You want it darker?

      Не то чтобы не бывает хороших дней.       На самом деле Дину многое нравится в уходе в отставку. Всё то, что, как он подозревал, ему могло понравиться в жизни, но на что у него никогда не было времени, или чего ему никогда не позволяли иметь. Все составляющие обычной жизни. Например, тот день, когда они с Касом поехали в общество защиты животных в Шайенне и вернулись домой с Капитаном и Эрп. Дин никогда не думал, что однажды заведёт собаку, но потом потеря Чуда слишком ударила по нему, и с тех пор он не мог выкинуть эту мысль из головы. Кас, конечно, забрал бы домой всех, но Дин уговорил его остановиться на двух. Не то чтобы количество имело значение, потому что, когда месяц спустя Кас нашёл на обочине Сорняка без ошейника или микрочипа и без половины уха, Дин не смог сказать «нет».       Дин не смог сказать «нет» и цыплятам, и двум бездомным кошкам, появившимся у их дома прошлой зимой. Кас попросил Дина построить ему курятник, и это была ещё одна вещь, которая Дину нравилась. Ему нравилось строить для Каса оранжерею, курятник и амбар, который тоже уже почти закончен. Это занимало его, давало ему дело, которое заставляло его чувствовать себя полезным. Другими сооружениями Дин занимался сам, но для строительства амбара он заключил контракт с парой парней с завода, которые продали ему чертёж постройки, с ними было приятно работать, слушать их истории из жизни в ковбойском крае и расслабляться в конце дня. С двумя парнями, которые живут в Ларами, Дин до сих пор поддерживает связь, время от времени они приглашают его выпить или порыбачить. И иногда Дин даже соглашается, когда чувствует себя достаточно уверенно, чтобы отказаться от предложенного ему алкоголя.       А ещё каждый день у него есть Кас. Какая-то часть Дина просто ждёт, что однажды он снова исчезнет, но это маленькая часть. Одна из причин, которая удерживала Дина от трезвости, заключалась в том, что он знал, насколько несчастен будет Кас рядом с ним, пока он просыхает. Всё тогда только начиналось, ну, учитывая все обстоятельства, и Дин был в ужасе, что они могут поссориться — потому что это были они с Касом, они всегда ссорились, — и что Кас мог просто встать и уйти. Но пока они нежно препирались из-за того, что Кас таскает носки Дина, или из-за того, что Дин даёт собакам подачки со стола, казалось, что всё это напряжение, которое приводило к их худшим ссорам, выливалось в другие формы страсти.       Дину нравится, что он может прикасаться к Касу в их собственном доме. Ему нравится называть это место их домом. Ему нравится наблюдать, как Кас работает в своём саду, нравится, как умиротворённо выглядит Кас с землёй на руках и с маленькой лопаткой с голубой ручкой вместо ангельского клинка.       Дину нравится учить собак бесполезным командам. Ему нравится, что в доме или на трёх акрах земли, которыми они владеют, всегда есть для него работа. Ему нравится, что он может смотреть сколько угодно дерьмовых шоу по телевизору без осуждающего взгляда Сэма, и он был удивлён, обнаружив, насколько сильно ему нравится читать. Иногда они с Касом по вечерам просто устраиваются на диване с книгами, и на их переплетённых ногах сворачивается собака, или кошка, или сразу две.       Хорошие дни бывают, просто Дин не знает, как их принимать.              Это могло бы продолжаться вечно, если бы не ночные кошмары.       Дин мог справиться с глубоким, тревожным ощущением внутри. Он мог справиться с чувством, что ему здесь не место, что всё это лишь одолженное время, что все просто ждут, когда он наконец умрёт и даст им дожить их жизни без его жалкого присутствия. Дин даже подумал, что он мог бы создать себе действительно хорошие воспоминания из этих моментов — чтобы ему было что вспомнить с нежностью, когда эта реальность исчезнет.       Как оказалось, Дин даже мог справиться с трезвостью. По большей части, во всяком случае. Он слишком много пил, когда они только переехали, и знал это. Кас хотел, чтобы он бросил, даже если никогда не говорил ему этого прямо.       Дину потребовалось некоторое время, чтобы найти в себе необходимое упорство, которое, как он знал, ему было необходимо для того, чтобы сделать что-то настолько масштабное, но в конце концов он посмотрел на Каса за своим полуденным виски и сказал:       — Ты же хочешь, чтобы я остановился, да?       Кас смотрел на него своими искренними голубыми глазами, которые не стали менее поразительными даже после того, как он навсегда отказался от своей благодати.       — Я просто хочу, чтобы тебе стало лучше, Дин, — сказал Кас медленно, осторожно.       Дин тоже хотел этого, где-то глубоко-глубоко внутри, где он сам не мог себе признаться. Алкоголь, теперь, когда он не сглаживал тяготы охоты, начал казаться чем-то немного чрезмерным… даже постыдным.       Дин посмотрел на Каса, смотрящего на него, и не смог признаться, что это был не первый раз, когда он задумывался об отказе от алкоголя, что он никогда не упоминал об этом раньше, потому что не хотел, чтобы кто-нибудь заметил, когда он облажается. Произнести это вслух было подобно обещанию. Дин не очень хорошо умел сдерживать обещания, данные самому себе, но он знал, что сможет сдержать его, если кто-то другой будет следить за ним, здорово это или нет.       Дин со вздохом поднялся из-за кухонного стола и вылил содержимое своего стакана в раковину.       Просохнуть было сложно, но Дин справился и с этим. Он чуть не сорвался сотню раз, но он справился. Кас продолжал говорить, что гордится им, но в основном мысль, которая поддерживала его, когда он стоял в продуктовом, пялясь на упаковку прохладного пива, заключалась в том, что он смог сделать то, на что никогда не был способен даже Джон Винчестер.       Что Дин не мог преодолеть своим обычным слепым упрямством, так это своё собственное подсознание. Алкоголь помогал ему справляться с ночными кошмарами и с бессонницей после них, и без него всё это вернулось с двойным размахом.              Дин просыпается от боли во всём теле, воспоминания об Аде с красным оттенком затуманивают его зрение и наполняют нос и горло запахом и вкусом железа. Каким-то образом он оказался на полу, Кас лежит под ним, его рука слабо сжимает запястье Дина, рука которого обхватывает его горло.       Дин мгновенно отпускает Каса, слезая с него, в его голове пульсирует дюжина разных видов паники.       — Ох, блядь, Кас. Боже. Прости, прости, прости.       Дин повторяет свои извинения на грани рыданий, когда Кас кашляет и садится, массируя свою слишком человеческую шею. Он повторяет это снова и снова, когда Кас опускается перед ним на колени и притягивает его в свои объятия.              В течение какого-то времени после этого Дин отказывается спать в их постели. Он спит на диване, где Эрп и Кэп, немецкая овчарка, борются за право лечь на него сверху. Диван удобный, хотя и не настолько большой, чтобы немецкая овчарка могла свернуться калачиком между ног Дина, не заставив его свесить одну ногу с края, но Дин и Кас чувствуют себя несчастными из-за того, что не спят вместе теперь, когда они наконец-то позволили себе это после стольких лет. Кас продолжает пытаться убедить Дина в том, что всё в порядке, что они могут справиться с этим, но Дин знает, что, по крайней мере, он не сможет.       Кас теперь человек. Нежный и смертный. Он мёрзнет, жалуется на насморк и составляет свои сомнительные мнения о еде.       Дин, вероятно, просто умер бы, если бы с ним что-то случилось.              Однажды в начале мая в четыре утра Дин сидит на задних ступеньках, чувствуя, как его окутывает тьма бескрайнего неба Вайоминга. В их маленьком уголке почти нет светового загрязнения. В ясные ночи Дин с Касом лежали на заднем дворе с собаками, счастливо возящимися в траве, пока Кас рассказывал Дину о звёздах.       Так поздно или рано, в зависимости от того, как посмотреть, и с облачным покровом, свойственным середине весны, небо просто сплошная тьма. В горах всё ещё лежит снег, а на более низких высотах он только начинает таять. Они в основном ездят на грузовике Каса в зимние месяцы, потому что даже с шипованный резиной Детка не очень подходит для заснеженных горных вершин с плохо ухоженными просёлочными дорогами.       Прошла минута с тех пор, как Дин спал.       Он думает, что это уже вторая его ночь полномасштабной бессонницы, хотя несколько ночей до этого он тоже спал всего по три-четыре часа. Раньше это было для него нормой, но он неумолимо стареет и скучает по теплу рук Каса. Может быть, глупо скучать по этому, когда это постоянно есть у него эти два года, но он провёл так много лет, желая Каса. Это дико несправедливо, что он наконец-то получил его, но не может иметь.       Дин снова и снова крутит телефон в руках. Примерно час назад он испытал внезапный прилив беспокойства — ему захотелось встать и поехать в Форт-Коллинз, чтобы проведать своего младшего брата. Теперь это желание одолевает его всего пару раз в месяц, что, по общему признанию, меньше, чем в первый год, который они провели порознь. Он позволял себе это только дважды — один раз в самом начале их раздельного проживания и один раз спустя шесть месяцев после рождения Джуда.       Но сейчас четыре утра, и сердце Дина бешено колотится, его лишённый сна мозг делает его нервным и импульсивным.       — Дин? — голос Сэма сонный и в то же время встревоженный, когда он берёт трубку после третьего гудка. — Сколько времени? Что случилось?       — Привет, Сэмми. Всё в порядке. Я просто, эм, — Дин закрывает глаза. Тревога, которая исчезает при звуке голоса его брата, сменяется приступом такого знакомого стыда. — Ничего. Прости, что позвонил. Возвращайся в кровать, мы можем поговорить потом.       — Эй, нет, — Дин слышит скрип кровати и шаги Сэма по полу. — Я уже встал. В любом случае я бы встал уже через час, чтобы успеть пробежаться, прежде чем проснётся Джуд. Поговори со мной.       Дальше следует секунда, когда Дин проклинает тот день, когда родился, свой глупый, одурманенный отсутствием сна мозг, и всё, что привело его к этому моменту, когда он чувствует себя слабым из-за необходимости услышать голос своего брата, чтобы убедиться, что Сэм жив, что с ним всё в порядке, что он не исчез или не сгорел в огне посреди ночи.       — Я, эм, — снова говорит Дин. — Это глупо, ладно?       — Ладно. Но всё равно расскажи мне.       — Я просто… Я не мог заснуть и, эм, не знаю, я просто на секунду забеспокоился о тебе. Мне не следовало звонить. Просто…       — Да… — Сэм на секунду замолкает. — Знаешь, у меня… тоже такое бывает. Я имею в виду, внезапный приступ волнения о тебе. Иногда я просыпаюсь, и всё заканчивается тем, что я сижу одетый в машине, уговаривая себя не ехать в Вайоминг, чтобы проверить, как ты.       Дин сдавленно усмехается.       — Что, серьёзно?       — Да, чувак. Я… я думаю, что это нормально, знаешь. Мы провели полжизни, думая, что кто-то из нас может быть мёртв. Так что да. Иногда я просыпаюсь в панике. Наверное, я тоже мог бы так звонить тебе всё время, но я просто… видимо, пытался притворяться, что этого не происходит. Думаешь, в этом есть смысл?       — Да, — Дин, вопреки себе, чувствует прилив тепла от мысли, что Сэм тоже думает о нём. Не то чтобы он не знал об этом, но Сэм всегда был тем, кто выступал против их созависимости. — Я понимаю, Сэмми.       — Я рад, что ты позвонил. Ты всегда можешь мне позвонить.       — Да, спасибо. Ты тоже, братишка.       — Так ты сказал, что не спал, да?       — Это… — Дин собирается сказать, что это ерунда. Правда собирается, но его рот предаёт его и произносит совсем не то. — Помнишь, как я просил тебя больше не будить меня? После того, как я…       — Да, — быстро отвечает Сэм, потому что они оба помнят тот раз, когда Дин чуть не застрелил его.       — Ну, я… Кас теперь человек.       — Ох, — Сэм на секунду замолкает. — Ох, блядь. Я об этом не думал. Ты…?       — Он в порядке, — говорит Дин. — Он… но я… Я причинил ему боль, Сэм, и я не хочу…       — Эй, я знаю, — ещё одна пауза. — Это, эм, становится хуже без алкоголя?       Дин даже не утруждает себя ответом на этот вопрос.       — Ясно, — говорит Сэм. — Мне очень жаль, Дин. Я знаю, что всё это сложно.       — Как ты это делаешь, чувак? — наконец спрашивает Дин, его прострация разбивается вдребезги на фоне медленно светлеющего неба. — Кажется, что у тебя это так легко получается, жить этой жизнью. Не пойми меня неправильно, я счастлив за тебя, Сэмми, правда счастлив. Но я не понимаю, как ты просто… отпускаешь всё это.       Теперь очередь Сэма недоумённо смеяться.       — Легко? Ничего из этого не легко. Ты меня вообще слушаешь? Конечно, я постоянно жду, когда произойдёт какое-то дерьмо. Каждый чёртов день. Это давит на меня так же сильно, как и на тебя. Но, слушай, есть вещи, которые помогают, просто ты не…       — Не что?       — Тебе они не понравятся, — вздыхает Сэм. Дин легко может представить, как он проводит рукой по своим растрёпанным после сна волосам. Дин так сильно скучает по брату, почти каждый день. Не то чтобы они совсем не видятся, не разговаривают по телефону или, по крайней мере, не пишут друг другу несколько раз в неделю. Но это совсем другое. Жизнь без Сэмми в поле его зрения, в пределах его досягаемости, оставляет боль в груди Дина.       Тем не менее, конечно, Дин понимает, что это правильно. Он наблюдал, как отношения Сэма и Эйлин растут и становятся глубже, как они обмениваются своими внутренними шутками, фразами и тайными улыбками. От этого немного больно, но в основном Дин просто счастлив за них.       А ещё есть Джуд. Видеть Сэмми отцом — это сродни откровению. Любовь Дина к племяннику в равной степени яростная и пугающая. Он был несколько удивлён, когда обнаружил, что не завидует тому, что его брат обзавёлся ребёнком. Возможно, потому что в первый год Дин был максимально вовлечён в его жизнь, когда они все слишком волновались оставлять ребёнка с незнакомыми людьми. Дин проводил три или четыре дня в неделю со своим племянником, напевая ему классический рок и рассказывая неловкие истории о его отце, которые тот, конечно же, ещё не мог понять.       Это была не совсем ревность, но что-то кольнуло Дина под рёбрами, когда он увидел, как Сэм поднял своего ребёнка и подбросил его в воздух, улыбаясь восторженному хохоту своего сына. У Дина защемило в груди от осознания, что Сэм совсем повзрослел. Это было глубоко похороненное чувство несправедливости, что Сэм получил возможность растить ребёнка, когда он стал взрослым, оставил охоту, обзавёлся поддержкой любящего партнёра, в то время как Дину пришлось воспитывать Сэма, когда ему самому было всего четыре года. Дин, чёрт возьми, сделал всё, что мог, но он всегда знал, что этого было недостаточно. Никогда не будет достаточно, Сэм никогда не получит того, чего заслуживал. И какая-то часть Дина считает, что это несправедливо, потому что он думает, что сейчас мог бы стать хорошим отцом. Он мог бы правильно воспитать Сэмми, если бы просто был немного старше.       