Сокровенное чудовище

      Смотря на брата, застёгивающего пиджак, Денис улыбается, думая о том, что от Разумовского придётся весь вечер отгонять поклонников. Брат сам по себе красив не в меру, точно вышел из-под резца творца эпохи Возрождения, а уж когда сподабливается подобрать красивую обёртку…       — И всё же, мне не нравится эта затея, — Титов кивает, он тоже не в восторге. Пафосных тусовок он и в Москве насмотрелся, но!       У Серёжи истерика закончилась только два часа назад. И как положено любому святому, он пытается искупить чужие грехи: скупает свалку, уже накидывая план для переработки мусора, активы банка, осчастливливая вкладчиков. Серёжа пытался выбраться из башни, чтобы съездить проверить один из центров для волонтёров, но Денис его останавливает.       Хватит. Своей добротой он грехов Олега не замолит. Только силы растратит.       Раз уж всё идёт по пизде, нужно хотя бы этим насладиться. Денис спрашивает у Марго список самых отъявленных тусовок на сегодня, и открытие Золотого Дракона кажется ему подходящим местом. Клин клином выбивают, и раз грехи одного для Серёжи терпеть слишком тяжко, сегодня он покажет ему грешки других.       Уже в машине Серёжа вспоминает, что хотел поболтать с владельцем казино по поводу культурного наследия, что тот загубил своей жадностью, и Титов стонет, всучивая ему бокал шампанского. Серёжа косится на игристое, как на яд, но выпивает залпом: у него нет сил быть трезвым дальше.       Черным аспидом сидящий в другом конце лимузина Волков щурит изжелта-серые глаза. Денис показывает ему язык, подливая брату ещё.

***

      В казино Разумовский пребывает в своем чуточку растрёпанном великолепии румянца лёгкого опьянения. Волков и Титов идут за ним шаг в шаг, точно раздвоенная тень буйной Эвредики. В самом казино Денис вскользь отмечает половину знакомых рож, невнятно кивая некоторым вместо приветствия. Вторая половина незнакома, видимо, местные, но чванства в них столько, что Титов готов вслух пожелать Чумному доктору удачи, давая отмашку на расстрел огнём.       Он отвлекается на несколько минут, меняя деньги на фишки, пока Серёжа гнездится где-то у перил на втором этаже. Однако, когда Ден возвращается, Серёжа выбегает откуда-то сбоку, чуть не сбивает его с ног. Смотрит очумело, трясёт красной ладонью, и когда понимает, что перед ним Денис, вскидывает взгляд, с восторгом и ужасом шепча:       — Я вдарил Олегу по морде!       Волков скользит следом злющей грозовой тучей. Разминает челюсть, сверкая посмуглевшей мордой и золотыми искрами в глазах ревниво и зло. На него, Дениса, сверкая.       Титов ржёт, похлопывая Серёжу по плечам. А после, не стесняясь, убирает чёлку назад и чмокает брата в лоб.       — Ай, молодца! — Для Серёжи, который с младших классов школы в драках не участвовал, это настоящий подвиг. Особенно, учитывая то, что братца-Волка он продолжал любить даже после всей устроенной им хрени. И того, что Олег вообще-то на десяток килограмм его тяжелее и хрен знает сколько сильнее в целом.       Губы жжёт тепло кожи и взгляды. Денис косится вниз, пока Серёжа чуточку обалдело трёт лоб, и в пару секунд различая среди толпы знакомые буйные кудри.       — Держи, я щас, — Денис передаёт мешочек с фишками, поправляет брату причёску и сбегает по лестнице, давая наказ: — Развлекайся!       Блядский Кольцов за те несколько секунд, что Денис спускался вниз, успевает притулиться к какой-то рыжей нимфе с бисером вместо волос. Максим наклоняется к ней, ручку для танца подаёт, щебечет что-то на своём журналистском. Денис подходит, скалится вежливо, кивает, подхватывая цепко Макса под локоток. На китайском уточняет у одного из официантов про нужную комнату, тащит не особо упирающегося Кольцова за собой, чует его бешенство каждым выдохом, пожарным гулом в голове.

***

      Денис захлопывает за ними дверь и присвистывает, чувствуя, как его отпускает: у Максима злющие, завидущие глаза, недоёб рвёт ширинку, упираясь Титову в бедро, и талантливо замаскированный тональником бланш на пол-лица.       — Это кто ж тебя так разукрасил, милый? — Денис ведёт пальцами ласково, смазывая краску. Хорошенький фингальчик, свежий, синюшный — как глаза у Разумовского на просвет. Нежность-нежностью, а лыбу-то довольную Титов прятать даже не пытается, сволочь окаянная. Приступ-то не прошёл, так, затаился в ремиссии под влиянием брата, а сейчас психоз раскрывается во всей своей спермотоксикозной красе.       Кольцов ступорится, ощущая, как подушечка пальца касается губы. Вспоминается, как с той же улыбочкой Ден пытался их с Сонькой застрелить, не всерьёз, загоняя на флажки чужой охоты. Как мандарины чертовы, слишком сладкие, чистил обоим в больничке, и молчал, когда Макс на костылях возвращался среди ночи, пахнущий дешевым шоколадом, цветами и медицинским спиртом — только одеяло поднимал, откатывался, уступая нагретое место. Как его лицо светлело, озаряясь изнутри даже в полумраке арки, когда он смотрел на зовущий его рыжеватый силуэт.       И буквально слышит этот металлический скрежет, с которым у него срывает всю ментальную резьбу.       Денис всё ещё улыбается, когда Макс не целует его даже — вгрызается в губы. Он тоже слышит этот звук, этот протяжный щелчок, схожий с тем, что звучит, когда он на ощупь запирает дверь. Это из мозга вылетает предохранитель, и можно, можно-можно-можно всё.       Максим отшатывается первым, отступая на пару шагов. Титов выдыхает хрипло, с прерывистым смешком, касается языком прикушенной, пухлой губы, но жжение чувствует в лопатках: то ли предвкушение, то ли стесал о дверь, к которой Кольцов его прижимал, то ли вовсе просятся наружу обугленные крылья.       — Ну что ж ты? Я же знаю, что хочешь, — споро расстёгивает пиджак, раскидывает руки в стороны, делая шаг, шепчет, провоцирует. — Так трогай, чай, не голограмма, не исчезну от прикосновения.       В этом Максим даже не сомневается, Денис — хуже любой голограммы, глюка и морока. Слишком реальный, подробный, детальный, замучаешься воссоздавать. