Что Дин не хочет, чтобы Сэму пришлось нести бремя убийства Бога, каким бы дерьмовым Творцом он ни был. Не так, как Дин всё ещё несёт на себе бремя смерти Джона.       Сэм видит решение на лице Дина, и его губы сурово сжимаются, но он кивает.       Дин вытаскивает надёжный, обыкновенный, совершенно человеческий пистолет из-за пояса джинсов, где он умудрился остаться даже после божественного избиения.       Чак смотрит на него, и даже когда он закрывает лицо дрожащими ладонями, в его глазах есть какое-то удовлетворение.       — Что ж, — думает Дин, снимая предохранитель и наводя пистолет на съёжившуюся перед ним фигуру. — Ну и что? Ну и что с того, что он прав? Я — совершенный убийца.       А затем он думает:       — Прости, Кас, — потому что он чувствует, что, возможно, доказывает сейчас, что Кас всё это время ошибался.       — Прощай, Чак, — говорит Дин.       Чак издает тихое хныканье, жалкое и человеческое. Палец Дина лежит на спусковом крючке, и он готов, остаётся меньше секунды до того, как он выпустит пулю и закончит всё это дерьмо, когда раздаётся внезапный шелестящий звук.       Все оглядываются.       И, конечно, это чертовски дурацкий Кастиэль, стоящий рядом с Джеком в своём чертовски дурацком плаще со своим чертовски дурацким лицом.       Дин чуть не стреляет в Чака от неожиданности. Его сердце, блядь, колотится так сильно, что ему кажется, будто у него аритмия или что-то в этом роде.       — Кас? — выдаёт Дин, повинуясь скорее чистому инстинкту, чем чему-то ещё. Он опускает пистолет и смотрит. Когда проходит момент первого шока, Дин понимает, что есть что-то не совсем… правильное в Касе.       Сердце Дина совершает сложный манёвр в груди, кажется, стремясь к тому, чтобы рухнуть в его живот.       Вокруг Каса гудит сила, не совсем такая как у Джека, но что-то глубокое, тёмное и почти знакомое. Дин воспринимает это постепенно, его глаза так жаждут видеть Каса, что сначала они пропускают различия.       На пальце Каса кольцо с блестящей белой поверхностью, и он держит в руке высокую чёрную косу.       — Кас — снова повторяет Дин, на этот раз со страхом. Он не может. Он не может сделать это. Он не может.       Чак тоже пялится на Каса. Как и все они. Глаза Чака расширяются, почти выпучиваются, удивление на его лице смешано с чем-то похожим на ярость.       — Ты! — рычит он. — Тебя даже нет в этой истории, твоя роль давно закончена! Почему ты не мёртв? Это всё не о тебе, никогда не было! Почему, во имя моего собственного проклятого имени, ты не мёртв?       Кас делает два шага вперёд.       — Хороший вопрос, — говорит он, его голос такой хриплый, он взмахивает косой Смерти по одной длинной траектории, отрубая голову Чака.       Последовавшее за этим молчание ошеломлённое, глубокое и более долгое, чем Дин может осознать.       Отсечённая голова Чака лежит в пыли, его лицо слегка обмякло в смерти, но намёк на удивление, ярость и страх всё ещё заметен в его застывшем выражении. Кровь густеет вместе с грязью у основания шеи, и Дин не задерживает надолго свой взгляд ни на голове, ни на кровоточащем обезглавленном теле.       Дин вроде как ждал, что случится что-то ещё, что голова Чака снова начнёт говорить, что Вселенная затрясётся и схлопнется после потери Создателя. Но ничего не происходит. Есть только тишина между ними четырьмя, стоящими вокруг трупа Бога.       — Кас? — на этот раз это Сэм. Его голос заставляет Дина оторвать взгляд от Чака. Когда он поднимает глаза, Кас смотрит на него. Его глаза слишком яркие, немного светящиеся, и его кожа так бледна. Но это всё ещё Кас.       — Я есть Смерть, разрушитель миров, — немного истерично думает Дин.       — Да, — говорит Кас, поворачиваясь к Сэму, выражение его лица нечитаемо.       А затем что-то всё-таки происходит, и это что-то, конечно же, Джек.       — Кастиэль, — говорит Джек. Он произносит это не так, как Дин или Сэм, не со смесью удивления, облегчения и, возможно, замешательства или страха. Джек произносит имя Каса почти как молитву. — Кастиэль, это слишком много. Я не могу… Я не могу…       Дин понимает, что теперь Джек не просто гудит от силы. Он тоже светится. Бело-золотой свет льётся из его тела, обрамляя его сиянием.       Кас шагает к Джеку с решительным выражением на лице, которое Дин слишком хорошо знает, и сердце Дина разбивается вдребезги.       — Нет. Кас!       Дин пытается дотянуться до него, но Сэм внезапно оказывается рядом, отталкивая Дина назад, крича: «Давай, беги!»       И это тоже самое, что было с Люцифером. Сэм тащит Дина назад, спотыкаясь, они путаются в своих ногах. Сэм пытается вывести их из потенциальной зоны взрыва, но в любом случае это бессмысленно. Если Джек взорвётся, у него будет достаточно энергии, чтобы уничтожить всю планету, так что Сэм должен был позволить Дину добраться до Каса до того…       Дин не может сделать это снова. Он знает, что не сможет смотреть, как Кас снова умирает. Он не переживёт эту потерю ещё один раз. Он скорее готов просто, блядь, умереть вместе с ним, он не может, он не может…       Кас замирает перед Джеком, а затем берёт его руку в свою, вкладывая косу и кольцо в ладонь парня. Джек моргает, глядя на своего избранного приёмного отца, и Кас кладёт руку ему на щёку, бормоча что-то слишком тихо, чтобы Дин мог услышать. Джек пристально смотрит в лицо Каса. Энергия, исходящая от него, теперь потрескивает, воздух вокруг них заряжен. Дин практически ощущает статику, волосы у него на затылке и на руках встают дыбом.       От руки Каса исходит свечение, белое, но немного опаловое, просто намёк на цвет, мерцающий в ярком свете. Он выливается из Каса в Джека, соединяясь с сиянием вокруг него. Джек задыхается, его голова откидывается назад, рука сжимает косу.       Странная сила, которую Дин ощущал вокруг Каса, кажется, перетекает в Джека, пока не исчезает полностью. Кас покачивается, а затем падает на землю.       Дин не осознаёт, что кричит его имя, но он слышит это в собственном голосе, чувствует руки Сэма, которые обнимают его, удерживая.       Дин не знает, мёртв ли Кас. Он не знает, мёртв ли Кас. Он не знает…       Джек запрокидывает голову назад. Сила, текущая в нём и вокруг него, теперь ощущается по-другому. И звучит по-другому, как будто что-то накапливается, воздух пульсирует с резонансом, приводящим к какофонии.       Джек широко раскидывает руки и на секунду отрывается от земли, паря там, как распятие, прежде чем закричать.       Уши Дина закладывает, и они начинают кровоточить. Сэм отпускает его, и они оба зажимают уши руками, как будто это может как-то помочь. Самое близкое к этому, что Дин когда-либо слышал, — это истинный голос Каса, который сотряс отель и разбил в нём все стёкла. Но этот звук, кажется, способен сотрясти саму ткань Вселенной.       Огромная волна силы прокатывается от Джека на конце его крика. Она опрокидывает Сэма и Дина, и они растягиваются в пыли друг рядом с другом. Волна распространяется в течение, по ощущениям, долгого времени, но, вероятно, проходят всего лишь секунды. Дин готовился к боли — готовился сгореть в этом толчке, что бы это ни было, — но это не больно. Он ощущает покалывание, более слабое, чем от удара током, это больше похоже на заряженный тёплый ветер, чем на что-либо иное, на штормовой ветер, достаточно сильный, чтобы удержать их прижатыми к земле.       Когда всё заканчивается, Дин встаёт на колени, чувствуя странное покалывание на коже. Сэм смотрит на него и пытается что-то сказать, но Дин не слышит его из-за звона в ушах. Дин качает головой, показывает на свои уши, и — спасибо Эйлин за то, что она была в их жизни — Сэм показывает жестами «К-А-С жив».       Дин резко поворачивает голову с именем Каса на своих губах, хотя он не может слышать свой собственный голос тоже. Кас сидит, прижав руку ко лбу, и смотрит на Джека.       И Джек…       У Дина болит голова, когда он смотрит на своего ребёнка, и ему требуется мгновение, чтобы всё осознать. Джек снова на земле. Он стоит ровно, слегка улыбаясь, и выглядит так же, как всегда, как трёхлетний нефилим в теле двадцатисемилетнего. С одной стороны, он — это он.       Но смотреть на Джека — это как смотреть на те картинки, когда ты расслабляешь свой разум или глаза или что-то такое, или когда ты смотришь на них под правильным углом, и видишь другую картинку под первой. Такой вид оптической иллюзии, который раньше завораживал Дина, когда он видел что-то подобное на задней стороне коробки с хлопьями или типа того.       Дин не может по-настоящему осознать то, что видит. Он почти уверен, что у Каса было бы объяснение этому — он уже пытался рассказать ему об истинных формах, свете и межпространственных существах. О том, как сам Кас одновременно существует в форме человека со внешностью Джимми Новака, которую знает Дин, и как создание из света, свёрнутое в измерениях за пределами его понимания. Больше внутри, или что-то в этом роде.       Возможно, именно это и происходит с Джеком. Потому что, с другой стороны, если Дин позволит своим глазам заглянуть мимо лица знакомого ему ребёнка, там будут и другие лица, другие формы тоже. Не имеет смысла говорить, что Джек разделён на троих, потому что в то же время он — один человек. Но есть Джек — и есть чернокожая женщина с тонкой золотой короной поверх ореола чёрных кудрей, с улыбкой, которая могла бы разрезать кожу, и есть мужчина с Ближнего Востока с печальными карими глазами и мягкими каштановыми кудрями до плеч, которые выбиваются из-под чёрной кипы. Все трое существуют одновременно, как одно целое, как триада в одном измерении, видимая в зависимости от того, как Дин наклоняет голову.       За ними есть ещё один набор из трёх лиц, но эти… Во-первых, они более призрачны. Все они сделаны из бело-серого света, как будто то измерение, в котором они действительно существуют, менее материально, чем мир, который понимает Дин. Эти головы явно не человеческие.       Первая голова — койота. Вторая — львицы. Третья — ягнёнка.       Дин смутно припоминает, как Захария однажды сказал ему, что на Небесах у него три лица, одно из которых — лев. В то время он не придал этому особого значения. Теперь он задаётся вопросом, было ли даже у Захарии такое же прекрасное лицо, как у них, как у живого света.       Есть ещё один слой, и в голове у Дина стучит, когда он пытается воспринять эту информацию без чёткого разъяснения, чтобы понять, что он видит, там есть ещё три лица, мигающие в пространстве и времени вокруг них. Сердце Дина пропускает удар. Его желудок скручивается, а рука сжимается вокруг пустоты. Он больше не держит в руке пистолет, что, наверное, к лучшему.       Потому что последние три головы в этой космической зеркальной оптической иллюзии принадлежат Чаку, Амаре и Смерти.       Это Смерть, которого помнит Дин, — древнее космическое существо, которое ужаснуло его больше, чем любое другое чудовище. Смерть, всадник, существо, которое старо, как Вселенная, человек с впалыми щеками, который сказал Дину, что в конце концов он пожнёт и Бога тоже.       Дыхание Дина учащается. Он усиленно моргает, и это снова Джек. В глазах парня словно есть колодец, который притягивает Дина — точка, в которой, если он смотрит слишком долго, изображения снова начинают меняться, и Дину кажется, что он падает.       Джек смотрит на Дина и Сэма и что-то говорит. Дин указывает на уши, пока Сэм жестами показывает слова, которых Дин не знает.       Джек хмурится и взмахивает рукой, и весь звук окружающего их мира возвращается.       — Джек? — спрашивает Сэм осторожно, почти с благоговением.       Пока он не заговорил, Дин не осознавал, что все они всё ещё стоят на коленях, и будь он проклят, если встанет на колени перед каким-либо Богом.       Ну, ладно.       Он вставал на колени перед Касом однажды, когда тот ненадолго становился Богом. Но тогда у него были смягчающие обстоятельства.       Дин с трудом поднимается на ноги. Он чувствует тяжесть. Старость. Он вторит Сэму.       — Джек?       — Это я, — Джек встречается глазами с Дином, и Дин отводит взгляд. Вместо этого он смотрит на Каса, который кажется немного ошеломлённым, но без видимых травм. Кас смотрит на него в ответ и кивает, отвечая на молчаливую мольбу Дина о том, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке.       — Ты уверен, приятель? — говорит Дин Джеку. Его бравада кажется бессмысленной, но, чёрт возьми, это выше его сил.       