Однако в основном этот укол боли перекрывается облегчением. Дин так чертовски благодарен, что Сэм делает это вот так, что он не пытается растить ребёнка в бункере, в окружении охотников и тварей, на которых они охотятся. Дин благодарен, что может быть рядом, быть дядей и, в конце концов, вернуть Джуда его родителям и оставить им большую часть родительских забот. Дин думает, что, возможно, он мог бы быть хорошим отцом, но он слишком боится снова всё испортить. Этого, быть дядей и чем-то вроде грёбаного дедушки, ему достаточно.       А вида Каса с Джудом, со всей его неловкой нежностью, достаточно, чтобы Дин снова влюбился в этого идиота.       — Хорошо, — говорит Дин в трубку. — Просто. Всё равно расскажи мне. Я… Я тут готов что-нибудь попробовать, чувак.       Сэм снова вздыхает.       — Слушай, только не смейся, ладно? Такие вещи, как бег, или йога, или медитации — всё это помогает мне успокоиться. Например, в те моменты, когда я чувствую, что могу сорваться, но регулярные занятия помогают мне просто лучше себя контролировать. И диетическое питание тоже, это часть всей этой штуки «разум-тело». Знаешь, твой желудок буквально влияет на твоё настроение, так что имеет значение, что ты ешь. По крайней мере, в моём случае.       — И… я ходил на терапию, — последнее Сэм произносит с каким-то смирением, как будто знает, что Дин начнёт сучиться. И это уже случалось в прошлом, когда Сэм выполнил все свои старые обещания и попросил Дина обратиться к психотерапевту.       Дин впивается ногтями в деревянную ступеньку заднего крыльца, чувствуя, как достаточно легко поддается дерево. Он наотрез отказался, когда Сэм предложил им обоим сходить к профессионалу. Но потом Сэм объявил, что бросает юридическую школу, чтобы стать социальным работником, и всё такое. И Дин был не прочь поиздеваться над ним по этому поводу, но, на самом деле, это имело смысл. Сэм отлично ладил с людьми. Он был чутким и открытым, способным заставить людей говорить, и он правда хотел помочь. Сэм не был шарлатаном, и, к сожалению, Дин был почти уверен, что это означало, что ему придётся смириться с тем, что не все в этой области были такими.       — Ох, — говорит Дин.       — Да.       — Как долго?       — Эм… с тех пор, как я устроился на стажировку? У них есть бесплатная клиника для студентов.       — И, хм, как тебе?       — Это помогает, — признаётся Сэм. — Знаешь, не то чтобы я могу рассказать всё. Мой психотерапевт — гендерквир из Калифорнии, которому, вероятно, нет ещё и тридцати, но с ним легко говорить. Я просто немного редактирую всё, что связано со сверхъестественным. Он сказал мне несколько действительно полезных вещей, которые помогли мне увидеть некоторые перспективы.       — Хм.       — Дин, — Сэм позволяет себе сделать ещё один глубокий вдох, на этот раз сопровождаемый подавленным зевком. — Я действительно хочу, чтобы ты попробовал, чувак. Я бы помог тебе найти кого-нибудь, может быть, даже кого-нибудь, кто знает о монстрах. Я думал об этом, и нас должно быть больше. Должны быть люди, которые знают об этом дерьме, но при этом не стали охотниками.       — Наверное, — Дин оставляет кривые линии на ступеньке ногтем большого пальца. Он может слышать голос Джона в своей голове, даже спустя столько лет, фыркающий при мысли о том, что настоящий мужчина, посмотрев в лицо злу, может сделать что-то, кроме как дать ему отпор пулями и сталью.       — Ты разрешишь мне поискать кого-нибудь? Пожалуйста. Я всё проверю.       — Я… Я не знаю, Сэмми. Я рад, что тебе это помогает, ладно? Но я не понимаю, как болтовня о чувствах с каким-то незнакомцем может починить меня.       — Ты можешь просто довериться мне? Позволь мне найти кого-нибудь и дай этому шанс. Скажем, шесть месяцев, и если это совсем не сработает для тебя, то я заткнусь.       — Три месяца. А ты ужасный лжец.       Сэм тихо смеётся на другом конце линии.       — Это «да»?       Дин может слышать тихие звуки, издаваемые Касом, внутри дома, успокаивающее утреннее шарканье его босых ног и скрежет собачьих когтей по скрипучему полу. Кас, теперь тоже старея, начал вставать рано. Ему нравится выходить во двор, чтобы позаботиться о своих растениях, на восходе солнца.       Обычно Дин встаёт вместе с ним. Ему нравится уютная тишина за утренним кофе, нравится их рутина. Это заставляет его чувствовать себя ближе к Касу.       — Да, — говорит Дин, потому что не может избавиться от образа собственной руки, обхватывающей горло Каса. — Чёрт. Ладно. Найди мне мозгоправа.              Сэму требуется три месяца, чтобы найти специалиста, которого он одобрит, а потом Дин пытается наложить на него вето, потому что парень принимает аж в Боулдлере, но Сэм просто закатывает глаза и говорит:       — Чувак, это всего раз в неделю. И поездки, которые ты устраиваешь себе, чтобы проветрить голову, длятся дольше. Просто смирись.       Первый приём оказывается катастрофой. Или, возможно, будет честнее сказать, что сам Дин — это катастрофа. Он едет два часа до Боудлера и следует указаниям навигатора, подъезжая к зданию с простым белым фасадом и заламинированным списком частных практик, которые работают внутри. Помимо «Центра разума и тела» здесь располагается офис частного детектива и свадебный салон.       Дин поднимается по лестнице на второй этаж и следует за указателем, ведущим в офис «Центра разума и тела». Он заходит внутрь, с досадой замечая, что у него вспотели ладони.       Первая комната — это приёмная с мягкой, успокаивающей музыкой, доносящейся из невидимого динамика. Она сразу же начинает раздражать Дина, как всегда бывает, когда он слышит звуки мягкого джаза. Здесь шесть стульев и три маленьких столика с журналами, совсем как в любой приёмной врача. Всё вокруг мягко-белое, а свет слегка приглушён.       Дин подходит к секретарше и одаривает её улыбкой. Его сердце бешено стучит.       — Эм, привет. Дин Бун, на 12:00 к доктору Леонарду?       Секретарша лучезарно улыбается и тянется за планшетом.       — Здравствуйте, мистер Бун. Похоже, вчера вечером вы отправили по факсу всю свою страховую информацию, так что сейчас вам просто нужно будет внести доплату в размере пятнадцати долларов и заполнить анкету для новых клиентов.       Дин оплачивает свою мошенническую страховку, оформленную на фальшивое имя, взломанной кредиткой, и берёт планшет и ручку со стойки. Он садится на один из этих уютных стульев и кладёт планшет на одну ногу, пока вторая беспокойно дёргается.       Дин на самом деле не задумывался о реальности всего этого с тех пор, как сказал «да» Сэму. Он позволил Касу убедить себя вернуться в их постель вскоре после того телефонного разговора, чувствуя, что, по крайней мере, он собирается что-то сделать, чтобы решить эту проблему в ближайшее время. Кроме этого, он с головой ушёл в отделку амбара и с энтузиазмом помогал Касу в его поистине удивительной садоводческой деятельности. Кас был по-детски рад успеху, которого он добился со всеми своими растениями, включая ряд видов, которые, согласно всем законам природы, просто не могли зацвести в климате Вайоминга.       Так что Дин не думал об этом моменте, пока он не наступил. И вот, теперь он внезапно оказался в приёмной психотерапевта с искусственно успокаивающим мягким джазом, покалывающим его нервы, собираясь сесть перед незнакомцем, который, вероятно, будет ожидать, что он расскажет о своих родителях, детстве и сексуальности или о чём-то ещё, и он смотрит на анкету для новых клиентов, которая задаёт ему те вопросы, на которые он никогда в своей грёбаной жизни даже не думал отвечать.       В анкете есть раздел для общей информации: имя, адрес, медицинская история, принимаемые лекарства. После этого следует серия вопросов, каждый из которых напоминает Дину маленькое эссе на экзамене. Он просматривает их все сразу.       Что привело вас на терапию?       Он читает первый вопрос, за которым следует несколько пустых строк, которых, по мнению Дина, не может быть достаточно даже для того, чтобы начать описывать его ситуацию.       Ставили ли вам ранее какие-либо диагнозы в области психического здоровья? Если да, пожалуйста, укажите.       Дин не был у врача (если это не было отделением неотложной помощи, или его не приводила туда необходимость, связанная с делом) с тех пор, как был ребёнком. Он даже не уверен, разрешено ли обычным врачам ставить диагнозы в области психического здоровья.       Вы когда-нибудь сталкивались с жестоким обращением в детстве или с домашним насилием? Если да, то хотите ли вы обсудить это сегодня?       Ладони Дина всё ещё потеют. Его мозг наполнен статикой, которая блокирует все остальные процессы. Он может чувствовать биение своего сердца в кончиках пальцев.       Вы когда-либо сталкивались с сексуальным насилием в детстве или во взрослом возрасте? Если да, то хотите ли вы обсудить это сегодня?       Секретарша говорит по телефону, на мгновение отвернувшись, чтобы достать что-то из ящика, и Дин, пользуясь моментом, оставляет планшет на стуле и сбегает.       Он выходит из здания, переходит дорогу и едет около сорока минут, прежде чем в его голове появляется первая связная мысль. Его тело немного подрагивает — так бывает, когда он только начинает засыпать и внезапно чувствует, что падает, — и он не совсем осознаёт, как умудрился добраться до первого знака, указывающего в сторону Форт-Коллинза. Что, вероятно, не очень хорошо.       Дин не останавливается, хотя тихий наставнический голос в его голове говорит ему, что, возможно, стоило бы. Он просто едет без остановок обратно в Вайоминг.              Кас обеспокоенно косится на Дина, когда тот рано возвращается домой, и весь вечер терпит его угрюмое ворчание. Однако после тихого ужина и всех вечерних хлопот, неизбежных, когда ты владеешь маленькой фермой, Кас со вздохом встаёт из-за стола и начинает раздеваться прямо там, на кухне.       Это, стоит признать, определённо привлекает внимание Дина. Он поднимает глаза и не может ничего поделать с тем, как его взгляд скользит по телу Каса.       — Что ты делаешь? — спрашивает Дин, его тон всё ещё упрямо резкий.       Кас, которого в принципе не смущает нагота, тычет пальцем в плечо Дина. — Вставай.       — Нет. Зачем?       Касу даже не нужно закатывать глаза, чтобы Дин почувствовал, что он закатывает глаза.       — Прими со мной душ.       И Дин просто… делает это.       В душе Кас проводит своими большими руками по телу Дина, втирая тёплую воду и мыло в его кожу. Тело Дина изменилось за последние — Господи Иисусе — два года, но Кас не стал прикасаться к нему по-другому. Он всё ещё ласкает Дина так, как будто это самое святое, к чему ему когда-либо было позволено прикасаться, всё ещё бормочет ему в шею, что он прекрасен, невероятен.       В этом замкнутом прямоугольнике горячей воды и тёплой кожи, пены и пара, пахнущего лимонником, Дину не остаётся ничего, кроме как поддаться ощущению внизу его живота. Он не плачет, не дрожит и не ломается, не совсем, но он опускает свои мокрые руки поверх рук Кас, обнимающих его за талию, и откидывается назад, прижимаясь к его тёплому телу.       — Я не смог, — бормочет он. Ранее он перевёл свой телефон в беззвучный режим после пятого сообщения от Сэма, будучи не в силах столкнуться с разочарованием и осуждением брата. — Я не знал, что там будет… анкета с личными вопросами. И я не хочу… Я имею в виду, что в первую очередь я даже говорить об этом не хочу. И я чертовски уверен, что не хочу всё это писать…       Дин не хочет видеть, как это написано его собственным почерком. Он также не хочет, чтобы это звучало его собственным голосом. В нём всё ещё есть та тяжёлая часть, которая подавляет любое желание называть своими именами ужасные вещи, которые он видел, делал и перенёс. Всё это ощущается тяжестью на его языке. Это похоже на провал, предательство и слабость одновременно.       — Зачем всё это? — шепчет Дин в пар, заключенный в объятия другого мужчины, вся их обнажённая плоть прижата друг к другу тоже в жаре провала. — Серьёзно, зачем, Кас? Я не… Это ничего не изменит. Я сломан, меня не починить.       Какое-то время Кас молчит, уткнувшись носом в изгиб шеи Дина. К этому моменту они уже закончили мыться, но напор воды идеален, и тепло проникает почти до костей Дина, поэтому он не делает ни малейшего движения, чтобы отстраниться. Он чувствует, как бёдра Каса прижимаются к его ногам, удивительно сильные бёдра, которыми Дин никогда не перестанет восхищаться. По правде говоря, он, вероятно, просто никогда не сможет насмотреться на Каса.       — Я бы хотел, чтобы ты попробовал, Дин, — говорит Кас, тихо и мягко. — Я сказал тебе однажды, что ты заслуживал быть спасённым. И я думаю, что сейчас, как бы сложно это ни было, ты заслуживаешь каждого шанса спасти себя.              В конце концов, Кас едет вместе с ним на переназначенный приём. Либо так, либо в сопровождении Сэма, но Дину уже достаточно неловко от того, что младший брат подбирал ему психотерапевта, поэтому ему не нужно, чтобы Сэм крутился там, как сторожевой пёс. Вместо этого он снова отмечается на стойке регистрации и на этот раз передаёт эту чёртову анкету в руки Каса, не глядя на неё. Дин открывает журнал и пытается читать его, в то время как Кас деловито пишет в анкете то, что кажется коротким романом. Дин не смотрит на то, что он написал, просто тупо пялясь на разворот с рекламой каких-то часов, которые он никогда бы не купил.       Кас возвращает планшет секретарше, и Дин нервно дёргает ногой в кресле, старательно избегая встречаться с ним взглядом. В это утро в приёмной есть ещё одна клиентка, женщина примерно одного возраста с Дином, которая всё крутит и крутит обручальное кольцо на своём пальце, смотря на свой телефон.       — Дин Бун? — мужчина с выцветшими волосами песочного цвета и в круглых очках стоит в дверном проеме, ведущем в другие кабинеты. Он держит планшет и переводит взгляд с Каса на Дина с лёгкой небрежной улыбкой на губах. Кас проводит тыльной стороной костяшек пальцев по бедру Дина, и Дин встаёт, оглядываясь на него один раз. Кас делает небольшое движение рукой, говорящее «ну же, иди», которое почти, почти заставляет Дина улыбнуться.       Доктор Генри «Зовите меня Хэнк» Леонард ведёт Дина к себе в кабинет. Это не совсем то, чего ожидал Дин. Здесь есть несколько мягких кресел и диван — не кушетка, как в старых фильмах, — удобный на вид.       — Вы можете сесть, где хотите, — говорит Хэнк, обводя рукой пространство. Дин осторожно опускается на одно из кресел, неподвижно сидя на самом краю. Хэнк садится в другое кресло напротив него.       — Итак, Дин, — говорит Хэнк, кладя планшет на маленький столик рядом с креслом. — Я так понимаю, что вы впервые обращаетесь к психотерапевту.       — Да, — коротко отвечает Дин. Хэнк кажется вполне нормальным. Он, возможно, лет на десять старше Дина, со своими залёгшими на лбе глубокими морщинами, подчёркнутыми залысинами. Его глаза за очками в серебряной оправе карие и кажутся добрыми. Он сидит расслабленно, но прямо, слегка расставив ноги и расправив плечи с оттенком той лёгкой дисциплины, которую Дин всегда ассоциирует с военными.       Сэм сказал Дину, что Хэнк раньше был военным психологом — что он служил за границей во время операции «Буря в пустыне», и что он повидал всяких ужасов во время своей службы, как сверхъестественных, так и человеческих. Сэм даже встретился с ним лично, и Хэнк прошёл все обычные тесты — святая вода, серебро и так далее. Но что именно Сэм рассказал ему о своём брате, Дин не знал.       — И что же привело вас ко мне сейчас? — спрашивает Хэнк.       Дин смотрит на свои руки, ковыряя грязь под ногтями. Этим утром он помогал Касу выдёргивать сорняки. И это было так нормально. Его жизнь теперь в целом чертовски нормальная, и всё это кажется просто смешным.       — Я… — начинает Дин и обрывает себя. — Я не знаю. Мой брат, Сэм, думает, что это хорошая идея.       — А вы что думаете?       Дин бросает взгляд на планшет.       — Вы прочитали мою анкету?       — Да. Но я всё равно хотел бы услышать, что вы скажете об этом.       Дин пожимает плечами, его тело всё ещё напряжено.       — Честно, док?       Хэнк слегка улыбается и откидывается на спинку кресла.       — Конечно, удивите меня.       Дин чешет затылок и заставляет себя встретиться взглядом с Хэнком, это просто непрекращающийся зрительный контакт.       — Я не знаю, занимаетесь ли вы этим, чтобы помогать людям, или зарабатывать деньги, или для чего-то ещё. Возможно, вы правда профессионал, возможно, вы хороши в том, что делаете, но я просто не понимаю, как это может мне помочь. Без обид.       Хэнк кивает, задумчиво смотря на Дина. Он позволяет тишине затянуться на некоторое время, и Дин ёрзает под его пристальным взглядом.       — Похоже, вы не думаете, что терапия будет вам полезна. Почему нет?       — Не знаю. Я… Мне сорок два, понимаете? Я повидал такого дерьма, в которое вы не поверите, и я справился с этим, я справляюсь с этим. Я так долго с этим справлялся, так в чём смысл? Я не понимаю, как то, что я выверну вам свою душу наизнанку, может что-то изменить.       Хэнк снова кивает.       — Понятно. Ну, по правде говоря, я не могу обещать, что вам это поможет.       Дин поднимает брови, и Хэнк снова улыбается. Он наклоняется вперёд, уперев локти в колени и сцепив руки вместе.       — Я не собираюсь лгать вам, Дин, и давать обещания, которые не смогу сдержать. Слушайте, вы настроены скептически, и я уважаю это. Может показаться, что это не так уж и много — прийти сюда и поговорить с незнакомцем, но я скажу вам, что я видел мужчин и женщин, которые с большей неохотой, чем вы, приходили сюда и выходили после терапии с инструментами, которых у них раньше не было. Но правда о терапии заключается в том, что я не могу вам помочь, если вы не хотите или не готовы к тому, чтобы вам помогли, — Хэнк слегка качает головой. — Так что это ваш час. Мы можем говорить обо всём, о чём вы хотите, или не говорить вообще. Я не собираюсь заставлять вас. Я здесь не для того, чтобы тащить вас, сопротивляющегося и кричащего, через ваши мысли. Если вы хотите приходить и сидеть в тишине каждую неделю, я не могу и не буду заставлять вас говорить. Но я подозреваю, что то, что привело вас сюда, это нечто большее, чем просьба вашего брата. Если вы не возражаете, я хотел бы услышать настоящую причину.       Дин моргает, сглатывает и снова отводит взгляд. Его единственное представление о психотерапии сложилось во время просмотров фильмов и телешоу, и был ещё тот раз в психиатрической лечебнице, когда рэйф вызвал у него галлюцинации. И его собственное подсознание воспроизвело в точности того психиатра, которого он видел по телевизору: требовательного, обвиняющего и бесполезного.       — Я… я не знаю, — снова бормочет Дина, на этот раз в пол. Ковёр клубящийся серый. — Думаю, у меня… Сэм думает, что у меня что-то вроде ПТСР.       — А вы что думаете? — снова спрашивает Хэнк. Дин подмечает, что он не делает никаких записей, что странным образом заставляет его чувствовать себя лучше. Так ему проще не ассоциировать себя с пациентом.       — Я имею в виду, да, думаю, да. Но это не… Ну, я функционирую, — Дин слышит защитную нотку в собственном голосе. — И всё это в прошлом, сейчас всё хорошо, так что… У меня нет причин быть здесь, да? Я видел всякое дерьмо, и я делал разное, но в эти дни я чертовски нормальный. Я даже больше не пью.       — Сэм упоминал об этом, — говорит Хэнк. — Он сказал, что вы завязали с алкоголем без какой-либо профессиональной помощи.       — Ну, да.       — Ваш брат, кажется, очень гордится вами, — голос Хэнка мягкий. Дин смотрит на него, но его лицо ничего не выдаёт. — И, кажется, он, эм, защищает вас.       Дин слегка усмехается.       — В этом весь Сэмми. Кстати, что он вам рассказал?       Хэнк делает паузу, размышляя над ответом.       — Обычно я был бы связан конфиденциальностью между врачом и пациентом, — говорит он. — Но поскольку он пришёл ко мне от вашего имени, я полагаю, что могу нарушить правила. Он мало что рассказал мне, только то, что вы с ним долгое время были охотниками. Он хотел понять, как много я знаю о сверхъестественном. Сказал, что мне придётся быть терпеливым с вами, что вы не будете доверять мне и можете попытаться меня проверить, — в глазах Хэнка на секунду вспыхивает весёлый огонёк. — Поверьте, меня уже проверяли раньше.       Дин игнорирует это — всё это, конечно, правда, но Сэму не нужно было говорить об этом Хэнку.       — Вы служили, не так ли?       — Да. А вы?       Дин пожимает плечами. Ему всегда неловко отвечать на этот вопрос. Он солдат, в этом нет никаких сомнений, и он участвовал в войнах, служа своей стране и всему человечеству, конечно, но он не называет себя ветераном, не может заставить себя заявлять об этом. Не так, как мог бы Джон.       — Не официально.       — Не могли бы вы рассказать мне об этом поподробнее?       Дин снова пожимает плечами.       — Нет. Тут особо нечего сказать. Я убил много тварей. Но больше почти не делаю этого. Мы с Сэмми берём пару дел в год, когда всплывает что-то поблизости. Раньше путешествовали повсюду, но мы, наверное, стареем. У Сэмми теперь есть ребёнок. Он говорил вам об этом?       — Нет, не говорил. Значит, вы дядя?       — Да. Джуду всего год. Довольно безумно видеть моего младшего братишку отцом, понимаете? Как будто… Да. Это просто странно. Но Джуд потрясающий.       — Вы проводите много времени с племянником?       — Много помогал с ним в прошлом году, когда Сэм и Эйлин — это невеста Сэма — начинали учиться в колледже, и мы не хотели… Не знаю, мы тогда только ушли в отставку, знаете? Думаю, мы все слишком волновались, что что-то может прийти за нами. Не хотели оставлять Джуда с кем-то, кто не знал бы, на что обращать внимание. Честно, если бы он был моим сыном, я не знаю, смог бы оставить его с кем-то даже сейчас. Но кто-то в синагоге Эйлин заведует детским садом, и его сейчас водят туда. Но, в любом случае, да, я всё ещё вижу их почти каждую неделю.       — Почему бы вам не рассказать мне немного о своей системе поддержки? — говорит Хэнк. — Сэм, Эйлин, Джуд. Кто пришёл с вами сегодня?       Дин чувствует внезапную вспышку паники, которую он не испытывал уже давно, даже когда местные парни-строители околачивались рядом с их домом. Не то чтобы Дин пытался скрывать свои отношения с Касом, парни знали, что они живут вместе и тактично не стали ничего спрашивать. Дин решил, что с их стороны это было что-то вроде «не спрашивай, не говори», что-то вроде «толерантности». Сэма, ставшего яростным союзником, вероятно, это бы возмутило, но Дин не видел проблемы в том, что несколько случайных друзей просто не совали нос не в своё дело. Дин даже почувствовал, что, возможно, он взрослеет — в те времена, просто перспектива того, что один из тех парней заподозрит, что он и Кас были вместе, заставила бы его выйти из себя.       Но оказалось, что Дин почему-то не был готов сказать правду своему психотерапевту.       — Эм, это Кас, — говорит Дин. Часть его всегда чувствует, что этого должно быть достаточно, как будто только по тому, как он произносит имя Каса, всё должно становиться слишком очевидным. — Он мой друг. Я… Он заполнил анкету за меня.       Хэнк бросает взгляд на отложенный им планшет.       — Я был удивлён этим, — признаётся он. — Ваш друг был довольно… подробен. Он, должно быть, очень хорошо вас знает.       Дин чувствует жар на своем лице. Теперь у него было время собраться с мыслями, и он в кои-то веки сам понимает, что ведёт себя как идиот.       — Да, — хрипло говорит он. — Ну, он… Мы, эм… он мой… партнёр. Не знаю, почему я сказал «друг» сначала. Я просто… Привычка, наверное.       — О, понимаю, — говорит Хэнк. На его лице нет и намёка на удивление или осуждение, и Дин позволяет себе немного расслабиться в своём кресле. — И как долго вы двое вместе?       Дин тихо усмехается.       — Зависит от того, как считать. Я знаю его уже около тринадцати лет. Мы долгое время были друзьями. А потом, думаю, мы начали, эм…       Дин колеблется, снова бросая взгляд на лицо Хэнка. В нём нет ни враждебности, ни отвращения. Может быть, Сэм прав, и то, как вырос Дин, было последним отголоском умирающей эпохи — может быть, большинству людей теперь действительно всё равно.       — Мы начали… что-то, может, лет семь назад? Но по-настоящему мы стали… встречаться, эм, быть вместе только два года назад.       Хэнк кивает.       — Это долгий срок, чтобы хранить в тайне то, что звучит как очень важные отношения. Что вы чувствуете по поводу того, что сейчас вы с Касом открыты?       Дин поправляет джинсы на коленях. Он был готов отвечать на вопросы о своём детстве и охоте, может быть, даже об Аде. Он вроде как думал, что Сэм дал этому парню какие-то наводки, и Дин не уверен, благодарен ли он или нет за то, что брат этого не сделал. О Касе нелегко говорить, но с каждым разом у него получается всё лучше.       — Эм, — говорит Дин, потому что он честно не знает, как ответить на этот вопрос. — Ну, было глупо с моей стороны пытаться скрывать это раньше. Сэмми — единственный человек, который имеет для меня значение, и он на самом деле знал о нас с Касом почти всё то время. Знал, что я… Не знаю, что я не был натуралом даже до того, как Кас появился в нашей жизни.       Хэнк снова кивает.       — Я бы хотел вернуться к предыдущему вопросу, если вы не возражаете. На данный момент, кто ещё, по вашему мнению, находится в сети вашей социальной поддержки?       — Эм, — Дин, вероятно, мог бы посмеяться над любым, кто спросит о «сети социальной поддержки» в его жизни, но ответ совсем не забавный. — Это вроде как всё. У нас есть сеть охотников и несколько друзей, которые всё ещё в ней. Моя подруга Чарли возглавляет её с тех пор, как мы оставили охоту, и мы иногда говорим по видео, и наши друзья Гарт и Джоди время от времени звонят нам. Но… это, эм, сложно оставаться на связи, если ты пытаешься бросить эту жизнь.       — У вас есть друзья за пределами охоты? Кто-то, с кем вы познакомились с тех пор, как переехали сюда?       Дин обнаруживает, что снова нервно качает ногой, и ему приходится на секунду сосредоточиться на этом, чтобы заставить себя остановиться.       — Не знаю. Время от времени я хожу в бар с парой парней, которые помогли мне построить наш амбар — я имею в виду мой и Каса. Я не пью и всё такое, просто беру содовую или что-то ещё и треплюсь с ними о всякой ерунде. Этой весной мы дважды ходили на рыбалку. Но в основном… — Дин вытирает потные ладони о джинсы. Он ни с кем не говорил об этом, но только потому, что не чувствовал в этом необходимости. Это не секрет, он просто справлялся с этим.       — Забавно, раньше я просто мотался из города в город. Всю свою жизнь, наверное, но особенно когда начал охотится по-настоящему сам. Раньше я находил местные бары между делами и заводил дружбу с кем бы то ни было, с кем пересекался мой путь. Я хорош в этом — в болтовне с незнакомцами. Было одно место в Канзасе, куда я часто заезжал, знал хозяйку бара и всех завсегдатаев. Просто место, где можно выпить и поиграть в бильярд. Так что я знаю, что мог бы делать это и здесь. Даже если не пью, достаточно легко зайти в бар, поболтать, очаровать нескольких человек. Но дело в том, что… — Дин опускает взгляд на ковёр. Он думает об утре, которое провёл, копаясь в земле с Касом, о безмятежности раннего утреннего света на садовых клумбах, насыщенном землистом запахе, сырости почвы, собаках, игриво тявкающих друг на друга, катаясь в траве вокруг клумб.       — На самом деле я не хочу этого. У меня есть всё время в мире, чтобы завести друзей, и я… я не знаю. Наверное, я чувствую, что это никогда не будет по-настоящему. Я никогда не смогу рассказать им о своём прошлом — не то чтобы мне этого очень хотелось. Но. Ладно. И потом это… люди, которые уже есть в моей жизни, ладно, я действительно ничего не могу поделать с тем фактом, что они мне небезразличны. Но по большей части, когда мы с Сэмом сближались с кем-то, то в конце концов это причиняло тем людям только боль. На моих руках столько крови, док, я… — Дин замолкает, качая головой. Он не хотел говорить последнюю часть.       Хэнк снова позволяет тишине повиснуть на мгновение, и нога Дина постукивает по ковру, пока он ждёт.       — Итак, вы чувствуете, что любые новые отношения, которые вы создадите сейчас, будут одновременно неадекватной близостью и опасной привязанностью?       — Да, наверное.       Хэнк откидывается на своём кресле и несколько раз стучит пальцами по коленям.       — Почему вы думаете, что для вас опасно привязываться к людям?       Дин не может сдержать смех — короткий лай, лишённый юмора.       — Дружище, вы и понятия не имеете, — говорит он.       Вот почему Дин так сопротивлялся всем намёкам и прямым просьбам Сэма пойти на терапию, как только они переедут сюда. Хэнк мог быть мимоходом знаком с монстрами, но это не означало, что парень заслуживал бремени знания правды о Боге. В любом случае, Дин был почти уверен, что это прозвучало бы абсолютно бредово, если бы он рассказал, что весь космический план когда-то вращался вокруг него и его брата.       Хэнк не выглядит оскорблённым. Он просто поднимает брови.       — Вы правы, — говорит он. — Не имею. Так почему бы вам не рассказать мне?       Дело ещё и в том, что Дин не знает, как делать это — он не понимает, как всё это должно работать. Но Сэм сказал, что это нормально — не говорить всей правды, он сказал, что изменил их историю и сохранил «эмоциональную правду», что бы, чёрт возьми, это ни значило. Дин теперь жалеет, что не спросил Сэма о его легенде. Но потом, Дин думает, впиваясь ногтями в ладони, что, может быть, он не хочет знать, какую аллегорию Сэм выбрал для их жизней.       Кроме того, есть ещё и тот факт, что Дин вообще не хочет говорить обо всём этом. По крайней мере, он почти уверен, что не хочет. Ну, что тут можно сказать, в самом деле?       Хэнк продолжает смотреть на него с терпеливым молчанием, а Дин думает о Касе, который ждёт его в приёмной — о Касе, который просит Дина попробовать. О больших карих глазах Сэма, смотревших на него с тихой грустью поверх кудрей Джуда, когда Дин и Кас в последний раз заезжали на ужин в Форт-Коллинз.       — О, чёрт. Хорошо, — Дин прочищает горло и начинает рассказывать Хэнку краткую выжимку событий последних лет. Он запинается пару раз, в основном потому, что начинает историю с конца, с того момента, как они узнали, что Чак стоял за большей частью их сюжетной линии на протяжении всей их жизни, но и потому, что он поправляет себя в реальном времени, стараясь выстроить повествование так, чтобы Чак звучал как могущественное сверхъестественное существо, а не воплощение Всемогущего.       Дин не вдаётся в подробности. Он не упоминает о возвращении Мэри, или о том, как Джек взял на себя роль Бога, или о последней ужасной ссоре с Касом, или о том, как его прошлое «я» появилось из ниоткуда, и ему пришлось наблюдать за смертью этого «я». Он придерживается самого чистого сюжета, который только может связать воедино: Чак всю жизнь издевался над ними, передвигал фигуры, как в шахматной партии, убивал их близких, снова и снова возвращал Дина и Сэма друг к другу.       Хэнк слушает его без тени недоверия или осуждения на лице.       — Итак, предположительно всё кончено, — заключает Дин после краткого пересказа их победы над Чаком. — Но как я должен поверить в это? И даже если Чак… Если он правда ушёл, наши имена всё ещё там. Есть бесчисленное количество тварей, которые хотели бы прикончить нас. Так что, если я… Я и так постоянно волнуюсь о тех, кто уже есть в моей жизни. Кажется, что я навлеку на людей беду, просто мило пообщавшись с ними. Мне больше никто не нужен, и я не хочу, чтобы бремя ещё чьей-то смерти легло на мои плечи. Я просто… Я устал терять людей.       В тишине Дин снова начинает чувствовать себя глупым и сомневающимся во всём этом.       Всё кончено. Дин в порядке. Этот бедный парень просто хочет помогать людям, и вот Дин говорит ему, что он фактически подписывает себе смертный приговор, разговаривая с ним.       — Если вы, эм… если вы волнуетесь, что что-то может прийти за вами, я пойму, — неловко заканчивает Дин.       Хэнк моргает, а затем слегка смеётся, качая головой.       — Дин, — говорит он с едва заметной улыбкой. — Раньше я работал в зоне боевых действий. Меня не особо беспокоит опасность того, что вы станете моим клиентом. Но спасибо, что предупредили меня, — он снова качает головой. — Я могу только представить, каково это было для вас. Должно быть, это большое бремя — постоянно чувствовать такую ответственность.       Ком встаёт в горле Дина, что не должно было его удивлять, но удивляет. Он молча кивает.       — Значит, вы провели последние несколько лет, переосмысляя всё своё представление о жизни и чувствуя, что кто-то другой управляет ей?       Дин снова кивает. Он хотел бы чем-то занять свои руки.       Хэнк делает долгий, медленный вздох.       — Я могу понять, что, должно быть, вы чувствуете, что привязанность к другим людям представляет опасность — для вас или для них. Но вы сказали, что тот, который манипулировал вами, Чак, теперь мёртв, верно?       — Ну, мы так думаем, но… После всего, как мы можем знать наверняка, что реально, а что нет? Насколько мне известно, Чак просто ждёт, чтобы снова появиться, как только я наконец успокоюсь. Знаете, он отнял у нас всё, что только можно было отнять, и худшее, что он может сделать, — это позволить нам построить всё заново, заставить нас чувствовать себя в безопасности, а потом… — Дин неопределённо жестикулирует.       — Хорошо, — говорит Хэнк. Впервые он протягивает руку и делает быструю пометку в своём планшете. — Ладно. Значит, вы боитесь поверить, что это реальность без Чака?       — Вы пишете, что я псих? — спрашивает Дин. Он ничего не может с этим поделать, как и с защитным тоном в своём голосе.       Хэнк просто одаривает его ещё одной лёгкой улыбкой.       — Нет. Я пометил, что, по-моему, мы могли бы поработать над этим.       Дин скрещивает руки на груди и фыркает.       — Да? И как вы думаете это сделать?       — Что ж, когда вы сегодня уйдёте, я бы хотел, чтобы вы подумали о том, что бросило бы вызов этому повествованию — даже тому повествованию, в котором возвращается Чак. Вы сказали, что он относился к вашей жизни как к шоу, верно? Поэтому я хотел бы, чтобы вы подумали о том, что было бы невозможно для повествовательной структуры шоу. Что может пойти против производства? Против характера персонажей и темы? Я хочу, чтобы вы подумали об этом до нашей следующей встречи и посмотрели, не сможем ли мы найти парочку способов разобраться в этой идее повествования, есть ли вещи, которые вы можете сделать в своей жизни сейчас, которые могут помочь вам почувствовать себя самим собой и как будто отдалить вас от финала, написанного для вас. Как это звучит?       Теперь очередь Дина слегка ошеломлённо моргать. Он почему-то не ожидал, что получит какой-то основательный совет. Он думал, что Хэнк просто скажет ему, что он параноик или идиот. Дин сразу же задумывается об этом задании. Конечно, в какой-то степени он уже это делает. Это похоже на то, как Сэм впервые вернул свою душу, используя тупую практичность физической боли, чтобы противопоставить её пылающей вечности Ада.       Дин иногда смотрит на Каса и думает: «Мне не позволено это иметь». И, возможно, возможно, в этой мысли что-то есть. Потому что Чак никогда бы не позволил ему иметь это, или даже Джон никогда бы этого не допустил.       — Да. Я… я мог бы это сделать, — говорит Дин.       На этот раз улыбка Хэнка заставляет его почувствовать, что он сделал что-то правильно.       — Хорошо. Вынужден предупредить вас, что на сегодня у нас осталось около десяти минут. Мне всё ещё нужно задать вам несколько вопросов, но сначала я хочу сделать паузу и спросить, есть ли что-нибудь, что вы хотели бы обсудить, прежде чем мы закончим нашу встречу.       — Эм, — Дин даже не осознавал, что прошёл почти целый час. — Нет, не думаю.       — Хорошо. Есть пара вопросов, которые я задаю всем на первой встрече. В последние несколько недель у вас были какие-либо суицидальные мысли?       — Что? Эм. Нет. — Дин даже не задумывается, ложь ли это. Сэм, конечно, намекал на это, но люди в его жизни не спрашивают его прямо, думает ли он о самоубийстве. Ну, кроме разве что Билли однажды.       — У вас когда-нибудь возникали мысли об угрозе или причинении вреда другим?       — Эм. Нет, если они не причинят мне вред первыми. Или, ну, знаете, если они не монстры.       — Справедливо. Я должен был спросить. Ну, Дин, я рад, что вы пришли сегодня. Я знаю, что о многом мы не поговорили, но надеюсь, что вы вернётесь. Вы можете подумать, что я сентиментален, но на самом деле для того, чтобы пойти на терапию, требуется много усилий и мужества. Как вы относитесь к тому, чтобы дать шанс ещё одной встрече?       Дин пожимает плечами.       — Конечно, док. Я всё равно обещал Сэмми три месяца, так что у вас есть немного времени, чтобы убедить меня.       Хэнк слегка усмехается и встаёт, снова протягивая руку Дину.       — Вызов принят.              В пятницу Дин и Кас, как обычно, едут в Форт-Коллинз. Джуд бросается на Дина, как только они заходят в дом, с обычным восторженным визгом. Дин поднимает малыша и подкидывает в воздух несколько раз, прежде чем прижать к себе и поцеловать в щёку. Джуд вертится в его объятиях и тянется к Касу, который берёт его на руки с мягким: «Здравствуй, Джуд».       Джуд обожает Каса так же, как некоторые кошки тянутся к единственному в комнате человеку, не любящему кошек, просто из упрямства. Не то чтобы Кас не любит Джуда, и он справляется с ним гораздо лучше, чем когда-либо позволял себе надеяться, но из всех них Кас, вероятно, нервничал больше всего, держа малыша на руках или оставаясь с ним наедине. Теперь ему легче взаимодействовать с Джудом, но даже по прошествии года в нём чувствуется та же очаровательная неловкость.       Дин смотрит на Каса, торжественно кивающего в ответ на болтовню Джуда, и думает, что повествование никогда бы этого не допустило.       Эйлин быстро обнимает Дина, как только его руки освобождаются от её сына.       — Привет, мальчики, заходите. Сэм на кухне.       — Шаббат шалом! — восклицает Дин, и Эйлин улыбается ему.       В эти дни Эйлин всегда выглядит немного рассеянной, что, по мнению Дина, вполне объяснимо. В конце концов, она собирается поступать на второй курс юридической школы, а Джуд хоть и милый мальчик, но ему всего около года, а это значит, что по своей природе он немного ужасен. Он выглядит точно так же, как Сэмми в том возрасте. Дин старается не слишком сильно поддаваться всплывающим воспоминаниям.       Кас спрашивает Эйлин что-то о сельском хозяйстве, и Эйлин начинает взволнованно объяснять, что происходит в области экологического права в данный момент, её руки быстро двигаются, когда она показывает жестами половину разговора. Джуд машет руками, что-то лопоча, и Дин забирает его у Каса, чтобы пойти поискать Сэма.       Сэм находится на кухне в настоящем чёртовом фартуке, напевает себе что-то под нос, приправляя варёную картошку маслом и чесноком.       — Сэмми, это яйца у тебя на фартуке?       Сэм оборачивается на голос Дина, уже улыбаясь.       — О, привет, — говорит он. — Что? О, да, — он опускает взгляд и, похоже, ничуть не стесняется своего милого узорчатого фартука. Дин понятия не имеет, как его брат делает это, как Сэмми всегда был так уверен в себе.       — Эйлин подарила, — говорит Сэм, как будто это что-то объясняет, и Дин решает, что, какой бы ни была их внутренняя шутка, он не хочет знать.       Джуд издаёт тихие звуки «врум, врум», дёргая Дина за рубашку. Улыбка Сэма, когда он смотрит на сына, невыносимо нежна.       — У нас есть время выйти на улицу? — спрашивает Дин, смотря на почти законченные приготовления к ужину. Сэм неплохо готовит, и Дин на собственном опыте убедился, что они ладят лучше, когда не мешаются друг другу на кухне.       Сэм вытирает руки о свой нелепый фартук — у которого, как замечает Дин, есть карманы — и пожимает плечами.       — Может, минут на пятнадцать? Зак и Эстер скоро приедут с Дэйви. Если Джуд сможет высвободить немного энергии до этого, будет круто.       — Хорошо, зови нас, когда мы понадобимся.       Дин выносит Джуда на улицу через заднюю дверь на кухне. Двор Сэма и Эйлин небольшой, но там есть маленький огороженный участок травы с одним большим дубом. С нижней ветки дерева свисают детские качели, а трава усеяна различными игрушками. Дин опускает Джуда на землю, и тот сразу же ковыляет к пластиковому четырёхколесному «велосипеду», с надеждой улыбаясь Дину.       — Ты же знаешь, что я слишком стар для этого, — говорит Дин племяннику, но наклоняется под неудобным углом и начинает катать велосипедик по кругу. Джуд хохочет и опускает ножки на землю, что, как подозревает Дин, является попыткой помочь, но на самом деле всё заканчивается тем, что велосипед катится ещё медленнее.       В какой-то момент Джуд вскакивает и бросается прочь в надежде, что Дин погонится за ним, что он и делает, позволяя малышу оставаться впереди, когда он бешено бежит по траве, перебирая пухлыми неуклюжими ножками. Джуд останавливается каждые несколько футов, чтобы оглянуться и убедиться, что Дин всё ещё следует за ним. Он радостно визжит каждый раз, когда понимает, что это так, и снова убегает. В конце концов Дин ловит его и подбрасывает в воздух ещё несколько раз. Джуд в последний раз обнимает Дина за шею и крепко, слюняво целует его в щёку.       Сердце Дина каждый раз тает в такие моменты.       Задняя дверь открывается, и Сэм зовёт их ужинать. Дин помогает Джуду вымыть руки, и когда они возвращаются в столовую, пара из синагоги Сэма и Эйлин уже приехала со своим двухлетним сыном. Джуд и Дэйви, как всегда, очень рады видеть друг друга, и никто не пытается заставить их сесть за стол, когда они, смеясь, носятся вокруг него.       Сэм читает молитву перед едой — он практикует свой иврит, который изначально был не так плох после многих лет библейских исследований, что является частью его обращения. Дин на самом деле не совсем понимает, что значит это обращение, и он не поддержал Сэма в этом так, как мог бы, когда брат впервые рассказал ему об этом. Дин считает свою реакцию вполне обоснованной, учитывая всё, через что религия заставила их пройти за последние годы, но всё же. Он неохотно признал, что не понимает этого, но принимает, что это важно для Сэма. И что это нормально. Наверное.       Часть, которую Дин может понять, — это некоторые ритуалы и то, как обращение, похоже, помогло Сэму влиться в новое сообщество. Дин, может быть, даже немного завидует этому, немного ревнует, что у Сэма в жизни есть что-то, частью чего Дин не может и, честно говоря, не хочет быть. Дин и Кас дважды ходили на службы вместе с Сэмом и Эйлин, но оба раза Дин просто не мог усидеть на месте, а Кас просто становился очень печальным.       Но Дину нравятся подобные ужины. Приятно иметь определённое время для семейного ужина, и есть что-то в том, чтобы связывать его с духовностью, есть что-то такое, что делает это особенным, подобным небольшому празднику каждую неделю. Просто приятно собираться вместе.       Зак и Эстер забирают Дэйви домой пораньше, и Дин вызывается уложить Джуда, пока Кас помогает Эйлин прибраться. Требуется две книжки с картинками и очень длинное исполнение «Эй, Джуд», чтобы малыш отключился, и Дин на несколько минут перегибается через перила кроватки, просто наблюдая, как Джуд спит.       Дин снова думает о том, что повествование никогда бы этого не допустило. А ещё он думает об имени «Джуд» и о том, как был удивлён и поначалу немного обижен, что Сэм не назвал сына в честь отца, или, хотя бы, Бобби, или в честь одного из их погибших друзей и членов семьи. Не то чтобы ему не было из чего выбирать.       — Да ладно тебе, чувак, — сказал Сэм, когда Дин высказал ему своё мнение. — Я люблю отца и Бобби, но я… Я устал от того, что они преследуют меня вот так. Да, я хочу почтить их память, но я не хочу называть своего сына в честь умершего человека. Я не хочу, чтобы на нём лежал такой груз и такое наследие. К тому же он сын и Эйлин тоже.       — Но ты вроде как назвал его в честь мамы, — заметил Дин. — Знаешь, она часто пела нам эту песню.       Сэм бросил на Дина такой взгляд, который означал, что он считает Дина немного сумасшедшим.       — Ну, да, я знаю. Ты мне это уже говорил. Но, чувак, я этого не помню. Я помню только то, как ты пел мне её.       Тогда Дин оставил это без ответа.       Когда Дин выскальзывает из детской Джуда, оставляя дверь приоткрытой, он видит, как Сэм поднимается по лестнице.       — Эй, — тихо говорит Сэм. — Легко заснул?       — Да. Потребовалось дважды прочитать «Голубой грузовичок», и он отрубился.       Сэм улыбается своей нежной улыбкой. Странно наблюдать все эти маленькие отцовские моменты в своём младшем брате, но Дин рад быть их свидетелем. Это каким-то необъяснимым образом похоже на освобождение.       — Хорошо. Я как раз хотел застать тебя одного, — Сэм проводит рукой по волосам, которые он упрямо отказывается стричь выше плеч. — Как прошла терапия?       Дин засовывает руки в карманы.       — Не знаю. Нормально.       — Пойдёшь ещё?       — Да, наверное.       — Хочешь поговорить об этом?       — Слушай, Сэмми, я обещал, что дам этому три месяца. И я сдержу своё слово, хорошо? Но давай сразу договоримся раз и навсегда, что нет, я не хочу говорить с тобой об этом.       Сэм закатывает глаза, но поднимает руки в знак капитуляции.       — Ладно, ладно. Не буду лезть. Просто… Если ты захочешь, мы всегда можем поговорить.       — Да, ладно, хорошо. Спасибо.              На вторую встречу Дин снова едет в Боулдер один. Хэнк так же дружелюбен, как и всегда, они немного говорят о прошедшей неделе Дина — в течение которой ничего особенного не произошло, за исключением того, что одной ночью собаки услышали койота снаружи и взбесились, — прежде чем Хэнк перешёл к делу.       — На прошлой неделе вы сказали кое-что, к чему я хотел бы вернуться, — начинает Хэнк. — Почему бы вам не рассказать мне немного о ваших отношениях с братом?       Это серьёзный вопрос — действительно серьёзный. Весь чёртов сюжет Чака, а впоследствии и вся жизнь Дина, независимо от того, что случится дальше… Дин почти уверен, что он всегда, всегда будет заботиться о своём младшем брате. В конце концов, даже не имеет значения, сделал ли его таким Чак. Или Джон. Это не имеет значения, потому что Дин любит Сэма, и эта любовь всё ещё принадлежит ему. Она знает, что это реально, несмотря ни на что.       Спустя несколько минут сжатых зубов и мучительно терпеливого молчания Хэнк вытягивает из Дина что-то вроде правды.       Весь опыт терапии приводит в замешательство. Дин знал, что так и будет. Он не любит говорить о себе и своих чувствах, ему не нравится, что его присутствие здесь означает признание в том, что ему необходима помощь. На самом деле не имеет значения, нужна ли ему помощь, главное — само признание. Что, возможно, и является корнем проблемы, то, что в Дине есть двойственность из вещей, которые он знает о себе, но не признаётся в них даже себе.       В его голове звучит голос Джона, насмешливый и разочарованный. Джон Винчестер никогда не нуждался в терапии. Джону Винчестеру всегда была нужна только его миссия.       Дин говорит о Сэме так, как редко себе позволял. Как только он начинает, то уже не может остановиться. Он рассказывает Хэнку о том, как в четыре года вынес Сэмми из их горящего дома, и как его руки были едва достаточно сильны, чтобы выдержать вес шестимесячного ребенка, о том, как с той ночи ему пришлось быть родителем, как он знал, что его работа — присматривать за своим младшим братом, но как он не всегда понимал, как это сделать.       Он рассказывает Хэнку и о том, каким замечательным ребёнком был Сэм, о том, как он всегда им гордился. О том, как иногда он всё ещё смотрит на своего повзрослевшего младшего брата и чувствует эту невыносимую тяжесть в груди. Он вспоминает все их ссоры, пока Хэнк не прерывает его, прося вернуться к той ночи, когда Сэм уехал в Стэнфорд, и пытаясь побудить Дина рассказать о том, что он тогда чувствовал.       Дин на мгновение замолкает. Он никогда не был полностью честен в этом, даже с Сэмом, даже с Касом. Дину в то время было двадцать два, и он хочет сказать, что это было целую жизнь назад. Что теперь, после стольких лет, это не имеет значения, что они с Сэмом всё обсудили, и что боль от этого давно прошла.       — Я хотел просто… Я думал, что могу умереть, — признаётся Дин, смотря на серый ковёр. Ему трудно смотреть на сочувствующие кивки Хэнка и выдерживать этот безжалостный зрительный контакт, пока он говорит. — Тогда это была худшая ночь в моей жизни. Это глупо, это было так давно, и вообще, какое это имеет значение? Сэм вернулся в мою жизнь, так что…       — Когда вы говорите, что думаете, что могли умереть, вы имеете в виду, что думали о самоубийстве? — спрашивает Хэнк. Его голос не становится мягким и нежным, как голос Сэма. Хэнк всегда прямолинеен и не заставляет Дина чувствовать себя ягнёнком, которого боятся спугнуть.       Дин вытирает рот рукой.       — Да. Я думаю… Я не знаю. Я чувствовал, что… Я прожил всю свою жизнь, присматривая за Сэмми, заботясь о нём, делая всё, что было необходимо, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, — и этого было недостаточно. Меня никогда не было достаточно ни для него, ни для нашего отца. И я просто подумал, что если люди, которые знали меня лучше всех на свете, не хотели быть рядом со мной, то в чём, чёрт возьми, тогда был смысл? — Дин качает головой. — Я имею в виду, что так я чувствовал себя именно тогда. Я знаю, что это было не так… Я имею в виду, Сэм говорит, что дело было не во мне. И я знаю, что он хотел сбежать от отца, и я думаю… Наверное, я не оставил ему особого выбора, учитывая мою привязанность к отцу. Я бы никогда не ушёл. Но я не мог посмотреть на это таким образом, а Сэмми был так зол на весь мир, что я думал, что он и меня ненавидит тоже. Так что я… да. Я не знал, для чего я живу. Просто продолжал плыть по течению, охотиться, повсюду следовать за отцом. Я начал много пить, употреблять наркотики…       Разговор на какое-то время сворачивает в сторону обсуждения пристрастия Дина к алкоголю, и для него становится облегчением признаться в том, как сильно он всё ещё иногда хочет выпить, как физически ему этого не хватает.       — Как вы думаете, сейчас у вас с Сэмом здоровые отношения? — в конце концов спрашивает Хэнк, возвращая их к изначальной теме.       — Сэм думает, что мы созависимы, — говорит Дин.       — А вы думаете, что это так?       Дин неловко пожимает плечами.       — Не знаю.       — Вы знаете, что означает «созависимость»?       — Что мы слишком сильно полагаемся друг на друга, верно?       — Это часть этого, — Хэнк немного ёрзает на стуле, устраиваясь поудобнее, сложив руки на коленях. Дин не понимает, как ему удаётся оставаться таким относительно спокойным.       — Но возможно иметь глубоко зависимые отношения, не развивая при этом созависимость, хотя грань между этим, безусловно, очень тонкая. Зависимость сама по себе тоже может быть нездоровой, но из того, что вы мне рассказали, я понимаю, что ваши рабочие отношения с братом были жизненной необходимостью, а ваши семейные отношения были эмоциональными, — Хэнк пожимает плечами. — Насколько я понимаю, зависимость не является проблемой, пока она не станет проблемой. Имеет ли это смысл?       Дин кивает, обдумывая это. Это то, что он всегда говорил о своём пьянстве, что… ну, может быть, не лучшее сравнение.       — Но когда дело доходит до созависимости, — продолжает Хэнк, — мы говорим о неадаптивном подходе к отношениям. Некоторые признаки могут заключаться в чувстве ответственности за всех вокруг вас, в чувстве вины и стыда большую часть времени, в том, что вы настроены на эмоции других людей и ставите проблемы других выше своего собственного благополучия. Что-нибудь из этого звучит знакомо?       — Но… — начинает Дин, а затем замолкает. Он скрещивает руки на груди и хмуро смотрит куда-то в пространство, в районе воротника Хэнка. — Но я несу ответственность за других людей. Или, вернее, нёс. Особенно за Сэма. И… Ну, чувство вины… Если вы совершали плохие поступки, ужасные поступки и не чувствуете себя при этом виноватым, разве это не делает вас психопатом? Которым я, возможно, и являюсь, но я знаю, что кое-что из того дерьма, что я совершал, не было правильным. И я не знаю, правильно ли то, что я делаю сейчас. Прячусь здесь, в горах, пытаясь вести, не знаю, какое-то подобие нормальной жизни, уйти в отставку и всё такое. Как будто я не несу ответственности за каждого человека, который умирает, потому что я больше не охочусь, — Дин на мгновение закрывает глаза, его хмурый взгляд исчезает, когда он качает головой. — Это всё на мне, док. Это всегда было на мне.       Хэнк, как обычно, на мгновение замолкает после слов Дина.       — Почему это на вас? — наконец спрашивает он.       — Что? — Дин смотрит на спокойное лицо Хэнка, с его солдатской осанкой и целой жизнью чужих проблем, запечатлённых в морщинах на его лбу. Дину нелегко говорить, но он думает, что Хэнк из тех людей, с которыми обычно легко разговаривать. Дин пришёл к выводу, что терапия немного похожа на исповедь — осознание, которое в какой-то степени помогло ему. Его терапевт, возможно, и не священник, и Дину, возможно, не будет даровано святое отпущение грехов, но все эти болезненные признания действительно ощущаются как очищение.       — Почему это на вас? — снова настойчиво спрашивает Хэнк. — Откуда взялось это чувство?       Дин беззлобно усмехается.       — Да ладно вам.       — Вы можете ответить на этот вопрос, Дин?       — Я… — Дин беспокойно ёрзает в своём кресле. — Я имею в виду… Это то, для чего меня растили. То, в чём я хорош. И если я могу сделать что-то, спасти людей…       Дин слышит эхо старой заевшей песенки в своей голове. Спасать людей, охотиться на нечисть, семейное дело. Он сглатывает. При этой мысли в его груди возникает что-то вроде лёгкой паники, которая бьётся внутри при попытке дать этому название.       — Тогда я вроде как обязан делать это, — заканчивает Дин, разводя руки и вскидывая их в несколько беспомощном жесте. — Иначе, кто ещё будет это делать?       Хэнк кивает, но говорит:       — Разве другие не делают это? Охотятся, я имею в виду.       — Ну, да. Но…       — Дин, если штрига убьёт человека, то это штрига убьёт его, а не вы.       — Я знаю это, но что, если я мог спасти его, а меня просто не было там?       — Вы обо всех так думаете? О тех, кто умирает в больницах, потому что вы не получили медицинского образования? О тех, кто умирает за границей, потому что вы не пошли служить в армию? О тех, кто погибает в автокатастрофах, потому что за рулем были не вы? — Хэнк делает глоток воды из керамической кружки, стоящей на столике, прежде чем продолжить. — Я мог бы продлить контракт с армией, но решил этого не делать, потому что знал, что если я сделаю это, то выгорю. И если бы я выгорел, если бы я стал небрежным, злым и беспечным, я был бы опасен для себя и для других. Может быть, я спас бы больше людей. Я действительно иногда думаю об этом. Это благородное намерение — хотеть сделать как можно больше добра, пока вы можете. Но, — и я понимаю, что вы, возможно, не сможете принять это прямо сейчас, — ваша жизнь имеет смысл вне того, что вы делаете для других. Вы имеете значение, и вам позволено обрести покой. Теперь, если вы действительно хотите вернуться в прежнюю жизнь, конечно, мы можем поговорить об этом. Но то, что я слышу от вас, — это борьба за возможность позволить себе смириться с тем, что вам позволено остановиться.              Одним вечером после обычной уборки на ферме Дин просматривает свою коллекцию виниловых пластинок и ставит England Dan & John Ford Coley. Он нашёл её в комиссионке в Шайенне всего за пятьдесят центов, что было главным оправданием того, что в итоге он её купил.       Кас возвращается после всего, что он делает, чтобы уложить свои растения спать в оранжерее — и у Дина есть смутное подозрение, что, возможно, он читает им сказки на ночь — и вместе с ним в дом врывается прохладный вечерний воздух. Пахнет горами. Травой и ночью.       Очень человеческий нос Каса порозовел от вечернего холода, и Дин целует его, прежде чем успевает передумать. Кас моргает, смотря на него с самой нежной улыбкой на свете.       Дин прочищает горло.       — Ты хорошо выглядишь, — говорит он. Чтобы делать комплименты Касу, ему требуются невероятные эмоциональные усилия, и Дин на самом деле не понимает, почему. Но он старается, правда старается.       — Спасибо, Дин, — Кас проводит пальцами по щеке Дина. — С хризантемами всё в порядке. Я думал, что ложная весна в этом году, возможно, убила их, но мне кажется, что они вот-вот зацветут.       — Хорошо, — говорит Дин. Обычно он просто позволяет Касу болтать о своих растениях столько, сколько ему угодно. Небольшая уступка в установленном порядке вещей.       Дин тянет Каса в центр гостиной, притягивая его ближе, пока они не прижимаются друг к другу, одна рука Дина лежит на пояснице Каса, другая сжимает его руку.       — У меня есть сомнения по поводу помидоров, — мрачно продолжает Кас, позволяя Дину расположить его так, как тот хочет, просто смотря в лицо Дина с обычной интенсивностью. — Новые растения кажутся слишком слабыми.       — Ммм, — отвечает Дин. «I’d Really Love to See You Tonight» звучит из проигрывателя, и Дин притягивает Каса, начиная покачиваться в такт музыке.       Они делают это иногда. Оказалось, что Дин вполне неплохо танцует. Кас же, — несмотря на тысячелетия знаний и всю ту грацию в движениях, с которой он сражался, — ужасен. И, кажется, он не становится в этом лучше, но Дин почти уверен, что это потому, что он вообще не пытается. Касу просто нравятся те части, где они стоят близко друг к другу и покачиваются, и, честно говоря, Дина это устраивает.       — Хочешь съездить завтра в город? Мне нужно больше диатомовой земли, а у собак почти закончилась еда.       — Мм. Конечно.       — Дин.       — Я слушаю! Ди-какая-то-там земля и корм. Принято. Можем сделать это утром. Сэм заедет завтра днём, чтобы помочь установить новые столбы для забора.       — Знаешь, ты мог бы позволить мне помочь, — бормочет Кас, но его свободная рука поглаживает затылок Дина, и он наваливается на Дина большей частью своего веса, его глаза полузакрыты.       — Чтобы ты снова сломал руку? Ни за что.       — Это был всего один палец.       Дин целует Каса в щёку и закрывает глаза. Музыка немного банальна, но это не имеет значения. У него есть это. Мелкие ссоры, списки покупок и всё такое. У него есть это.              На третьей встрече Дин наконец поднимает тему ночных кошмаров. Он смущён тем, каким грубым становится его голос, когда он рассказывает, как проснулся, обнаружив, что душит Каса.       Хэнк спрашивает его о снах, которые Дин не совсем может выразить словами. Хэнк не слишком давит на него, вместо этого спрашивая о воспоминаниях и панических атаках, а потом интересуясь, знает ли Дин свои триггеры.       — Дин, вы когда-нибудь задумывались о лекарствах? — спрашивает Хэнк где-то ближе к концу их часа.       — Что? Нет. Конечно, нет, — Дину трудно оставаться в настоящем, даже говоря о своих воспоминаниях максимально туманно. Он чувствует, что должен вернуться в комнату.       — Готовы ли вы рассмотреть такой вариант? Я не могу прописать вам их, но я мог бы направить вас к психиатру, который сделает это.       — Док, без обид, но я не думаю, что это мой вариант.       — Ну, конечно, это ваше решение, — выражение лица Хэнка всё ещё нейтральное. Похоже, Дин никогда не сможет расколоть его. — Но я думаю, что лекарства могли бы вам помочь.       — Да? Каким образом? — как и в случае с терапией, единственное представление Дина о психотропных препаратах сложилось из средств массовой информации. Он думает обо всех тех историях, как психиатрические пациенты становились из-за них «овощами», думает о том, как боится потерять из-за них свою свободу воли, особенно после борьбы с Богом.       — Я думаю, что вы имеете дело с серьёзной депрессией и тревожностью, антидепрессант может помочь и с тем, и с другим. Это не лекарство, сам по себе он мало, что исправит, но я предполагаю, что если мы подберём для вас правильный препарат, то он поможет вам чувствовать себя яснее и облегчит боль. Кроме того, есть лекарства, которые вы могли бы принимать по мере необходимости в случае панических атак. Хотя такие препараты, как «Ксанакс», как правило, сопряжены с опасностью привыкания, так что нам следует быть осторожнее с ними. А ещё есть лекарства, которые могут помочь вам засыпать и снизить риск ночных кошмаров и их проявлений.       — Я… я не знаю, — Дин складывает руки на коленях. — Я не хочу зависеть от чего-то подобного, понимаете? К тому же это просто кажется… Кажется глупым нуждаться в наркотиках, чтобы справиться со своими чувствами.       — Почему это кажется глупым?       — Это… Я думаю, дело больше в том, что это… это слабость.       — Хм. Когда вы выпивали, чтобы справиться со своими чувствами, чувствовали ли вы, что алкоголь — это слабость?       Дин пристально смотрит на него, застигнутый врасплох этим вопросом. Он никогда не думал об этом таким образом, не совсем. Джону была бы отвратительна мысль о таблетках, помогающих справиться с чем-то настолько тривиальным, как психическое здоровье, но разве он не полагался на выпивку всю жизнь Дина?       — Вы уверены, что это правильное сравнение, которое можно озвучить алкоголику, док?       Хэнк слегка смеётся.       — Я не пытаюсь сравнивать здесь само самолечение. Я имею в виду, что существует определённый культурный мачизм, если хотите, который создаёт двойной стандарт, при котором употребление алкоголя для преодоления эмоциональных расстройств считается естественным, но использование отпускаемых по рецепту препаратов для лечения того же считается слабостью. Вы видите здесь иронию?       Отказаться от алкоголя было не легко. Дин старается не зацикливаться на том, как это до сих пор влияет на него. В этом есть аспект, который тоже ощущается как провал, как будто полагаться на что-то было слабостью, но Дин думает, что понимает, о чём говорит Хэнк.       Джон воплощал в себе все основные элементы маскулинности, все архетипы и идеалы, которые Дин всё время держал в своей голове, каждый раз надеясь увидеть в своём отражении в зеркале это идеализированное представление о том, каким должен быть настоящий мужчина. Джон был сильным, молчаливым, верным и справедливым, всегда действовал согласно своему строгому моральному кодексу. Он служил высшей цели, не жалуясь на трудности и боль. Он слушал классический рок, водил классическую машину и пил классическое виски. Он научил Дина драться, воровать и играть в бильярд, правильно пить и флиртовать с женщинами.       Джон мог бы назвать несколько вещей, которые он ненавидел больше, чем эмоциональную или психологическую слабость, но Дин был почти уверен, что и то, и другое было в его списке. Ну и что с того, что Дин в депрессии? Это естественный побочный эффект от охоты, знания правды о мире. Всё кажется бессмысленным? Это предательство великой цели.       Настоящие мужчины, настоящие герои собрались бы и справились со всем своим дерьмом самостоятельно. Они залечили бы свои раны с помощью Metallica и виски.       Дин никогда по-настоящему не чувствовал, что соответствует представлениям своего отца о том, каким должен быть настоящий мужчина, или своим собственным представлениям о том, каким должен быть герой, но он понятия не имеет, кто он, если, по крайней мере, не старается ими быть.              Первые две недели приёма антидепрессантов Дин ничего не чувствует. Он согласился встретиться с психиатром по той же причине, по которой в первую очередь поддался уговорам Сэма попробовать терапию. Из-за этого, а также из-за того, что за два дня до встречи с Хэнком ему приснился ещё один сон, и он проснулся на полу.       Кас всё ещё был в кровати, звал его по имени, и одна из собак лизала его лицо и скулила.       Каждой частичкой своего существа Дину хотелось забраться под кровать, свернуться калачиком в темноте и спрятаться там от всего мира. Конечно, он этого не сделал, но его страх был низменным и первобытным. Он притянул Капитана к себе, вместо того чтобы оттолкнуть собаку, и зарылся лицом и руками в шерсть немецкой овчарки. Для Дина было неожиданностью, как сильно собаки помогали в подобных вещах.       После этого Дин сказал «да» психиатру и лекарствам, которые она ему прописала. Это тоже шло вразрез с повествованием, хотя Дину было нелегко принять это решение. В конце концов, это повествование было всей его жизнью. Это всё ещё была его жизнь.       Спустя две недели психиатр увеличил Дину дозу. И примерно на третьей неделе Дин начал чувствовать себя… странно.       Сначала он не распознаёт, что это. Просто однажды утром он просыпается с немного странным чувством. Кас всё ещё спит, слегка похрапывая, закинув одну руку на бедро Дина. Одна из кошек спит рядом с лицом Каса на подушке. Голова Эрп лежит на ноге Дина, и её хвост стучит по матрасу, когда она видит, что он проснулся.       — Тш, — шепчет ей Дин, осторожно выбираясь из объятий Каса и садясь, чтобы погладить бордер-колли по голове. — Не разбуди мальчиков.       Сорняк свернулся клубком на полу рядом с кроватью со стороны Каса, а Кэп растянулся кверху животом у них в ногах.       Эрп в ответ лижет руку Дина, и Дин не может не улыбнуться ей. Иногда он почти уверен, что Эрп понимает его.       Дин тихо встаёт, берёт чистую одежду и выходит из комнаты, направляясь в душ. Сейчас как раз последний час перед рассветом, и свет, проникающий в окна, спокойно сине-серый. Дину нравится этот дом в такие ранние утренние часы как сейчас, когда он единственный, кто не спит, но когда он знает, что Кас в целости и сохранности в пределах его досягаемости. У них обоих странный режим сна из-за вечного бессонного бодрствования Каса и сверхчувствительной бессонницы Дина. Но иногда бывают такие дни, как этот, когда у Дина есть шанс просто проснуться в объятиях Каса, бесшумно пройтись по этому месту, которое они называют домом, и понаблюдать за своим тихим маленьким королевством.       Когда Дин заходит в душ, в груди у него возникает какое-то незнакомое и назойливое чувство. Он не может понять, что это такое, стоя там и втирая мыло в своё тело. Это совсем не плохо, просто странно. Это своего рода жизнерадостность, которая поселилась в том же пространстве, где его тревога иногда зудит в груди и животе.       Это ощущение сохраняется на протяжении всего времени, проведённого им в душе, и остаётся с ним, пока он одевается и варит кофе. Эрп, Кэп и Сорняк, как обычно, присоединяются к нему и, как обычно, устраивают возню из-за своего завтрака к тому моменту, когда Кас заходит на кухню. Его волосы всё ещё взъерошены, глаза щурятся после сна, и он зевает, так непринуждённо и по-человечески.       Ощущение в груди Дина усиливается и скребётся, когда он смотрит на Каса, и, внезапно, всё встаёт на свои места. Дин молча протягивает кружку кофе Касу, который принимает её, что-то бормоча, и их пальцы на мгновение соприкасаются. Дин прижимает свою кружку к животу. Он смотрит на Каса, ошеломлённый внезапным пониманием физиологических, химических ощущений в своём теле.       То, что Дин чувствует в этот момент, смотря на Каса, — это желание. Не сексуальное, хотя, может быть, и оно тоже, но желание в том смысле, в котором Дин хочет иметь свой собственный дом, свою собственную спокойную жизнь, хочет поделиться всем этим с кем-то, кого любит, и кто любит его. Дин не знал, что он вообще способен испытывать подобные желания, и что он хочет всего того, что у него уже есть. И он хочет, чтобы всё это всегда у него было.       Это, возможно, первый раз за последние два года, когда Дин испытывает настоящий внутренний момент присутствия.       Это не совсем счастье или покой, но впервые за долгое время Дин не чувствует себя преимущественно пустым. Он чувствует желание на более глубоком уровне впервые с тех пор… Ну, это было чертовски давно. Он сглатывает и отводит взгляд от Каса, делая глоток кофе. Он горячий и крепкий. Дин допьёт свой кофе в сонной уютной тишине с Касом, возможно, съест несколько тостов, а затем пойдёт делать небольшой ремонт в курятнике, пока Кас будет возиться в своей новой клумбе. Дин приготовит обед, и они, возможно, проведут остаток дня вместе, ничего не делая, или сыграют в шашки — теперь, когда Кас обнаружил в себе способности к этой игре, — или, возможно, они займутся сексом в их спальне, освещённой ярким дневным светом, делающим глаза Каса особенно голубыми и сияющими.       Дин хочет всё это, хочет так сильно, что ему становится сложно дышать. У него было всё это раньше, и есть сейчас, и будет дальше. Возможно, впервые в жизни Дин способен в это поверить.              Всякое начинает проскальзывать сквозь трещины. Всё не так просто, чтобы Дин мог сказать, что он чувствует себя лучше, но он определённо чувствует больше. В один день, находясь в лесу за амбаром, Дин находит в грязи одного из тех маленьких пластиковых солдатиков. Он потрескался и потрёпан непогодой, но всё такой же зелёный, как Дин помнит. Они с Сэмми часто играли с ними на заднем сиденье Импалы во время долгих поездок. Когда они были постарше, они привязывали игрушки к фейерверкам и радостно подбирали расплавленные останки, чтобы посмотреть, какую форму они приняли.       Дин задумчиво улыбается игрушке, вертя её в руках. Она кажется намного меньше, чем он помнит. Сэм обычно распихивал их по всем отделениям своего рюкзака, так что Дин никогда не знал, где найдёт одного из этих маленьких зелёных парней, когда будет разбирать вещи Сэма или упаковывать его обед.       Это приходит из ниоткуда — воспоминания о тех упакованных обедах, о том, как он постоянно беспокоился, достаточно ли Сэм ест. В те дни Дин делал очень много сэндвичей — арахисовое масло, тунец, колбаса. Всё, что было по скидке, шлёпалось между двумя кусками дешёвого белого хлеба. А ещё были супы и пустые макароны. Неудивительно, что Сэм вырос человеком, помешанным на здоровье и говорящим о таких вещах, как белок и макроэлементы. Сэм был худющим в детстве, просто маленьким ребёнком, за которого Дин отвечал, которого Дин укладывал спать, когда отец уходил или был в отключке.       В его памяти возникает сильнейшая ностальгия по всем тем комнатам мотелей, где Дин нарезал украденные с соседних дворов фрукты и повторно использовал пакеты на молнии для школьных обедов Сэма. Это неприятное воспоминание, это просто что-то настолько знакомое, что-то, чего у него больше никогда не будет. Он никогда больше не будет тем ребенком.       Во всём этом есть и боль тоже, какая-то давно похороненная глубокая рана, когда Сэм порой отвергал единственную еду, которую Дин мог ему предложить. Дин всегда отдавал последнее, что у них было, Сэмми. Он голодал чаще, чем может вспомнить, просто чтобы убедиться, что чёртов ребёнок поел. А когда он стал старше, он пошёл на всевозможные риски, пересёк все мыслимые границы, только чтобы у них была еда.       От этого тоже больно, потому что, возможно, это были вещи, которые Дин не должен был делать в детстве.       Дин приходит в себя, обнаруживая, что сжимает в руке солдатика и плачет, практически рыдает, в одиночестве здесь, среди деревьев. Кэп прибегает оттуда, куда убежал пару минут назад, и останавливается в нескольких шагах от Дина, уставившись на него, склонив голову набок и неуверенно виляя хвостом.       Дин, наполовину смеясь, наполовину рыдая, видя, как растерянно выглядит его пёс, опускается на колени прямо в грязь.       — Всё в порядке, иди сюда, мальчик.       Кэп вскакивает грязными лапами на колени Дина и лижет его лицо, пока Дин не начинает по-настоящему смеяться.       — Да, хорошо, хорошо, — говорит Дин псу. — Ты прав, я в порядке. Я в порядке.       Он аккуратно отталкивает собаку в сторону и вытирает лицо рукавом.       Боже.       Два года назад Дин убивал оборотней и сражался с Богом, а теперь он стоит здесь, и у него есть больше, чем он когда-либо мог надеяться получить, и у него что-то вроде срыва из-за дурацкого куска пластика.       Дин как бы выясняет с помощью терапии, что, возможно, он не настолько самосознателен, как хочет думать, но он всё ещё может соединить точки в единое целое. Он может сложить два и два и прийти к выводу, что воспоминание поразило его настолько сильно из-за лекарств, которые он принимает.       Дин не уверен, что с этим делать, не уверен, что хочет чувствовать все эти вещи.              Хэнк держит своё слово и не слишком давит на Дина, чтобы тот говорил на те темы, которые заставят его закрыться. Хэнк открывает дверь для этих разговоров — он спрашивает о Джоне и Мэри, намекает на то, что Кас, должно быть, написал в анкете Дина, о жестоком обращении, пытках и детстве, — но он, так сказать, не подталкивает Дина к этим разговорам.       Но со временем всё это всплывает. Дин сам начинает осторожно входить в эту дверь — сначала маленькими шажками, например, рассказами о том, как он практически вырастил Сэмми, и как ему пришлось это делать, потому что их отца на самом деле никогда не было рядом. Почему-то легче говорить об этом с точки зрения Сэма. Дин рассказывает Хэнку обо всех кражах и лжи, на которые шёл в детстве, о захудалых барах, в которых он играл в бильярд, и о мужчинах, которые впервые дали ему понять, что у его тела тоже есть цена.       Дин не может встретиться взглядом со своим психотерапевтом, когда говорит об этом.       — Конечно, Сэмми не знает об этом, — говорит Дин. — Никогда не узнает. И я не… Я имею в виду, я ни о чём не жалею. Я сделал бы это снова, если бы потребовалось. Не то чтобы… Неважно.       — Мне жаль, Дин, — говорит Хэнк. — Ни один ребёнок не должен принимать такого рода решения.       Дин открывает рот, чтобы сказать, что он никогда не был ребёнком, что всё это не имеет значения, но этот старый слоган застревает у него в горле.       «Чак, — думает Дин, а потом, — нет, Джон».       — Я бы сделал всё, чтобы защитить Сэмми, — бормочет Дин в ковёр. Это, пожалуй, его самая фундаментальная истина.       — Да, — говорит Хэнк. — Для меня это очевидно. Мне жаль, что рядом не было никого, кто мог бы защитить вас.       Это ударяет по нему сильнее, чем обычно. Дин просто кивает, не отрывая взгляда от ковра.       — Секс-работа — это не то, чего стоит стыдиться, — говорит Хэнк, его голос немного тише, чем обычно. — Но это не то, к чему вас когда-либо должны были принуждать. Особенно когда вы были таким юным и уязвимым.       — Я… — Дин смеётся тем невесёлым смехом, который он начинает ненавидеть. — Я не был…       — Уязвимым? Конечно, были.       — Док, я знал двадцать способов, как убить человека, ещё до того, как мне исполнилось восемь, — Дин всё ещё не поднимает глаз, но, по крайней мере, пытается вложить в свой голос немного прежней бравады. — К тому времени, когда я был подростком, поверьте, я был самым смертоносным существом в любом из этих номеров мотелей.       — Это не то, что я имел в виду, и я думаю, что вы это знаете. Даже если эти взрослые не причиняли вам физического вреда, вы были уязвимы для эксплуатации. Вы хотели делать то, о чём они вас просили?       — Нет, конечно, нет, — бормочет Дин, на самом деле всё ещё не придавая этому должного значения. В любом случае, это всё тот же старый рефрен: то, чего хотел Дин, не имело значения. — Но это… это не имеет значения. Я всё равно делал это. Я имею в виду, что я всё равно решил сделать это.       — Это не значит, что это не было эксплуатацией, Дин. Вам не нужно думать об этом таким образом, если вы этого не хотите, но то, что вас вынудили выбрать один из плохих вариантов, — и даже если вы, возможно, получили компенсацию за этот выбор, — не значит, что это не было насилием. Я не говорю вам, как формулировать ваш опыт — я не хочу писать вашу историю за вас. Но я действительно хочу, чтобы вы поняли, что вам не нужно винить себя за то, что вы сделали, чтобы выжить в детстве. Это не ваша вина.              В другой день Дин наконец начинает говорить об Аде. Он не был уверен, как поднять эту тему, как объяснить это кому-то вроде Хэнка, который живёт на самой грани понимания сверхъестественного мира. Когда Дин решается и просто говорит об этом единственным способом, который знает, как всё было на самом деле, Хэнк принимает это спокойно. Он не задаёт ни одного вопроса, которых Дин так боялся, о том, что такое яма, или как туда не попасть, или что-то в этом роде. На месте Хэнка Дин хотел бы разузнать гораздо больше корыстной информации, но Хэнк просто кивает и сочувственно хмыкает. Он подталкивает Дина немного подробнее рассказать о своём опыте, но там нет ничего, кроме его обычных методов.       Когда Дин доходит до той части, где Аластар предлагает ему слезть с дыбы, его голос срывается, и ему на мгновение приходится обхватить голову руками. Он пытается продолжить, не потому, что хочет говорить об этом, а потому, что думает, что Хэнк имеет право знать, какой Дин на самом деле, но, похоже, он просто не может заставить свой голос работать.       — Когда я был в Ираке, — начинает Хэнк после нескольких минут напряжённого молчания. — Знаете, раньше ко мне приходили парни, которые всё ещё находились в зоне боевых действий. И мне потребовалось много времени после возвращения со службы, чтобы понять, что то, как я относился к солдатам на действительной службе, максимально отличается от того, как я отношусь к ветеранам сейчас. В эти дни я встречаю много ветеранов, тех, кто не проходит через управление по делам ветеранов в Форт-Коллинзе. Дело в том, что мне нужно было найти способ переключиться с работы с солдатами в режиме выживания на работу с ветеранами, которые смиряются с тем, что они сделали и увидели на своей службе.       — Если я и могу вам в чём-то признаться, так это в том, что я не горжусь всем, что делал за границей. Я не говорю здесь о морали самой войны или о политике; что я имею в виду… Представьте себе это так, как вы представляете себе медицинскую палатку в зоне боевых действий с ограниченными запасами и армейского врача, которая, возможно, никогда не выполняла процедуры, которые она призвана выполнять. Если бы она сделала что-то из этого как гражданское лицо, у неё бы отняли медицинскую лицензию. Вы не можете лечить пациента с дырой в ноге, набивая её хирургическими прокладками и заставляя его приятеля сидеть на ней, чтобы оказать давление, пока не прибудет медицинская помощь. Вам не позволено этого делать, но вы делаете, потому что должны. То же самое относится и к психологам — на самом деле моя работа заключалась не в том, чтобы исцелять людей, а в том, чтобы удерживать их на земле, помогать им выживать.       — Но когда я разговариваю с ветеранами сейчас, я обнаруживаю, что пытаюсь исправить многое из того, чему они научились у кого-то вроде меня, когда служили. Этот образ мыслей, который помогал им выживать, но не позволяет двигаться дальше. Иногда солдаты совершают ужасные вещи. Иногда это происходит потому, что им приходится — из-за приказа или потому, что это выбор между их жизнью и чьей-то ещё, — а иногда… иногда люди совершают ужасные поступки, потому что, чтобы выжить, чтобы вести войну, они вынуждены были отключить ту часть себя, которая дала бы им понять, что то, что они делают неправильно.       — У меня были клиенты, которые убивали, насиловали и пытали. Клиенты, которые совершали ужасные поступки, по какой-то причине или без неё. Моя работа, моя единственная работа, состоит в том, чтобы помочь им найти способ простить себя за то, что они сделали, чтобы выжить. Способ прийти к согласию с самими собой. Я здесь не для того, чтобы осуждать вас, Дин. Вы можете рассказать о том, что вы сделали, если чувствуете в себе силы на это.       Это самое большое количество слов, которое Хэнк когда-либо говорил за один раз, единственный раз, когда Дин действительно слышал, как он говорит о себе. Дин слушает эту маленькую притчу, всё ещё обхватив лицо руками, прижимая мозоли на ладонях к векам достаточно сильно, чтобы его зрение вспыхнуло красным и чёрным.       — Не всё можно простить, — выпаливает Дин. Его голос всё ещё сдавлен, и ему трудно говорить. Он не совсем уверен, куда делся весь его прежний стоицизм, но, возможно, это цена за то, чтобы снова чувствовать.       — Как бы то ни было, Дин, я никогда не встречал никого, кого не стоило бы спасать.              Дин и Кас ходят в походы, когда в горах не слишком много снега. Они берут собак с собой на тропы, где разрешён их выгул, но многие национальные парки они посещают только вдвоём. Кас — идеальный партнёр для пеших прогулок, потому что, так же как и Дин, он становится тихим и задумчивым в такие моменты, и ни одному из них не нужны разговоры.       Конечно, иногда они всё равно разговаривают.       — Да ты с ума сошёл, — говорит Дин, слегка пыхтя, когда преодолевает последние несколько футов крутого склона. — Это неверное мнение.       — Прошу прощения, — говорит Кас прямо у него за спиной, запыхавшийся и язвительный. — Ты хочешь сказать, что я не могу выбрать своего любимого супергероя после того, как ты заставил меня посмотреть все эти фильмы?       — Я хочу сказать, что если бы ты был человеком немного дольше, то никогда, ни за что на свете не выбрал бы Зелёного Фонаря.       — Тогда почему ты хотел смотреть фильм про него? — огрызается Кас.       — Потому что Райан Рейнольдс горяч, — говорит Дин, даже не задумываясь. — Это буквально единственная причина.       Дин отодвигает в сторону своенравную хвойную ветку и придерживает её, чтобы Кас мог пройти. Кас хмуро смотрит на него, идя вперёд.       — Что? Ты не думаешь, что он горяч?       — У меня нет никакого мнения по этому поводу, — надменно говорит Кас, продолжая идти вперёд.       — Чёрта с два, — бормочет Дин, теперь плетущийся за ним. — В любом случае, не в этом дело. А в том, что после нескольких месяцев скрупулёзного стратегического просмотра лучших фильмов про супергероев, ты говоришь мне, что Зелёный Фонарь, которого ты даже не считаешь горячим, твой любимый? Что, блядь, с тобой не так?       — Смотри под ноги, — Кас кивает на камень, выступающий из середины тропы, о который он едва не споткнулся, и Дин обходит его.       — Ты не можешь заставить меня месяцами смотреть неразумно огромное количество фильмов о супергероях подряд, а потом жаловаться на что, что у меня сложилось собственное мнение о них, Дин.       — Да, ну, я придерживаюсь своего предыдущего заявления. Это неверное мнение.       Из горла Каса вырывается тихий раздражённый звук, и он поворачивается, пристально смотря на Дина. Это ясный день в конце лета, и вся листва вокруг них покрыта глубочайшей зеленью. Поздние полевые цветы усеивают нетронутый холм за узкой грунтовой дорожкой вспышками жёлтого, оранжевого и туманно пурпурно-синего.       — Погоди-ка, — говорит Дин, останавливаясь в нескольких дюймах от Каса. — Чёрт возьми, погоди минутку, Кас. Назови ещё одного.       — Что? — взгляд Каса становится ещё пристальней.       — Ещё одного супергероя. Давай. Скажи мне, кто тебе понравился меньше Зелёного Фонаря.       — Нет.       — Почему нет?       — Ты ведёшь себя нелепо, — Кас делает это хитрое, прищуренное выражение лица, и Дин тычет пальцем ему в грудь.       — Назови одного, тупица.       Кас колеблется, его взгляд смещается куда-то за плечо Дина.       — Там же были норвежские боги, да?       — Ха! — Дин снова тычет Каса в грудь. — Я знал! Ты, грёбаный засранец, ты спал.       — Они просто такие шаблонные, — говорит Кас со слегка страдальческим выражением лица. — И я теперь человек, у меня нет столько памяти. Эти супергеройские фильмы не несут в себе ничего интересного для широкой публики.       — О чём ты говоришь, чувак?! Интересное для широкой публики? Ты не видел, как убили родителей Бэтмена? Или как Магнето увезли в концентрационный лагерь? А что насчёт Хранителей? Этот должен представлять интерес даже для тебя.       — Да, ну, после нашего последнего спора о морали Вейта я не счёл разумным поднимать эту тему, — Кас небрежно взмахивает рукой. — Кроме того, это ты был тем, кто сказал, что не назовешь никого из этих персонажей героями.       — Ну, ладно. Возможно. Но всё же. Ты такой придурок. Мог бы просто сказать «нет» этому марафону.       — Но эти фильмы делают тебя счастливым, — говорит Кас, его притворное раздражение исчезает. — А я могу спать подо что угодно. Это моя человеческая сверхспособность. Почему бы тебе не делать то, что тебе нравится, пока я делаю то, что нравится мне.       Дин стонет и наклоняется, чтобы поцеловать Каса в лоб.       — Боже, ты просто сварливый старик.       Кас улыбается и мягко отталкивает Дина, беря его за руку.       — Да. Теперь мы можем полюбоваться видом?       Вместе они поворачиваются и делают несколько шагов к краю вершины, на которой стоят. Тропа заканчивается клочком земли с коричневой пылью, окружённым травой и полынью. Два больших плоских участка скалы песочного цвета создают выступ, с которого открывается вид на долину внизу. За долиной и лесом вдалеке возвышаются вершины других гор, некоторые из которых в основном покрыты деревьями, некоторые — с голыми серыми шапками, которые выступают на фоне бескрайнего неба Вайоминга.       Дин глубоко вдыхает чистый воздух, чувствует, как солнце светит ему прямо в лоб, пот бисеринками выступает на его лице от этого опаляющего тепла. Рука Каса в его руке тоже тёплая.       Беспрецедентное чувство принадлежности, абсолютной необъятности неба, гулкого простора в груди Дина, на этот раз не пустоты, а… ну, любви, пронизывает его. Ему кажется, что, возможно, Джек тоже может быть здесь, рядом с ними.       Дин крепко сжимает руку Каса и позволяет себе улыбнуться.              Дин продолжает ходить на терапию после того, как его трёхмесячное обязательство истекает. Сэм пытается сказать Дину, что гордится им, но Дин велит ему заткнуться. Втайне Дин тоже немного гордится собой. Он всё ещё находит предложение Хэнка бросить вызов повествованию полезным, и каждый раз, когда он делает что-то немного «не в духе его персонажа», у него в животе возникает крошечный трепет. Конечно, странно получать постоянную поддержку от незнакомца всякий раз, когда он делает что-то для себя, но, что ж, это работает.              Дину требуется больше всего времени, чтобы понять, чем он хочет заниматься в своей жизни. Он подумывал открыть бар, ещё когда они только переехали на запад, но оказалось, что владение баром, возможно, не самое подходящее занятие для выздоравливающего алкоголика. Потом Дин думал о том, чтобы вместо этого открыть автомастерскую, или даже, может быть, устроить склад металлолома, как у Бобби. Но, во-первых, владение бизнесом — это куча бумажной работы. Гораздо больше, чем Дин ожидал, и он мог бы с этим справиться, но просто не хотел проводить все свои дни в окружении цифр и бумаг. Во-вторых, в сельской местности Вайоминга просто не было на это особого спроса. Дин знал, что, вероятно, мог бы предлагать специальные услуги по ремонту классических автомобилей богатым придуркам в Джексоне, возможно, даже создать себе репутацию, чтобы они (или их водители) приезжали прямо к нему. Просто, ну, на самом деле он не хочет проводить свою жизнь в роли механика для богачей с зимними домиками в Вайоминге, в которые они приезжают только для того, чтобы покататься на лыжах.       В любом случае, не то чтобы они страдают от нехватки денег, точно не со взломанными кредитками Чарли. Дин всё ещё чувствует себя немного странно из-за этого, но не настолько странно, чтобы соглашаться на работу, которая ему совсем не по душе.       Тем временем Сэм заканчивает свою стажировку, а Эйлин остался один год учёбы на юридическом факультете. Кажется, что они оба в восторге от своей карьеры, будущей работы и родительства. Кас же просто продолжает ухаживать за своим садом и заботиться о бездомных животных. Иногда в их дворе появляются и испуганные дикие животные с лапами, застрявшими в бутылках, или с ранами на теле, или с чем-то другим, и Кас подлечивает их в течение нескольких дней, пока они не смогут вернуться в дикую природу. Кас теперь полностью человек, поэтому они не могут понять, как животные узнают, что могут обратиться к нему за помощью, но, видимо, они просто знают. Кас клянётся, что больше не способен с ними разговаривать, но ясно, что как-то им всё ещё удаётся общаться.       Дин иногда помогает ему с животными и растениями. Он просто старается быть занятым чем-то, потому что, когда он слишком долго ничего не делает, ему начинает по-настоящему хотеться выпить.       Время от времени Сэм и Дин охотятся. Чарли и Гарт, которые образовали, по мнению Дина, непонятный и тем не менее ужасающий альянс в качестве номинальных руководителей сети охотников США, отказываются направлять им какие-либо дела, но это не мешает им следить за местными новостями. Если они находят что-то, что дальше, чем в дне езды, то Сэм отправляет это Чарли, но иногда они натыкаются на дела и в своей лесной глуши. Обычно это призраки, или вампиры, или что-то настолько же простое. Все крупные игроки, похоже, покинули сцену, и это заставляет Дина немного нервничать. С одной стороны, возможно, это Джек позаботился о них, или, может быть, единственная причина, по которой они продолжали появляться, заключалась в том, что чем дольше продолжалось повествование, тем сильнее и круче должен был быть антагонист, чтобы повышать ставки и нагнетать напряжённость. Возможно, без Чака жизнь — это не адский дом развлечений со всё более и более дьявольскими злодеями и болезненными потерями.       С другой стороны, может быть, все эти Большие Парни где-то там, собираются вместе и выжидают своего часа.       Хэнк продолжает говорить Дину концентрироваться на том, что он может контролировать, что могло бы вызвать у него истеричный смех, если бы Дин мог собраться с силами, чтобы посмеяться над этим, учитывая, как много в его жизни было буквально написано для него. Но дело как раз в том, что Хэнк продолжает спокойно напоминать ему об этом. У Дина так долго было такое извращённое чувство контроля, что часть его проблемы с чувством вины заключается в том, что его чувство ответственности не имеет границ.       — Вы можете сделать только то, что вам предстоит сделать, — сказал ему Хэнк на одной из последних встреч.       Дин фыркнул и ответил:       — Что это вообще значит? Вы предлагаете мне прочесть молитву о смирении, док? А я ведь не без причины держусь подальше от анонимных алкоголиков.       И всё же Дин иногда ловит себя на том, что мысленно повторяет эти слова: «Ты можешь делать только то, что тебе предстоит сделать. Ты можешь сделать только то, что тебе предстоит сделать. Даруй мне смирение, чтобы принять то, что я не могу изменить…»       Дин не думает об этом с точки зрения судьбы. Он относится к этому гораздо более буквально. Если всё это часть кошмара Чака, то Дин не знает, что ещё он может с этим сделать, поэтому он просто пытается делать то, что может. Он просто пытается, — во многом впервые, — быть самим собой.              Сэм звонит по поводу зацепки в больнице в середине осеннего семестра. Парень из его интернатуры попал в отделение неотложной помощи с алкогольным отравлением, и когда Сэм приехал навестить его, он заметил, что в больнице было необычно много пациентов. Он немного поспрашивал, и одна из медсестер проговорилась, что в последнее время им пришлось принять много людей с необъяснимой тяжёлой бессонницей.       Это не звучит серьёзно, но Дин всё равно приезжает. Он доверяет внутреннему чутью Сэма, и даже если это окажется ерундой, то, по крайней мере, он чем-то займёт себя на время.       Как это часто бывает, они довольно быстро понимают, что это не пустяк. Сэм остаётся под прикрытием социального работника, кем он и является, а Дин выдаёт себя за уборщика, чтобы проверить больницу, и скоро они выясняют, что имеют дело с рэйфом. Данный рэйф — немного странный парень — он выдаёт им целую историю о том, как мигрирует из города в город, забирая из человеческого мозга ровно столько мозговой жидкости, сколько ему необходимо, чтобы выжить, не привлекая к себе внимания и двигаясь дальше, прежде чем бессонница и галлюцинации станут очевидной эпидемией.       — Я же не убиваю людей, — настаивает он.       Но Сэм всё равно его убивает. Такие дела.       Дин молчит на обратном пути от речки, куда они бросили тело. Они выехали из города, чтобы сделать это, потому что, в конце концов, Сэм теперь живёт здесь, и Дин за всю дорогу не произнёс ни слова, слишком погружённый в свои мысли.       — Эй, ты в порядке? — Сэм смотрит на него с беспокойством в глазах. Сэм теперь носит очки, что чертовски странно, и, как и следовало ожидать, это заставляет Дина чувствовать себя немного виноватым — потому что как долго Сэмми нуждался в них? Дин не может припомнить, чтобы в детстве он когда-либо водил Сэма к окулисту, чтобы проверить зрение, и, возможно, это просто часть взросления, но Дин всё ещё испытывает это ноющее чувство вины, говорящее ему, что он должен был каким-то образом знать, должен был заставить своего брата использовать лучшее освещение во все те поздние ночи, проведённые за чтением.       — Да, — говорит Дин, отодвигая в сторону ветки, чтобы выйти обратно на дорогу, где их ждёт Детка, припаркованная на обочине. — Просто… Я просто думал о том, что ещё мы упустили?       — Что?       Дин щурится, смотря на пасмурное серое небо. Воздух тяжёлый и пахнет дождём. Ему нужно вернуться в Вайоминг, если начнётся ливень. Им нужно загнать в укрытие всю живность и прикрыть некоторые растения Каса. Дин так и не удосужился починить один угол протекающей крыши, так что ему нужно найти ведро или два, чтобы он мог быть спокоен. Сильный дождь обычно означает, что они с Касом проведут день, свернувшись на диване, читая и слушая, как вода стучит по крыше.       — Ты слышал рэйфа. Это происходило по всей стране в течение многих лет, и никто даже понятия не имел об этом. Не то чтобы в газетах пишут об участившихся случаях хронической бессонницы. Мы так глупы, — Дин сжимает руки в кулаки. — Я имею в виду, что мы всегда слушали полицейские сканеры, но почему мы никогда не задумывались о том, чтобы проверять и больницы тоже? Есть столько признаков, на которые люди могли обращать внимания. Я всегда думал, что отец был прав, и лучше быть в дороге, ехать туда, куда приведёт охота, но как много мы пропустили, не оставаясь на одном месте достаточно долго, чтобы разобраться, что вообще там происходит?       — Эм, эй, ты не можешь так думать, чувак, — Сэм кладёт руку на плечо Дина. Он действительно стал более чувствительным за последние два года. — Ты просто застрянешь в этой петле. Я знаю, это тяжело — думать о тех, кого мы не смогли спасти, но… Слушай, я горжусь нами. В целом, Дин, я думаю, что мы хорошо поработали.       Дин качает головой. Он сжимает челюсти и отворачивается от Сэма, эта чёртова тяжесть возвращается в его желудок, и она тяжелее, чем была когда-либо за последние месяцы.              Дин не может перестать думать об этом. Несмотря на ободряющую речь Сэма по дороге домой и аналогичные заверения Каса, когда Дин тем же вечером рассказал ему об этом дне, свернувшись на диване и положив голову на колени Каса, эта тяжесть не исчезает. Рационально он понимает, что это бессмысленно, что Хэнк прав, и он не может быть везде одновременно, что это даже не было чередой смертей, которые они пропустили, а просто страданиями.       Дин не может выбросить из головы затравленный взгляд молодой женщины, с которой он разговаривал в больнице.       Сколько загубленных жизней Дин не замечал, просто потому, что никто не умер в крови у его ног? Скольким монстрам хватило ума не оставлять такой след?              Это случается через недели после двухлетней годовщины смерти Чака — или что там с ним на самом деле случилось, когда Джек поглотил его. Дин не уверен, что «смерть» — подходящее слово для этого, особенно учитывая то, как Кас пытался объяснить своё понимание вездесущности.       Сейчас середина ноября, и в горах уже холодно. Дин вышел за пределы их собственности, туда, где Кас не может его видеть, и теперь расхаживает взад и вперёд по гравийной дороге. Он одёргивает края своей куртки Carhartt оливково-зелёного цвета, которую купил ему Кас в местном фермерском магазине. Она тёплая, практичная и более приятная, чем всё то, что Дин обычно брал для себя в комиссионках. В ней так много карманов.       Наконец, Дин достаёт свой телефон из одного из карманов и звонит Сэму. Кончики его пальцев замёрзли, поэтому он удерживает телефон между ухом и плечом и засовывает руки в слегка слишком широкие рукава.       — Привет, — говорит Сэм, поднимая трубку после второго гудка. Дин слышит, как Джуд кричит на заднем плане.       — Не вовремя? — спрашивает Дин, его сердцебиение немного успокаивается. Сэм в режиме родителя, он может понять это по одному слову.       — Эм, вроде того. Джуд отказывается есть, потому что он слишком взвинчен из-за того, что не поел.       — А ты пробовал штуку с самолётиком?       — Да, Дин, я пробовал штуку с самолётиком, — голос Сэма звучит измученно.       — Хорошо, ладно, он что-нибудь ел сегодня?       — Да, он нормально позавтракал, но съел только меньше половины своего обеда. А это была его любимая паста с маслом.       — Чувак, он в порядке. Малыши едят не так много, как младенцы, вероятно, ты просто перекармливаешь его. Я видел, как ты готовишь пасту, ты никогда не измеряешь свои порции, — Дин тоже не измеряет порции, но у него нет привередливого полуторагодовалого ребёнка, с которым нужно как-то исхитряться. Кас, по крайней мере, может использовать слова, если ему не нравится то, что готовит Дин, а собаки съедят всё, что им дают. Особенно Сорняк, который периодически таскает всё: от яиц до сырого батата.       — Просто уложи ребёнка на дневной сон, гарантирую, он заснёт за секунду.       — Думаешь?       — Просто сделай это, пока не лопнули наши барабанные перепонки, Боже.       — Да, хорошо, подождёшь секунду?       Крик становится громче, когда Сэм поднимает своего сына, а потом переходит в икание, когда Джуд начинает успокаиваться. Дин слышит, как Сэм напевает припев «Hallelujah», пока все звуки не стихают.       — Хорошо, — тихо говорит Сэм. — Я вернулся. Как, чёрт возьми, ты это делаешь?       — Что? — Дин продолжает расхаживать по дороге, гравий в ответ хрустит под его ботинками.       — Понимаешь, что нужно моему ребёнку, за две секунды по телефону.       Дин смеётся, несмотря на напряжение в его нервах.       — Каков отец, таков и сын, чувак. Ты проходил через эту фазу, когда тебе было два с половиной. Не ел ничего, кроме макарон с сыром. Это сводило отца с ума.       Сэм фыркает.       — Удивлён, что он вообще заметил.       — Брось, чувак, — говорит Дин, потому что ничего не может с собой поделать. Они с Сэмом мало говорят об отце. Они выяснили, как избегать худшего в себе, как не допускать, чтобы их споры становились взрывоопасными.       Сэм вздыхает.       — Прости, — говорит он к некоторому удивлению Дина. — Не бери в голову. Я просто… Это была долгая неделя. Не обращай на меня внимания. Ты позвонил по какому-то поводу?       Дин останавливается и начинает ковырять гравий носком ботинка, обнажая влажную землю под ним.       — Думаю, я понял, чем хочу заниматься. Ну, знаешь, на пенсии.       — Правда? — приятно слышать искренние нотки в голосе Сэма.       — Да, но это… Мне понадобится твоя помощь.       — Да, конечно, всё что угодно. Так что это?       Дин делает глубокий вдох, медленно выдыхает.       — Слушай, только не смейся.       — Я не собираюсь смеяться.       — Я тут подумал… Я… — горло Дина сжимается от этих слов. Он уже рассказал Касу, просто чтобы прощупать почву, а потом Хэнку, чтобы узнать, не сочтёт ли его психотерапевт эту идею безумной. Но с Сэмом всё по-другому. Маленькие грёзы Дина, исследование, которое он проводил последние пару недель, звучат абсурдно в его голове.       — Я подумал, эм, что мог бы стать медбратом, — Дин морщится от этого слова и тишины, которая виснет в воздухе.       Секунду Сэм ничего не говорит.       — О, — наконец бормочет он. Затем громче, — о. Это круто, Дин. Нет, в этом определённо есть смысл. Почему я не подумал об этом раньше?       — Ты не думаешь, что это безумие?       — Что? Нет. На самом деле это вроде как идеально. Я имею в виду, не пойми меня неправильно, но ты такой заботливый. И я знаю, что ты хочешь что-то делать, что ты на самом деле не был счастлив, просто живя в лесу. Думаю, что это может быть действительно здорово для тебя.       Дин на мгновение закрывает глаза. В том, чтобы рассказать об этом Сэму, есть что-то такое, что делает всю эту затею осязаемой. Как казалось, что отказ от алкоголя стал возможным только тогда, когда он сказал об этом вслух Касу. Он беспокоится, что это может оказаться столь же трудным начинанием.       — Мне понадобится твоя помощь, — признаётся Дин. — Я изучил это, и я мог бы пройти курсы в местном колледже — там нужно сдать только вступительный тест. И самая минимальная сертификация займёт восемнадцать месяцев или два года, чтобы стать дипломированным медбратом, — Дин рассеяно теребит рукава куртки. — Что… ну, да. Два года в колледже кажутся мне невозможными, я никогда не был хорош в школе. Я знаю, что мне нужно будет самому освоить реальные навыки, но, может быть, ты мог бы помочь мне со вступительным тестом. Знаешь, с математикой, например, или с мотивационным письмом.       Сэм снова замолкает на мгновение. Дин практически слышит, как он думает.       — Дин, конечно, я помогу тебе с чем угодно, но, честно говоря, чувак, я думаю, ты недооцениваешь себя. То есть, конечно, я напишу для тебя работы, если ты хочешь, чтобы я это сделал, но я думаю, что сначала ты должен попробовать сам. Держу пари, ты справишься лучше, чем думаешь.       — Брось, — снова говорит Дин, усмехаясь. — Чувак, я даже старшую школу не закончил. И я не думаю, что когда-либо в своей жизни получал оценку выше тройки.       — Да, хорошо, но, Дин, ты не думаешь, что, возможно, это больше связано с тем, как мы росли, чем с самой школой? У тебя есть проблемы в эмоциональном плане, но не пытайся говорить мне, что ты не умён. Мы постоянно переезжали, никогда не задерживались в одном месте дольше, чем на несколько недель, ты допоздна помогал отцу, беспокоился обо мне, брался за любую возможность заработать денег… Тебе не кажется, что всё это может быть связано?       — Ты отлично учился в школе, — замечает Дин. Он не огорчен этим, он всегда очень гордился своим гениальным младшим братом, даже в те далекие годы, когда Сэм учился в Стэнфорде. — Хотя рос в тех же условиях.       — Да, ну, нет. Правда не в таких же. Я имею в виду, отец хоть раз подбадривал тебя или хвалил за твои достижения в школе? Он вообще когда-нибудь, блядь, замечал их? Какой ребёнок будет в восторге от учёбы, если у него нет мотивации, положительного подкрепления?       — Но…       — Но, и я всё продолжаю говорить тебе это, у меня был ты. Ты понимаешь? Ты понимаешь, насколько разным на самом деле было наше детство? Ты всегда заставлял меня чувствовать себя так, словно я способен на всё что угодно, словно я особенный и… и, не знаю, когда я приносил домой хороший табель успеваемости для тебя, я чувствовал, будто это что-то значит, даже если отцу было всё равно. Я хотел, чтобы ты гордился мной, и ты всегда гордился, — Сэм обрывает себя, и Дин слышит, как он делает глубокий вдох.       — Я просто хочу сказать, что не думаю, что тебе стоит оценивать себя по тому, как ты учился в школе, когда был ребёнком.       Дин на самом деле не знает, как с этим спорить, поэтому он никак это не комментирует. На самом деле вопрос учёбы — это только половина проблемы. Дин просто не знает, как говорить о другой половине. Он не может чётко сформулировать, что он чувствует при слове «медбрат». Это не должно быть проблемой. Если даже идея двухлетнего обучения в общественном колледже кажется невозможной, то ни в Раю, ни в Аду Дин никогда бы даже не подумал о медицинском колледже. И если он не станет врачом, то почему бы ему не быть медбратом?       В глубине души в этом есть что-то… женственное, где-то в глубине прежней личности Дина, той, которую он надел, чтобы… ну, чтобы подавить себя, если быть честным. И если быть честным, это снова голос Джона, в котором слышится разочарование, граничащее с отвращением. Этот взгляд в глазах его отца, который всегда давал Дину понять, что он не оправдывает ожиданий Джона.       Дело в том, что если и есть что-то, чего повествование никогда бы не допустило, так это вот это. Дина, направляющего свою потребность помогать людям во что-то исцеляющее. Это охватывает ту его часть, за которую он всегда испытывал определённый стыд, ту его часть, которая просто хочет заботиться о людях. Это игнорирует то, как его воспитывали, раз он думает об медсестринском деле как о профессии, как будто любая профессия по уходу за больными была по своей природе какой-то женской. Смело думать, что он мог бы чего-то добиться, что он мог бы поступить в колледж, что он мог бы найти цель вне охоты.       Джон бы никогда не позволил ему этого. Шоу Чака бы никогда не позволило этого.       Дин осознаёт, стоя здесь на холоде и лишь мельком видя свой дом сквозь деревья, что ему нужно одобрение Сэма. Но не его разрешение.       — Спасибо, Сэмми, — говорит Дин, и он правда имеет это в виду.       — Да, конечно, — голос Сэма звучит слегка настороженно, но больше он ничего не говорит.       — Мне пора, я оставил Каса без присмотра на кухне с тушёным мясом, и собаки набросятся на него, если он будет готовить один.       Сэм смеётся.       — Думаешь, что бывший ангел Господень не справится с парой щенячьих глазок? Но я не виню его. В любом случае, я правда рад за тебя, Дин. Думаю, это хорошая идея.       — Спасибо, — снова говорит Дин. — Да. Я тоже так думаю.