You want it darker?

2021-2023

      Сэм изо всех сил старается не думать об этом как о каком-то предзнаменовании, потому что именно сегодня годовщина смерти Чака, когда Эйлин поворачивается к нему по дороге из Вайоминга, где они провели целый день, в основном рубя дрова, потому что Дин выгнал их из кухни, и говорит, широко раскрыв глаза:       — Боже, Сэм, я думаю, что беременна.       Они останавливаются у круглосуточного магазина на заправке, а когда возвращаются в свой маленький домик в Колорадо, тест за $7.99 в руке Эйлин становится розовым.       Сэм утыкается лицом в живот девушки и всхлипывает. Она гладит его по волосам и издаёт тихие успокаивающие звуки, которые сама не может слышать.       Сэм шепчет ей в живот: «Прости, прости». И если она и чувствует, как шевелятся его губы, она не просит его повторить.              Когда Сэм был маленьким, он хотел собаку. Его недолгая дружба с Такером Уордом в четвёртом классе, вероятно, была первопричиной этого, хотя у него есть какие-то смутные воспоминания о том, что, когда он был совсем маленьким, у него была плюшевая собачка. Он не помнит, что с ней случилось, возможно, она просто затерялась где-нибудь в одной из комнат мотелей. У Такера был ротвейлер по имени Джина, который сначала немного напугал Сэма, но в итоге оказался самой милой собакой на свете. Она облизывала лицо Сэма каждый раз, когда он заходил к Такеру в гости после школы, и всегда была не прочь поваляться рядом с парнями, пока они делали уроки или смотрели фильмы в гостиной Уордов.       Дину, когда он заехал за Сэмом, Джина совсем не понравилась, хотя Сэм знал, что это из-за того, что у брата просто не было времени, чтобы получше её узнать.       — Можно нам завести собаку? — умолял Сэм, когда они с Дином возвращались в какой-то дерьмовый номер мотеля, который был их временным пристанищем на тот момент. — Она могла бы путешествовать с нами, я бы тренировал её… я мог бы даже охотиться с ней!       Дин фыркнул.       — Ты с ума сошёл? Думаешь, папа пустил бы собаку в Импалу? Ни за что в жизни, приятель. Тем более, чем бы ты её кормил?       Сэм замолчал, услышав последний аргумент. Воровать он не любил, и он не был достаточно взрослым, чтобы браться за все те странные работы, которые находил Дин, или чтобы мухлевать в бильярд и карты, как Дин его учил. В его десять четырнадцатилетний Дин казался ему уже совсем взрослым. Или, возможно, дело было просто в том, что он всё ещё боготворил Дина вне зависимости от его возраста. К тому времени Сэм уже достаточно разбирался в концепции денег, чтобы понимать, что у них их особо и не было. Он понимал, что иногда отец оставлял им недостаточно денег для двух мальчиков, и что Дину всегда приходилось находить какие-то способы, чтобы покрыть их расходы. Чем старше Сэм становился, тем больше он понимал, что не знал, каким образом Дин умудрялся делать это все эти годы. По правде говоря, он не был уверен, что хотел знать.       В итоге Сэм так никогда и не заговорил о собаке в присутствии Джона. Он знал, что это бессмысленно. Вместо этого он мечтал о том, что они сбегут, только он и Дин, и дорога, и их верный друг — пёс по имени Косточка или Клык или что-то в этом роде. Может быть, они бы охотились, а, может быть, просто бы жили своими жизнями. Сэм не понимал, почему Дин не мог видеть, насколько лучше им бы было только вдвоём. В любом случае большую часть времени они и так всегда были только вдвоём, одни, но каким-то образом всё ещё под контролем отца.       Однажды, когда Сэм сбежал в Аризоне, он нашёл бездомную собаку и забрал её с собой в заброшенный дом. Было жарко, начало лета, кондиционера не было, но воду всё ещё не отключили, и он умудрился взломать счётчик и установить вентилятор для себя и Косточки. Это был его самый долгий побег. После он лишь изредка проводил ночи, слоняясь по улицам какого-нибудь дерьмового городка, на окраине которого они остановились в очередной раз, пытаясь успокоить гнев, растущий в груди.       Что-то плохое случилось во Флагстаффе. Даже тогда Сэм не был глупым. Он был погружён в себя, зол и ненавидел весь мир за его несправедливость, но в конце концов он заметил, что Дин на какое-то время просто замолчал. Воспоминания Сэма об этом размыты, но он знает, что это случилось в тот же год, когда отец бросил Дина в приюте для несовершеннолетних, и, возможно, одно привело к другому, но он также почти уверен, что месяцы молчания Дина последовали сразу за тем его побегом.       Это ещё одна вещь, о которой они не говорят. Как в течение нескольких месяцев Дин отвечал только на прямые вопросы Джона, почти не разговаривал с Сэмом, проводил много времени, просто уставившись пустым взглядом в пространство и натягивая самоуверенную улыбку, когда люди смотрели на него. Молчание Дина заставило Сэма стать громче, злее, чувствовать себя ещё более одиноким и загнанным в ловушку.       Чем дольше Сэм думает об этом, тем больше он понимает, скольким обязан Дину.       Перед тем как неохотно вернуться к Дину с Джоном, Сэм завёз Косточку в приют. Он чуть не расплакался, оставляя там собаку, но он знал, что если бы взял её с собой, то с большой вероятностью её постигла бы в разы худшая участь от рук Джона Винчестера.       В колледже Сэм подумывал о том, чтобы попробовать снова, но он был слишком занят учёбой и своей странной, но замечательной общественной жизнью, чтобы заботиться о животном. Позже, когда у них с Джесс начались серьёзные отношения, они говорили о покупке дома, о кошке из приюта. Они говорили о свадьбе и даже о детях в будущем.       Но всё сгорело в огне, как это всегда случалось с Винчестерами, и, помимо того короткого года, который он провёл с Амелией и её собакой, Сэм спрятал мысли о заботе о чём-то маленьком и беспомощном в самый дальний уголок своего сознания. Он почти уверен, что если бы в последние несколько лет попытался завести себе хотя бы кактус, Чак убил бы его просто ради драмы.       Но сейчас…       Сэм стучит в дверь фермерского дома в Вайоминге на следующий день после годовщины победы над Чаком. До него сразу же доносится лай и стук когтей по деревянному полу, за которым следует голос Дина, кричащий что-то неразборчивое. Дину требуется минута, чтобы приоткрыть дверь, ногой отпихивая в сторону одну из собак. В одной руке у него кухонное полотенце, а другая спрятана за спину, где, как знает Сэм, он всё ещё держит пистолет. Дин перебрасывает полотенце через плечо, когда видит, что это Сэм, и распахивает дверь с таким знакомым беспокойством на лице.       — Эй, Сэм, что случилось?       Сэм смотрит на своего старшего брата, стоящего в дверях дома, которого он никогда даже не мог позволить себе хотеть, и его плечи почти расслаблены. Дин… справляется. Честно говоря, даже лучше, чем Сэм мог предсказать. Это был приятный и беспрецедентный сюрприз, когда Дин отказался от пива в начале октября и грубо сказал Сэму, что уже несколько недель трезв. У Сэма есть смутное подозрение, что такой поворот событий как-то связан с Касом и, вполне возможно, с каким-то ультиматумом, касающимся их сексуальной жизни. В конце концов, Сэм знает своего брата.       Учитывая все обстоятельства, Дин в эти дни выглядит лучше. Возможно, всё ещё уставшим, но по-человеческим меркам, а не в отчаянном и неустойчивом состоянии утраты. Они с Касом держались особняком с тех пор, как переехали в сельскую местность Вайоминга. Летом Дин построил для Каса оранжерею, и Касу удалось разбить впечатляющий сад, который он укрывает на зиму. Также они обзавелись тремя собаками — помесью немецкой овчарки, дворняжкой с жёсткой шерстью, у которой не хватает половины уха, и бордер-колли, которая пытается пасти каждого, кто, по её мнению, забредает слишком далеко от дома, когда они проводят время снаружи.       Дин искал собаку, которую они нашли во время борьбы с Чаком, ту, которую он назвал Чудом, но, естественно, оказалось, что собака принадлежала кому-то, кто исчез в те несколько ужасных дней на Земле. Сэм тогда подумал, что ему, возможно, придётся помешать Дину выкрасть её, но Дин отпустил эту ситуацию довольно легко. Однако, видимо, какой-то переключатель щёлкнул в его голове, или же он просто потакал Касу, потому что им не потребовалось много времени, чтобы обзавестись своей собственной маленькой стаей.       Сэм не может не задуматься о таком повороте их судьбы: как Дин, его опекун, тот, кто всегда так хорошо ладил с детьми, кто вырастил Сэма и явно был бы не против ещё одного шанса завести ребёнка, в итоге завёл себе собак, которых всегда хотел Сэм, пока сам Сэм…       Сэм смотрит на своего старшего брата, на единственную, настоящую и такую запутанную отцовскую фигуру в своей жизни, и его глаза наполняются слезами.       Дин мгновенно напрягается. Он открывает дверь до конца, и собаки выбегают наружу, виляя хвостами. Жилистая дворняга Сорняк подпрыгивает и ставит лапы на бёдра Сэма, радостно пытаясь лизнуть его лицо.       — Сорняк! Фу! Фу, глупая собака, — говорит Дин, пытаясь коленом оттолкнуть собаку с дороги.       Сэм влажно смеётся, слёзы всё ещё текут по его щекам, когда он наклоняется, чтобы почесать Сорняка за ушами. Он виляет хвостом и заливается радостным лаем.       — Сэмми? Что случилось? Ты в порядке? Эйлин…?       Сэм шмыгает носом, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Собаки мельтешат вокруг его ног, и это всегда приятно, когда тебя встречают с такой любовью и энтузиазмом. Может быть, Сэму и Эйлин всё-таки стоит завести собаку? В качестве практики, так сказать.       — Я… это… все в порядке. Мне просто нужно… Мне нужно поговорить с тобой.       Дин хмурится, но отходит, чтобы пропустить его в дом.       — Давай, проходи.       Дин свистит, и собаки следуют за ними внутрь. В фермерском доме прохладно, но не холодно. Теперь здесь есть удобный мягкий диван, заваленный подушками и одеялами, в которые любит кутаться Кас, ковёр перед камином, несколько фотографий в рамках на каминной полке. Кофейный столик завален книгами и несколькими журналами — в основном по садоводству, но также там есть несколько журналов Дина об автомобилях. Ещё большим количеством книг набиты уже переполненные книжные шкафы. Телевизор с плоским экраном висит на стене над шкафом, полным DVD-дисков.       Это уютное место. За последние несколько месяцев Сэм провёл здесь довольно много времени, помогая Дину с ремонтом и оранжереей. Кас помогал в начале, но потом он сломал большой палец молотком, и Дин, как и следовало ожидать, вышел из себя и запретил ему заниматься чем-либо более опасным, чем покраска. Сэм наблюдал за этой сценой и мог сказать, что и в этом Кас потакал Дину.       Дин ведёт их на кухню, совмещённую с гостиной, и указывает рукой на круглый кухонный стол, пока сам тянется за банкой и кидает каждой из собак по угощению.       — Где Кас? — спрашивает Сэм, наконец беря под контроль свои всхлипывания.       Дин фыркает.       — В оранжерее, читает своим растениям. Хочешь кофе или ещё чего?       — Да, — говорит Сэм, потому что он привык к тому, что подобные разговоры проходят за пивом, и так легче, когда есть чем занять свои руки. Также он знает, что Дину легче, когда он чувствует, что может сделать для него что-то осязаемое.       У Дина уже сварен кофе, и он наполняет две кружки, добавляя сливки в одну и соевое молоко, которое он неохотно держит в холодильнике для Сэма, в другую, и садится на стул рядом с Сэмом.       Сэм берёт кружку и обнимает её ладонями. Тепло обжигает его кожу, и он чувствует, как Эрп — бордер-колли — обнюхивает его лодыжки. В фермерском доме никогда не бывает тихо; всегда есть звуки трёх собак, перемещающихся по комнатам, дом сам по себе благодушно поскрипывает, ветер с гор заставляет старые балки и деревья одинаково стонать. Сэм находит это успокаивающим. Какое-то время он просто смотрит на свою кружку, прежде чем сделать глубокий вздох и поднять глаза на взволнованное лицо Дина.       — Эйлин беременна.       Дин застывает на секунду, как будто Сэм только что наставил на него пистолет, а затем медленно его плечи немного расслабляются.       — О, — произносит он, моргая несколько раз. — Я… это… Ни хрена себе. Я имею в виду… ни хрена себе. Это же хорошо, да? Я могу тебя поздравить?       Сэм чувствует, как часть его собственного напряжения покидает его тело, и тихо смеётся.       — Да. Да, ты можешь поздравить меня.       Дин встаёт и заключает его в медвежьи объятия. Сэм всё ещё сидит, так что его лицо оказывается прижато к футболке Дина, но он не протестует.       — Поздравляю, чувак, — говорит Дин. Когда он отпускает Сэма, он улыбается. Сэм думает, что это искренняя улыбка. — Ни хрена себе, Сэмми. Это офигенно. Вы с Эйлин будете отличными родителями. И, Боже, я что, стану дядей? Я так рад за тебя, Сэмми.       Дин снова садится, всё ещё улыбаясь, и в груди у Сэма что-то болит.       — Спасибо. Да, это… Я… я счастлив, да, но я в ужасе, Дин, — Сэм опускает кружку на стол, чтобы откинуть волосы с лица. — Я не знаю, как воспитывать ребёнка. То есть, я даже не думал, что захочу детей, до… — Сэм замолкает. Они вроде как избегают разговоров о Джеке.       Сэм прочищает горло.       — Я не знал, что захочу этого, пока не столкнулся с этим, понимаешь? И то, как всё вышло с Джеком…       — Эй, — перебивает Дин. — В этом нет твоей вины.       Сэм качает головой.       — Нет, я знаю. Я знаю. Но… он был нашей ответственностью. Ну и что с того, что он был сосудом для Бога? Он всё равно был нашим ребёнком. Я просто хотел бы…       — Я знаю, — Дин переводит взгляд на стол, улыбка исчезла, и теперь на его лице появляется то выражение, которое Сэм ненавидит. — Я тоже.       — Я люблю Эйлин, — тихо говорит Сэм, как будто это всё ещё секрет. Как будто это что-то запрещённое. — И я знаю, что буду любить этого ребёнка, что мы будем любить его, но что, если я облажаюсь? Что, если всё это действительно то, чем кажется, и если это только мы и наша собственная свободная воля, и никто не дёргает нас за ниточки, а я всё равно облажаюсь с этим ребёнком?       — Ну, — Дин поднимает на него глаза, и Сэм с удивлением обнаруживает, что тень его улыбки вернулась также быстро, как и исчезла. На его лице всё ещё есть печаль, но она кажется какой-то нежной. — Ты облажаешься. Извини, приятель, но это так. Я почти уверен, что все родители так или иначе ошибаются. Но ты будешь хорошим отцом, и ты умный, ты будешь учиться на своих ошибках. И в любом случае, если что, Эйлин прикроет тебя.       Сэм тоже слегка улыбается в ответ на это.       — Ты, эм… ты действительно думаешь, что я годен для этого? После всего, что я сделал?       Дин пожимает плечами.       — Ну, возможно, не стоит обезглавливать вампиров перед ребёнком. По крайней мере, пока он не подрастёт. Стой, а какой у Эйлин срок? Вы уже знаете, мальчик это или девочка?       Сэм смеётся.       — Нет, она только вчера вечером сделала тест. На следующей неделе у нас назначена встреча с врачом. Не… эм… не уверен, какой срок. Может быть, пара недель?       — Вау. Боже. Это звучит так реально, — Дин прочищает горло и снова смотрит на стол. — Слушай, Сэмми, я знаю, что у вас с отцом не всегда были самые лучшие отношения. И я знаю, что то, как мы росли, не было… идеальным. Но это не значит, что ты не будешь знать, как заботиться о своём ребёнке. Я знаю тебя, чувак, и ты будешь великолепен.       Эрп устраивается на ногах Сэма. Он чувствует её тепло даже сквозь обувь. Он ждёт, пока Дин снова поднимет глаза, чтобы поймать его взгляд.       — Дин, — говорит Сэм, так мягко, как он научился у Дина, так серьёзно, как Дин иногда говорил с ним, когда они были детьми. — Ты вырастил меня. Если я хоть немного в этом преуспею, то только благодаря тебе.       Дин внимательно смотрит на Сэма, снова напрягаясь. И Сэм терпеливо ждёт, ждёт, пока Дин не отворачивается, прочищая горло и бормоча:       — Чёрт побери, Сэмми.       — Я, конечно, не говорю, что планирую учить его метать ножи в десять лет, — говорит Сэм. — Но всё остальное, да.       Дин немного смеётся, и когда он поворачивается, его глаза блестят от слёз, но он снова улыбается той грустной улыбкой. Он протягивает руку и ерошит волосы Сэма.       — Ты вырос отличным человеком, ребёнок, — хрипло говорит он. — Ты заслуживаешь этого.              Сэм чувствует, что это следующий естественный шаг — если, возможно, не запоздавший — поднять вопрос о браке, но Эйлин хмуро смотрит на него поверх книги о беременности, которую они купили на обратном пути после приёма у врача.       — Ты бы стал делать мне предложение, если бы я не была беременна? — спрашивает она, приподняв брови.       Сэм колеблется, и Эйлин закатывает глаза.       — Сэм, я не против того, чтобы выйти за тебя замуж однажды, но если ни один из нас не планировал этого сейчас, то я не думаю, что нам стоит жениться только потому, что я беременна.       — Это не только из-за того, что ты беременна, — говорит Сэм. Он достаёт маленькую чёрную коробочку из кармана и кладёт её на диван между ними. Глаза Эйлин расширяются, когда она переводит взгляд с коробочки обратно на лицо Сэма. — Я купил его некоторое время назад, но я хотел, эм… Я хотел поговорить с тобой об обращении*. Моём, — поспешно добавляет он, когда брови Эйлин снова взлетают вверх. — И я знаю, что это займёт, по крайней мере, целый год, поэтому я подумал, что мне следует подождать, пока я не пройду через этот процесс, но, может быть, это глупо. Я просто. Я не знаю. Я знаю, что это важно для тебя, так что…       — Сэм, — Эйлин улыбается ему той улыбкой, которая означает: «Я думаю, что ты идиот, но я люблю тебя». — Тебе не нужно делать это, чтобы жениться на мне.       — Нет, но я… — Сэм взмахивает руками, пытаясь найти слова, чтобы объяснить это. Эйлин начала ходить в синагогу после того, как они переехали в Форт-Коллинз, и Сэм, спустя некоторое время сомнений, оставленных десятилетием религиозной травмы, начал ходить вместе с ней. Возможно, ему не стоило удивляться, когда он обнаружил, что ему это понравилось. В конце концов, Сэм был тем, кто первым поверил во Что-то. Ещё до первого апокалипсиса, до того, как ангел Господень вытащил его брата из Ада, Сэм верил в Бога, или ангелов, или в какую-то аморфную Энергию Нового Века — во что-то хорошее, существующее во Вселенной. Что-то, что уравновесило бы всё то зло, которое он видел.       Забавно было продолжать жить во Вселенной, где он знал всю правду о Боге. Сэм не завидовал религиозности веры людей. Это не расстраивало его так же, как Дина. Дин не мог слушать заявления о религиозной преданности по телевизору без презрительной ухмылки, в то время как Кас всегда просто становился тихим и печальным при любом упоминании Бога.       Сэм никогда не думал, что он будет рассматривать организованную религию на каком-либо уровне. Но потом он несколько раз сходил в синагогу с Эйлин, и их с Эйлин приглашали на субботние ужины и общественные мероприятия, и он сидел в храме в одной из запасных кип и слушал, как кантор наигрывает что-то народное на гитаре, и тогда Сэм понял кое-что важное.       — О, — сказал он тем вечером, когда они возвращались домой, держась за руки. — Это ортопраксия*, а не ортодоксия.       Эйлин, которая не смотрела на него, чтобы прочитать по его губам, не ответила. Слегка смущённый, Сэм постучал большим пальцем по тыльной стороне её руки, и тогда она подняла взгляд.       — Думаю, что я понял то, о чём ты говорила мне раньше, — сказал Сэм. — Что для тебя не имеет значения, еврейский ли Бог Чак или нет. Или если теперь это Джек. То, что ты делаешь, гораздо важнее того, во что веришь. И то, и другое имеет значение, но вера — это постоянный вопрос, единственный земной ответ на который — делать добро.       Тогда Эйлин улыбнулась и поцеловала его в щёку.       — Я хочу, — говорит Сэм сейчас, кладя руки на колени, чтобы не теребить коробочку между ними, как ещё один вопрос без ответа. — Я хочу растить детей в обществе, и я хочу быть его частью в полной мере. Я хочу учиться, задавать вопросы и сделать всё правильно. Потому что мне нравится то, что это значит для тебя, и я хочу разобраться в том, что это значит для меня. Думаешь… Думаешь в этом есть смысл?       Эйлин смотрит на него, на мгновение её лицо становится непроницаемым. Затем она откладывает книгу, берёт коробочку и незаданный, оставшийся без ответа вопрос, который она собой представляет, и опускается на одно колено перед Сэмом.       — Ты женишься на мне, Сэмюэль Винчестер?       Сэм чувствует неожиданный прилив эмоций и тепла, нарастающих в его груди. Он кивает, преодолевая ком, вставший в горле.       Он всё равно не уверен, что сможет говорить, поэтому показывает жестом: «Да».              Роды начинаются 30 июля, на следующий день после того, как Сэм заканчивает свои ускоренные летние онлайн-курсы и получает степень бакалавра. Они устраивают небольшой импровизированный выпускной для него в их с Эйлин доме, Кас и Сэм на один вечер нарушают свою трезвость из солидарности с Дином, выпивая по два пива, Дин сияет от гордости, которую совершенно не может скрыть, что заставляет тепло разливаться в душе Сэма, несмотря на то, что закончил колледж в тридцать восемь. Кас с Дином остаются ночевать в гостевой спальне, вместо того, чтобы вернуться в Вайоминг той ночью, что оказывается как нельзя кстати, когда в три утра у Эйлин отходят воды.       Дин везёт их в больницу, буквально вырвав ключи из побелевших пальцев Сэма. Сэм благодарен ему за это позже, когда он держит Эйлин за руку на заднем сиденье, переполненный желанием защитить её от боли, с которой он не может бороться. Он также благодарен, что они взяли его машину, а не Импалу, когда Эйлин царапает обивку заднего сиденья во время особо сильных схваток.       В больнице всё происходит как в тумане. Сэм переводит для Эйлин на язык жестов всё, что говорят доктора, пока не появляется единственная медсестра в больнице, которая тоже его знает. После этого Сэм хватает Эйлин за руку и показывает: «Ты прекрасна».       Эйлин отвечает ему то же, что и всегда: «Я знаю».              Джуд Дин Винчестер рождается в десять утра, краснощёкий, здоровый, с парой очень крепких лёгких. Он затихает на руках Эйлин, и Сэм обнимает её за плечи, и оба родителя плачут, смотря на своего новорождённого сына. Сэм никогда в жизни ничего и никого не любил так сильно, даже Эйлин, даже Дина. И он молча клянется никогда не позволять этой любви вставать на пути их отношений с сыном. Не так, как всё было плохо с Джоном, не так, как созависимость просочилась в отношения Дина и Сэма. Сэм обнимает свою будущую жену и своего сына и позволяет слезам радости, шока и неверия в то, что это реально, смыть его страх.              Сэм и Эйлин поступают на юридический факультет государственного университета Колорадо. Сэм предлагает отложить свою учёбу на год, чтобы оставаться дома с Джудом, но и Эйлин, и Дин так хмуро смотрят на него каждый раз, когда он поднимает эту тему, что он перестаёт это делать. Дин проводит очень много времени, помогая им с ребёнком, и он непреклонен в том, что Сэм и Эйлин должны учиться и позволить ему нянчиться с малышом, потому что «в любом случае я ничего не делаю».       В этих словах Сэм слышит самоуничижение. Он знает, что Дин изо всех сил пытался понять, что ему делать со своей жизнью вне охоты, что он с головой погрузился в ремонт дома и строительство оранжереи, а теперь ещё и амбара, потому что всё ещё пытается убежать от чего-то. Возможно, они все пытаются.              Проходит чуть больше года, с тех пор, как они оставили охоту, когда Дин в первый раз срывается. Это случается одной дождливой ночью в начале февраля 2023 года. И на самом деле, возможно, Сэму стоило этого ожидать. Неделю назад Дин слишком усердно изображал энтузиазм на вечеринке по случаю его дня рождения, ему исполнилось сорок три, и он явно пытался спрятать свою хандру за широкими улыбками и громким смехом. Сэм наблюдал, как Дин играл с Джудом, подкидывая его в воздух и дуя ему в животик, чтобы заставить его расхохотаться, и убедил себя, что всё остальное тоже было реально.       Звонок раздаётся около трёх утра. Сэм нащупывает свой телефон на прикроватной тумбочке, растеряно моргая, смотря на определитель номер, яркий свет экрана режет ему глаза.       — Дин? — спрашивает он, частично вырванный из сонного тумана резкой вспышкой волнения. Он говорит тихо, хотя его голос и не может разбудить Эйлин. — Что случилось?       — Эй, Сэмми.       Сэм садится, старое и такое знакомое чувство страха закручивается у него в животе, резкий выброс адреналина заставляет его окончательно проснуться. Слова Дина звучат невнятно; три часа утра, он явно пьян, и он звонит Сэму. Это не просто тревожные сигналы, это чёртова чрезвычайная ситуация.       — Привет, Дин, — настороженно говорит Сэм. Он выпрямляется и пытается вспомнить, где оставил ключи. — Ты в порядке?       — Да, да. Да, я в порядке. Ну, я… я не знаю. Я правда не знаю, Сэм.       — Да, хорошо. Где ты?       Дин издаёт что-то вроде «пфф».       — Я в амбаре. Здесь холодно. Придётся поставить тепловые лампы, прежде чем Кас сможет заселить сюда своих бездомышей.       Сэм с облегчением вздыхает, по крайней мере, он дома, а не где-нибудь в баре или, что гораздо хуже, за рулём.       — Почему ты не внутри с Касом, где тепло?       — Ммм. Потому что он будет злиться. Я ушёл, сорвался, я облажался, да? Он будет в ярости. Ты злишься на меня, Сэмми?       Сэм закрывает глаза.       — Нет, я не злюсь на тебя, Дин. И Кас поймёт. Максимум, он может…       — Разочароваться, да. Это даже хуже почему-то.       Сэм слышит, как булькает алкоголь в бутылке, когда Дин пьёт.       — Просто… сделал всё ещё хуже, наверное. Просто устал чувствовать, что я… Я больше не хочу быть ни для кого обузой.       От страха у Сэма скручивает внутренности.       — Эй, ты не обуза. Почему ты так говоришь?       Дин на мгновение замолкает, и слышно только его тяжёлое дыхание.       — Не важно, — наконец говорит он. — Я не поэтому позвонил.       — Почему ты позвонил?       Дин вздыхает.       — Думал о всяком. Я хотел спросить тебя… — он замолкает.       Сэм ждёт немного, прежде чем мягко подсказать ему:       — О чём ты хотел спросить?       — Ты всё ещё ждёшь, что это закончится? — голос Дина звучит напряжённо, и Сэм слышит, как он пьёт ещё. — Знаешь, всё. Ждёшь, когда всё это окажется каким-то чёртовым сюжетным поворотом. Что нас затащит обратно, как только мы поверим, что выбрались. Потому что это то, что мы делаем друг с другом, да? Сходим с ума, потому что Чак не хотел… потому что всё всегда было только о нас, и поэтому у нас никого больше не могло быть, все всегда умирали, потому что мы, блядь, прокляты. Умирали, или мы всё портили. Мама, отец, Эллен, Джо, Эш, Бобби. Чарли. Чёртов Кевин. Блядь. И все, кого мы любили, знаешь, мы всегда говорили, что хотим выбраться, всегда хотели этого друг для друга, но каждый раз, когда мы пытались… новый сюжетный поворот снова возвращал нас друг к другу, да? Джессика умерла, и Мэдисон, и я всё испортил для вас с Амелией, и то, что я сделал с Лизой… непростительно, и Бенни… — Дин резко обрывает себя. — Дерьмо, — бормочет он.       Сэм чувствует, как что-то переворачивается у него в груди. В ушах слегка звенит.       — Дин, — говорит он, понизив голос. — Ты любил Бенни?       Дин сначала не отвечает. Сэм почти уверен, что он вливает в себя ещё больше алкоголя, и отстранённо задаётся вопросом, что именно Дин пьёт.       — Нет, — наконец говорит Дин. — Не знаю. Не важно.       Сэм крепко зажмуривает глаза. Иногда он бывает таким идиотом. Конечно, он думал об этом, но они так сильно злились друг на друга большую часть того года, и Дин почти ничего не рассказывал о Чистилище. И даже если Сэм и подозревал что-то, он не думал, что это могла быть любовь. Сейчас он понимает, как это могло выглядеть — его враждебность по отношению к Бенни, к его непохожести на них. Как это могло заставить чувствовать себя Дина, так отчаянно подавляющего себя.       — Я так сожалею… о Бенни, — говорит Сэм. — О том, как я себя вёл, обо всём, что случилось. Мне так чертовски жаль, Дин.       — В том-то и суть, — говорит Дин. — Всё это не имеет значения. Они все мертвы. Слишком сблизились с Винчестерами.       — Дин…       — Что, если с этим не покончено? — голос Дина немного срывается. — Потому что мы с… Эйлин и Касом, и… и… — Дин не произносит имя Джуда, но Сэм всё равно слышит его.       — Я не могу сделать это, чувак. Не могу, не могу, не могу, — теперь Дин часто дышит в трубку, и Сэм почти уверен, что он плачет. — Я лучше умру прямо сейчас, Сэмми. Я не смогу сделать это снова, если он, блядь, всё ещё просто издевается над нами.       — Дин, слушай…       — Почему я не умер? — этот вопрос звучит как мольба, ужасная и вырванная откуда-то из глубины души, куда они обычно не суются. — Я должен был умереть кровавой смертью, делая работу, в лучах славы, — бормочет Дин. — Это мой счастливый конец, да? Это единственный способ, которым я знаю, как остановиться, и я не… Это не я. Старею, живу тут, пока люди умирают. У меня не может этого быть. У меня не должно этого быть.       — Дин, эй, послушай меня, — Сэм протягивает руку и трясёт Эйлин. Она издаёт протестующий звук и отмахивается от него. — Я понимаю. Конечно, я думаю об этом. Постоянно.       Сэм трясёт Эйлин сильнее, и она поворачивается к нему, сонно моргая и показывая жестом: «Что?»       Сэм никогда не перестанет удивляться тому, насколько он благодарен за то, что может говорить с Эйлин беззвучно. Он не знает жестов для слов, которые он хочет использовать, чтобы описать психологическое состояние Дина, поэтому он просто говорит руками: «Позвони Касу. Дин в амбаре. Пьяный. С плохими мыслями».       Брови Эйлин взлетают вверх, но она делает то, о чём он просит, без вопросов, включая прикроватную лампу, чтобы её было видно по фейс-тайму, когда она звонит Касу.       Сэм продолжает говорить с Дином:       — И ты прав. Я ужасно боюсь того, что всё это нереально. Я… Почти каждый день я смотрю на Джуда и думаю: «Сэм Винчестер не может быть отцом». И, честно говоря, Дин, я не знаю, пройдёт ли это когда-нибудь. Но, знаешь, я не, эм, не совсем чётко понимал, что реально, а что нет, с тех пор как попал в Клетку. Но я знаю, что моя любовь к Эйлин реальна, и к Джуду, и к тебе, и к Касу. Эти чувства реальны, и это то, с чем я могу работать, так что я просто держусь за них. Потому что мне нужно верить во что-то, и если это… — Сэм делает глубокий вдох, чувствуя, как тревога заполнила его диафрагму. — Если у меня снова заберут это, то… Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы это вернуть. Даже если это всё ещё Чак, мне кажется, что единственное, что я могу сейчас сделать, — это жить так, как будто это не так. Я должен жить так, как будто это и есть жизнь, чувак, или я просто свихнусь.       Эйлин приходится набирать Касу дважды, прежде чем он берёт трубку, и Сэм может видеть краем глаза, как она быстро жестикулирует, объясняя ему ситуацию.       Сэм снова слышит шорох, а затем бульканье в бутылке.       — Я хочу жить, Сэмми, — бормочет Дин. Его голос тихий и звучит так, как будто ему стыдно за это признание. — Я просто устал. Я устал, и я не… Я чувствую, что мне здесь не место. Просто… Я хочу остановиться, и я не могу, этому нет конца.       — Эй, — говорит Сэм, подавляя это ощущение кома в горле, мешающее ему говорить. Он знает, что значит «устал». Он знал это ещё в тот день, в городе, охваченном вирусом Кроатон, когда Дин уселся рядом с ним в ожидании с пистолетом в руке. Дину ничего не нужно было ему объяснять, Сэм знал, что его брат собирался застрелить сначала Сэма, а потом и себя.       Желание Дина жить было в лучшем случае хрупким в течение многих лет. Возможно, всегда.       Сэм думал об этом раньше — с той жизнью, которую они вели, конечно, думал. Но смерть всегда казалась ему последним средством, действием, которое нужно предпринять, или следствием. Сэм примет её, когда она придёт за ним, он не боится смерти, но и не жаждет её.       — Дин, конечно, ты должен быть здесь. Ты нужен мне, чувак.       Дин издаёт какой-то звук, который может быть смехом или рыданием, Сэм не может разобрать.       — Нет, не нужен, — говорит Дин. — Разве не в этом был весь смысл? Добраться до той точки, где мы больше не нужны друг другу? Разве не этого ты хотел?       — Я не имею в виду, что мне нужно, чтобы ты спасал меня, — Эйлин кладёт трубку и кивает ему. Он подавляет вздох облегчения от того, что она дозвонилась до Каса. Иногда час до Вайоминга может казаться вечностью. — Мне не нужно, чтобы ты заботился обо мне. Мне просто нужен ты, чувак. Ты всегда мне будешь нужен. Ты нужен мне в моей жизни. Ты нужен мне в жизни Джуда. Я не хочу делать это без тебя.       Дин некоторое время просто дышит в трубку, прерывистые звуки потрескивают в ухе Сэма.       — Это тупо, — бормочет Дин. — Я не знаю, почему я не могу… — он замолкает, не закончив мысль.       — Да, — говорит Сэм. — Да. Но послушай, я здесь, хорошо? Я всегда буду рядом.       — Спасибо, Сэмми. О, привет, солнышко, — голос Дина меняется, и Сэм может слышать какой-то шум на заднем плане. Другой голос, предположительно Каса, говорит что-то неразборчивое.       — Да, это Сэм. Хорошо. Кас хочет поговорить с тобой, — последняя фраза обращена к Сэму, и голос Дина хриплый, когда тот с усмешкой шепчет, — стукач.       — Я поговорю с тобой завтра, Дин.       Дин не отвечает, а затем на линии раздаётся голос Каса.       — Сэм?       — Привет, Кас.       Дин что-то говорит на заднем плане, а затем Сэм слышит звук, похожий на стук бутылки, катящейся по полу. Он представляет, как Кас пинает её подальше от Дина, и почти улыбается.       — Спасибо, — говорит Кас. — Я напишу тебе позже и расскажу, как он.       — Я вообще-то здесь, — говорит Дин достаточно громко, чтобы Сэм услышал.       — Спасибо, Кас. Убедись, что он выпьет хотя бы немного воды, хорошо?       Кас издаёт какой-то утвердительный звук и вешает трубку. Сэм опускает телефон на колени и сидит, уставившись на чёрный экран в своих руках. Часть его испытывает искушение одеться и выдвинуться в путь прямо сейчас, эта укоренившаяся потребность убедиться, что с его братом всё в порядке, всё ещё давит на него. Дин был в плохом состоянии, и первый инстинкт Сэма — бросить всё, чтобы позаботиться о нём. Но у Дина есть Кас, и в любом случае Сэм мало что может сделать прямо сейчас. Дин проспится и проснётся ворчливым и злящимся на себя. Он попытается отшутиться, свалит всю вину на алкоголь и проигнорирует сотую мольбу Сэма о том, что ему стоит хотя бы попытаться сходить к психотерапевту.       — Он в порядке? — Эйлин касается спины Сэма. Он поворачивается к ней, к своей невесте, к своему лучшему другу, к матери своего ребёнка. Любовь к Эйлин — это совсем не то, что Сэм всегда думал о любви. Это не та отчаянная, всепоглощающая вещь, которую он себе представлял, которую он видел в своём отце и в какой-то степени в Дине и Касе. Это не наполнено секретами и заманчивой нормальностью, как это было с Джесс, это не та страстная любовь с первого взгляда с Мэдисон, или спасение от взаимного невысказанного горя с Амелией. В его любви к Эйлин есть немного всего этого, но в основном Сэм обнаруживает, что это партнёрство. Они соратники ровно настолько же, насколько и любовники. Они не дополняют, а поддерживают друг друга.       Эйлин на пути к тому, чтобы стать по-настоящему ужасающим юристом по защите окружающей среды, ускоренно изучая дисциплины. Сэм, с другой стороны, ещё в первом семестре понял, что его старая мечта о юридической школе умерла. Он подал заявку на программу двойного диплома, чтобы получить степень магистра в области социальной работы вместе со степенью доктора юридических наук, но к концу первого семестра он бросил юриспруденцию, чтобы сосредоточиться на одном.       Отчасти дело было в том, что Сэм всегда ненавидел бюрократию и лицемерие правовой системы, но в основном потому, что оказалось, что он хорош в консультировании. И ему это нравилось. Ему нравилась работа над делом, исследования, ощущение, что он оказывает непосредственную ощутимую помощь, которая не предполагает чьего-то убийства. Кроме того, Сэм договорился о встрече с потенциальным местом стажировки в некоммерческой организации, которая работала с «проблемной» молодежью, и он был поражён тем, насколько эти дети напомнили ему их с Дином.       — Я не знаю, — честно отвечает Сэм, поворачиваясь к Эйлин.       Она сочувственно кивает и заключает его в объятия. Сэм утыкается лицом в изгиб её шеи и целует её кожу. От неё пахнет домом.              Дин, как и следовало ожидать, ведёт себя неловко и ворчливо, когда Сэм заезжает к ним ближе к вечеру. Когда он неохотно впускает Сэма в дом и устраивается на диване, Эрп забирается следом и ложится к нему на колени. Пальцы Дина рассеянно зарываются в её мех, и Сэм думает, что иногда собаки просто знают.       — Прости, чувак, — быстро говорит Дин, не встречаясь с Сэмом взглядом. — Вчера я был не в лучшем состоянии и не должен был тебе звонить.       — Ты всегда можешь мне позвонить, — Сэм потирает старый шрам на тыльной стороне ладони. Он думает: «Это реально, это реально, это реально». У Сэма правда есть партнёр, сын и растущее сообщество в Форт-Коллинзе. Дин правда живёт в старом фермерском доме с любовью всей своей жизни и растущей коллекцией животных.       — Неважно. Я даже не помню, что говорил. Прости, что загрузил тебя.       — Дин… — Сэм смотрит на своего брата, на весь тот вес, который он не может сбросить со своих плеч. — То, что сейчас это трудно, не означает, что так будет всегда.       Дин уклончиво пожимает плечами.       — Исцеление не линейно, — настаивает Сэм.       — Да, хорошо.       Сэм вздыхает и проводит рукой по лицу. Он не знает, как достучаться до Дина словами, не в таком состоянии, поэтому он прекращает попытки. Сэм просто перебирается на диван и притягивает Дина в объятия.       Эрп протестует, что её зажали между ними, и спрыгивает с дивана, но Сэм не отпускает.       — Хорошо, Сэмми, — говорит Дин, похлопывая его по спине и пытаясь отстраниться. Сэм просто крепче сжимает руки и прижимает брата к себе.       Дин расслабляется на несколько мгновений, прежде чем попробовать снова.       — Эй, всё в порядке.       Когда Сэм не разжимает объятий, Дин вырывается сильнее.       — Боже, Сэм, просто…       Сэм не отпускает. Дин извивается рядом с ним, тяжело дыша, борясь не столько с объятиями, сколько с самим фактом того, что его обнимают, с эмоциональными последствиями этого.       Через какое-то время Дин сдаётся, обмякает и замолкает, а затем начинает дрожать в объятиях Сэма. Сэм просто держит его, не ослабляя своей медвежьей хватки, не отстраняясь ни на дюйм.       — Я не собираюсь терять тебя вот так, — говорит Сэм, его голос дрожит. Он кладёт руку на затылок брата теперь, когда Дин больше не сопротивляется. Они этого не делают, но Сэму всё равно. Дин обнимал так Сэма, когда тот был маленьким, когда рыдания сотрясали маленькое тельце Сэма из-за любой малейшей боли, и Сэм помнит, как это успокаивало, как он всегда чувствовал себя в безопасности, когда Дин был рядом, чтобы позаботиться о нём.       Сэм задаётся вопросом, делал ли кто-нибудь когда-нибудь это для Дина, кроме, вероятно, Каса и, возможно, Лизы. Он в этом сомневается. Дин вырос слишком изголодавшимся по прикосновениям; слишком молодой, чтобы быть опекуном, слишком молодой, чтобы быть убийцей. Сэм мог бы ненавидеть Джона за то, что он заставил Дина быть и тем, и другим, но на самом деле сейчас он просто любит своего брата.       — Я люблю тебя, — говорит Сэм. Они не говорят этого друг другу, но ему, блядь, всё равно. Сценарий Чака никогда бы не позволил им этого, и это тоже часть причины, почему Сэм делает это. Чак написал фильм ужасов — хреновое, иногда вызывающее и глубоко травмирующее повествование, которое требовало, чтобы они сталкивались всё с новыми и новыми конфликтами без перерыва, без отдыха. Без конфликтов не было бы и шоу, в нём не было места и времени, чтобы они могли остановиться и обрести хоть какой-то покой. Чак хотел, чтобы они соответствовали представлению мира о том, какими должны быть герои.       Сэм больше не будет таким героем. Однажды, давным-давно, он сказал отцу, что есть больше одного способа прожить хорошую жизнь, больше одного способа помогать людям. Но, как и Джон, повествование никогда не отпускало Сэма. Сейчас он сам отпускает это, отпускает притворство, демонстрацию грубой мужской привязанности, которая кричит ему в ухо, что он не может обнимать собственного брата, которого посещают мысли о самоубийстве. Как будто поддержка — это слабость. Как будто любовь — это не единственное, за что, чёрт возьми, держится Сэм.       — Заткнись, — говорит Дин ему в плечо, слабо всхлипывая.       — Нет.       — Сучка.       — Придурок.