Не-совсем-Джек снова улыбается.       — Да, — отвечает он. — Я — это я.       — Но ты… ты и Он тоже, да? — Сэм с усилием поднимается на ноги, хватаясь за запястье Дина для опоры. Он крепко сжимает его запястье, прежде чем отпустить.       Джек пожимает плечами. Он выглядит немного смущённым. Всё ещё их ребёнок, если Дин не слишком пристально смотрит ему в глаза.       — Я всё ещё Джек. Но мы… все мы, вместе, мы обрели покой. Так, как и должно быть, как было в самом начале, до всего и вся.       — Что это значит, Джек? — голос Сэма на удивление ровный.       В голову Дина приходит более пугающий, насущный вопрос.       — Что ты сделал со всей этой силой, Джек? Что это было?       — Слово, — говорит Кас с земли. Похоже, он не собирается подниматься на ноги. Он всё ещё стоит на коленях в грязи, выглядя более растрёпанным, чем обычно, с немного затуманенными глазами. Он также, как и они, смотрит на своего приёмного сына с некоторой долей благоговейного трепета, что является каким-то новым выражением на его лице. — Ты… ты молвил Имя Бога.       Джек пристально смотрит на него, и Дин задаётся вопросом, что видит Кас, когда смотрит на его мельтешащие лица. Если Кас способен удерживать все эти формы вместе в одной, если только человеческий мозг не может постичь такого рода межпространственное существование.       — Да, — говорит Джек. — Это показалось мне самым простым способом восстановить равновесие — вернуть творение во Вселенную, как и было изначально. Было ли это слишком драматично?       Кас слегка улыбается.       — Я бы сказал, трогательно.       — Имя Бога? — говорит Сэм. Дин испытывает облегчение от того, что его брат кажется таким же растерянным, как и он сам. — Но, что… Я имею в виду, это настоящее имя Чака или что-то в этом роде? Что это значит?       Кас качает головой, теперь смотря на Дина и Сэма, и между его бровями снова появляется морщинка. Что-то происходит с сердцем Дина из-за всего этого адреналина, переполняющего его. Это что-то быстрое и болезненное, и Дин хочет оказаться рядом с Касом прямо сейчас и убедиться, что этот придурок действительно реален, действительно жив, действительно здесь.       — Это невозможно перевести, — говорит Кас. — Не на английский. Не на любой другой человеческий язык. Даже не на енохианский, хотя он является ближайшим его производным. Имя Бога, это не… Помните первую строку Евангелия от Иоанна? В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог? Имя Бога, Слово, даже ангелы не могут это произнести. Это не Бог, как Чак, как существо. Это Бог… — Кас запинается, растерянно взмахивая рукой.       — Вселенная, — подсказывает Джек. — Творение. Разрушение. Смерть. Уроборос. Бесконечность существования.       Возможно, это говорит не Джек, не совсем. Это не совсем похоже на его слова. Дин чувствует, как по спине пробегает дрожь.       — Вы собирались убить Бога, но теперь вы знаете, что Чак, эта концепция Бога как божества, был, есть и будет лишь одним из изначальных сущностей, существующих во Вселенной. Именно их — наше — расщепление в самом начале вызвало Большой взрыв, из которого возникло всё сущее. И именно наше Имя снова объединяет нас вместе в этом сосуде; Бесконечный Свет, Место, Имя, Великое Я, Начало и Конец, — не-совсем-Джек переводит взгляд с Дина на Сэма, а затем на Каса.       — Понимаете? Вы понимаете теперь, почему так опасно было ангелам познавать человеческую любовь? Почему дети, плоды этой любви, были запрещены Чаком и так сильно пугали его? Чак, Амара и Смерть — вместе они могли бы существовать как одно целое, но это была бы вечная борьба за власть. Но благодать и душа вместе, сила ангела в человеческом теле, это то, что ближе всего к самому Слову, мы могли бы снова существовать как одно и многое, смягчённые другими, связанные нашими собственными творениями, производными от нашего собственного Имени. Все космические сущности связаны во всё, как и должно быть.       — Всё, кроме Пустоты, которая наполняет вакуум, сжатие света. Она существует только благодаря механике квантовой суперпозиции. Она является актом небытия перед лицом существования, условной пустотой, определяемой только в противопоставлении.       Это слишком много для понимания Дина.       — Что? — говорит Дин.       Сэм дотрагивается до предплечья Дина, привычка, которая у него появилась из-за общения с Эйлин.       — Значит, вы были одним в самом начале? И… и вы снова…?       Не-совсем-Джек кивает.       — Одно и многое.       — И переплетение человеческой души и ангельской благодати… сохранит это навечно?       Джек наклоняет голову, так похожий на Каса, такой знакомый. Сердце и внутренности Дина, или что там у него внутри в моменты полного отчаяния, сжимаются. Его голова немного кружится, и он чувствует себя как ребёнок, которого бросили в самую глубокую часть бассейна — всё это философское, или теологическое, или… или онтологическое дерьмо просто за гранью его понимания. Он чувствует себя так же, как во время первого апокалипсиса, когда он был просто человеком, оказавшимся среди ангелов и демонов, втянутым в космическую войну, которую он никогда не хотел.       Кас всё ещё не поднялся на ноги, и Дин начинает волноваться, что, возможно, это из-за того, что он просто не может. Осталось ещё много вопросов без ответа, например, как Кас стал Смертью, и кем он является сейчас, но все они кажутся настолько незначительными и второстепенными по сравнению с вопросом о Боге. Боге, как о чём-то ином нежели божество.       — Вы неправильно поняли, — тихо говорит Кас. Теперь он звучит немного грустно. — Вся сила, которую вы вложили в Джека, вся энергия, которую он только что выпустил наружу… Она не создаётся и не разрушается, вы знаете это. Джек, Бог, все они, они сейчас столько же во всей Земле, сколько и в этом теле.       Ответная улыбка Джека отражает печальное выражение лица Каса.       — Я есть, — снова говорит он. — И был. И буду вновь.       — Ты… во всём? — говорит Сэм, его нерешительность превращает эту фразу в вопрос. Дин сейчас безумно благодарен большому умному мозгу Сэма. Его руки сжимаются в кулаки, готовясь к следующему препятствию, к следующей угрозе. Он так устал от этого чувства постоянного ожидания чего-то плохого, застрявшего у него в груди.       — Я есть всё, — спокойно поправляет Джек. — Я есть энергия, Сэм. Я теку через Вселенную, бесконечную и расширяющуюся, и я — всё это, везде, всегда.       — И что ты собираешься делать? — говорит Дин сквозь сжатые зубы. — Если ты и Чак тоже…       Дин замолкает, когда Джек качает головой, глубокая печаль появляется в этих меняющихся, пугающих глазах. Дин мельком видит мужчину с кипой и львицу, прежде чем перевести взгляд на щёку Джека.       — Я всё ещё Джек, и я очень сожалею о том, что произошло с вами, со всеми вами. С нами. Чак сам по себе был жесток и своенравен, он зашёл слишком далеко в своей истории. Он написал рассказ и не смог смириться с необходимостью отпустить его, как властный родитель, душащий своего ребёнка, когда он становится кем-то большим, нежели просто его творением. Вы знаете, что история заканчивается в том месте, которое необходимо повествованию. Нет никаких счастливых концов — есть просто точка, в которой автор оставляет свою историю в руках персонажей и читателей, — Джек вздыхает, этот звук полон невыносимой старости и тяжести.       — Чак был слишком поглощён своим писательством. Он потерял баланс. Но вместе… мы в равновесии. Не жестокие, не великодушные. Я, то есть мы, исправим все ошибки Чака и растворимся в притяжении Вселенной. Я есть всё, и так и должно быть. Поймите, я не уничтожу миры, созданные Чаком, я не уничтожу великие и ужасные вещи, которые человечество создало само по себе. С технической точки зрения, человечество, возможно, было самой большой ошибкой Чака. Это большее, чем сумма его творений — честно говоря, он понятия не имел, что делает. Поэтому я не буду отменять больше, чем это необходимо. И когда всё будет сделано, я просто буду. И этого будет достаточно.       Наступает тишина.       Все четверо смотрят друг на друга. Глаза Сэма широко раскрыты, его волосы развеваются на ветру, пятно грязи застыло на его правой щеке. Кас изнурён, он пристально смотрит со странным благоговением на своего сына, превратившегося во всемогущую силу энергии и законов природы. Джек благосклонно смотрит на них, давая им время всё осмыслить. Кулаки Дина всё ещё сжаты, и он, чёрт побери, больше не знает, во что верить.       — Прежде чем я уйду, — говорит Джек. — Я бы хотел… Я бы хотел сделать что-то для вас. Дар для каждого из вас. Как в той истории, которую ты читал мне, Сэм. О рыцарях короля Артура, которые отправились в поход и получили по желанию от Владычицы Озера. Ты помнишь?       — Я… — Сэм выглядит испуганным, его голос срывается. Он прочищает горло. — Я помню, Джек.       Джек улыбается, и это снова непринуждённая улыбка их ребёнка.       — Мы все согласны, — говорит он, как будто сообщает решение группы по поводу какого-то школьного проекта. — Вы более чем заслужили это. И это традиция согласно всем правилам повествования. Так что только в этот раз. В ваши жизни вмешивались больше, чем в жизни любых других живых существ. Поэтому только один раз вы сами можете повлиять на повествование.       Джек лучезарно улыбается им — маленький ребёнок, космическое божество и первозданный источник энергии одновременно.       — Итак, что это будет?       Кас, Дин и Сэм переглядываются. Сэм первым берёт себя в руки, выпрямляет спину и твёрдо говорит:       — Верни всех обратно. Не только здесь, но и в других мирах.       Джек нетерпеливо взмахивает рукой.       — О, я уже сделал это. Или наше Имя сделало. Попроси что-нибудь ещё.       Сэм моргает. Он смотрит на Дина, в его взгляде больше нет той решительности. В его глазах вопрос, и Дин не совсем уверен, какой ответ он даёт, когда кивает головой.       Сэм делает глубокий вдох и снова оборачивается к Джеку.       — Ладно. Хорошо. Тогда я хочу, чтобы врата Ада были закрыты навсегда, со всеми демонами внутри. Раньше единственными демонами на Земле были те, которых призывали, до того… ну, до Азазеля и первых врат. Так закрой их снова, как должны были закрыть Испытания.       Выражение лица Джека непроницаемо.       — Ты уверен? — спрашивает он, без намёка на то, считает ли новый конгломерат первозданных существ эту просьбу хорошей или нет.       Сэм кивает, сжав губы.       — Да.       Джек на мгновение закрывает глаза. Случается какой-то толчок давления, которое Дин ощущает в ушах и в районе лба. Когда Джек снова открывает глаза, он выжидающе смотрит на Дина.       Дин всё ещё ощущает во рту железный привкус крови. Его сердце сильно бьётся. Это самая странная битва, в которой он когда-либо участвовал, и он думает, что в кои-то веки она действительно может закончиться словами. Он сглатывает и не даёт себе посмотреть на Каса, когда говорит.       — Закрой врата Небес. Те же условия, со всеми ангелами внутри. Кроме Каса, — быстро добавляет Дин. — Если Кас захочет остаться.       Выражение лица Джека остаётся совершенно пустым.       — Ты уверен?       Дин кивает. Джек снова закрывает глаза. Снова происходит то же самое повышение атмосферного давления. Всё заканчивается так же быстро, как и до этого.       Джек поворачивается к Касу, его лицо немного смягчается.       — А ты, Кастиэль?       Кас выглядит удивлённым.       — Я? Я не…       — Кастиэль, — говорит Джек, наклоняясь, чтобы коснуться лица Каса кончиками пальцев. — Ты — наш отец, сын, и, возможно, даже святой дух, — губы Джека дёргаются в улыбке. — Конечно, ты. Позволь мне сделать для тебя что-то в благодарность за всё, что ты дал мне.       На этот раз Кас не улыбается в ответ.       — Я полагаю, мы не можем вернуть тебя… Джека?       Джек качает головой. В его голосе звучит что-то очень близкое к сожалению.       — Ты знаешь, что я не могу этого сделать. Я в порядке, Кастиэль. Я обещаю тебе это. Но я не могу отделить себя, не отпустив остальных, и я не стану этого делать. Это то, что я должен был сделать, я — земной эквивалент Чака, его равновесие. Как Царица Савская для Амары. Как Иешуа для Смерти. Либо все мы, либо никто из нас.       Сэм резко вздыхает рядом с Дином. Имена Царица Савская и Иешуа кажутся ему знакомыми, но ему не нужно точно помнить их значения, чтобы понимать, что это, должно быть, другие лица того же плана, что и Джек, чтобы понимать, что так или иначе они должны быть, или были, или, возможно, когда-нибудь будут другими нефилимами.       — Тогда я… Я не… — Кас снова поворачивается, чтобы неуверенно посмотреть на Сэма и Дина.       — Кас, просто попроси о чём-нибудь, чего ты хочешь, — мягко говорит Сэм. — Ты заслужил это.       Глаза Каса встречаются с глазами Дина, изучая его лицо, как будто он спрашивает разрешения. Дин не знает, что происходит с его лицом, но надеется, что ему удаётся сохранить свою жалкую мольбу при себе. Он тоже кивает, подавляя свой собственный эгоистичный страх.       Плечи Каса немного расслабляются, и он поворачивается обратно к Джеку. Дин игнорирует детское желание закрыть глаза. Он уверен, что Кас попросит его вернуть свою благодать, чтобы полностью восстановить силы. А Дин только что попросил закрыть Небесные врата. И он совсем не уверен, что Кас хотел бы стать единственным ангелом, навечно оставленным не у дел.       — Я хочу, — начинает Кас и замолкает. Его голос звучит настолько тихо, что Дину приходится напрячься, чтобы расслышать его слова. — Я хочу быть человеком. Полностью человеком. Навсегда, жить и умереть однажды.       Джек не выказывает никакого удивления по поводу этой просьбы. Его реакция так же нейтральна, как и раньше.       — Ты уверен? — снова повторяет он без осуждения в голосе.       Кас кивает.       — Да.       — Значит так тому и быть, — говорит Джек, взмахивая рукой.       Кас моргает. Он смотрит на свои руки, слегка нахмурив брови, но в остальном он не выглядит встревоженным или изменившимся.       — Я любил вас. Всех вас, — обращается к ним Джек. Он отступает назад. На его лице снова появляется лёгкая улыбка. — Я не думаю, что мы увидимся с вами снова на этом уровне существования, но, может быть, для вас будет некоторым утешением знать, что моя любовь к вам вплетена в саму ткань Вселенной.       — Джек… — Сэм ничего не добавляет. Кажется, он борется с тем же запутанным клубком эмоций, что и Дин.       Дин наконец расслабляет кулаки.       — Ты будешь в порядке, Джек? Ты… обретёшь покой?       Улыбка Джека — как закатное солнце, что-то нежное и угасающее. И Дин знает, просто знает, что их ребёнок всё ещё там. Его сердце словно разбивается, но и исцеляется тоже.       — Я в равновесии, — говорит Джек. — Я такой, каким должен быть. Это что-то вроде покоя, не так ли?       Не то чтобы у Дина был ответ на этот вопрос, но в любом случае этот вопрос скорее риторический. Джек просто улыбается чуть шире, закрывает глаза, раскидывает руки и… исчезает.              Дин выжидает добрых пять секунд, прежде чем сделать глубокий судорожный вдох и повернуться к Касу.       — Ты сволочь, — вырывается у Дина. Сэм смотрит на него с тревогой и пытается протянуть руку, чтобы остановить Дина от яростного нападения на Каса, но Дин отталкивает её. Он бросается вперёд, падает на колени перед Касом и хватает его за плащ, встряхивая с каждым словом.       — Никогда. Больше. Не. Оставляй. Меня, — Дин переполнен страхом, гневом, горем, замешательством, облегчением, всем этим, слишком многим сразу. — Ты слышишь меня, тупой сукин сын?       — Хорошо, — ошеломлённо говорит Кас. Его руки обхватывают запястья Дина. — Не оставлю.       Дин издаёт приглушённый стон и буквально врезается своим ртом в рот Каса. Это отчаянный поцелуй. Поцелуй в стиле конца света. Поцелуй в стиле кто-то из нас снова вернулся из мёртвых. И только в этот момент Дин понимает, что только так они и целуются.       — Парни… — в голосе Сэма слышится страдание.       Дин не отстраняется, просто показывает средний палец своему младшему брату и чувствует улыбку Каса на своих губах.              После того, как на пути обратно они останавливаются, чтобы подобрать Эйлин, которая отчаянно написывала им и пыталась связаться с ними по всем возможным телефонам, после раунда крепких напитков, запутанных разговоров и затянутых теологических объяснений Каса, после того, как они ложатся спать, просто не зная чем ещё себя занять, после всего этого Дин долго лежит без сна.       — Эй, Кас? — говорит Дин, наверное, в пятый раз за последний час.       — Мм? — отвечает Кас, не открывая глаз.       Дин совершенно не хочет спать. Он полон странной энергии. Это что-то среднее между тревогой и головокружением.       — Что теперь?       — Мм?       — Я имею в виду… Ни Ада. Ни Небес. Каким-то образом мы все всё ещё живы. Ты человек. Что нам теперь делать? Без демонов, ангелов и апокалипсисов. Думаешь, мир будет в порядке, если мы… Не знаю… Притормозим?       — Мм.       — Кас?       — Дин, я не спал в течение многих лет. И сейчас мне бы очень хотелось немного поспать.       Дин качает головой, утыкаясь носом в грудь Каса.       — Тебе не нужно было спать в течение многих лет.       — Я бы всё равно хотел наверстать упущенное.       — Да брось. Скажи мне, о чём ты думаешь.       — Я думаю о том, чтобы наконец заснуть.       — Теперь, когда ты человек и застрял с нами, — говорит Дин, чувствуя что-то вроде лёгкого трепета внизу живота. — Думаешь, тебе всё ещё захочется быть рядом, когда я стану старым, толстым и начну жаловаться на свои колени?       Кас вздыхает, по крайней мере, в пятый раз за последний час. Его лицо покоится на макушке Дина.       — Да, Дин, — говорит он. — В конце концов, это было бы откровенно удивительно наблюдать за тем, как ты стареешь. У меня нет никаких негативных человеческих ассоциаций, связанных с весом тела, кроме того, я был бы рад видеть, что ты позволяешь себе быть более мягким. И ты уже и так постоянно жалуешься на свои колени. А теперь, пожалуйста, мы можем поспать?       Дин молчит около минуты, обдумывая это. В его мозгу открывается целый поток возможностей. У него слегка кружится голова. Может быть, это шок.       Они не мертвы. Кас вернулся. Кас здесь, с ним — человечный, надёжный, тёплый и реальный.       — Эй, Кас?       — Нет.       — Ну же.       — Дин, — Кас неожиданно толкает Дина, прижимая его к матрасу и удерживая за запястья, его голос звучит как тихое рычание. — Мне нужно трахнуть тебя, чтобы ты заснул?       Дин тяжело сглатывает, становясь мягким и послушным в руках Каса. Тепло клубится у него в животе, и Кас, говорящий так, удерживающий его так, всегда заводил его. Но Дин на грани, и он даже не знает, над какой пропастью балансирует, но он знает, что это плохая идея — заниматься сексом, когда он в таком состоянии. Это слишком рискованно.       — Нет, — кротко отвечает Дин. — Нет. Я буду в порядке.       Кас фыркает и отпускает его. Плюхаясь обратно, он поворачивается к Дину спиной.       Это мелочь, но Дин чувствует, как падает. Он близок к тому, чтобы сорваться с этого края, его мысли готовятся мчаться по рваным кругам при малейшем намёке на то, что Кас отстраняется от него, когда рука Каса находит его руку и тянет её к себе на бедро.       Дин двигается вперёд, пока они не оказываются вжаты друг в друга должным образом. Он прижимает Каса к своей груди и думает о том, что даже теперь, Кас понимает его слишком хорошо. Он позволяет Дину держать себя, даёт Дину работу по обеспечению безопасности Каса в своих объятиях.       — Я люблю тебя, — говорит Кас, его пальцы переплетаются с пальцами Дина там, где их руки лежат между его рёбрами. — Я нуждаюсь в тебе, я хочу тебя, и я не оставлю тебя. И я буду говорить тебе всё это каждый день до конца наших жизней, если ты позволишь нам сейчас заснуть.       Дин прижимается носом к изгибу шеи Каса, чувствуя тепло его тела. Головокружительная тревога покидает его, когда он выдыхает в кожу Каса.       — Думал, что, став человеком, ты больше не сможешь читать мои мысли, — шепчет Дин.       Кас сжимает его пальцы.       — В этом нет необходимости. Ты думаешь слишком громко.       Дин издаёт слабый дрожащий смешок и закрывает глаза. В комнате тихо и спокойно. Темно. Здесь только он, Кас и тень не предопределённого будущего.       — Я люблю тебя, — бормочет Дин в кожу Каса. — То, как ты… Что ты сделал до того, как… ушёл. Это… Я чувствую к тебе то же самое.       Кас довольно вздыхает и снова прижимается к нему. Он поднимает их руки и целует костяшки пальцев Дина.       — Даже лучше, чем в мечтах.       Дин улыбается в изгиб его шеи, крепко обнимая, и, наконец, засыпает.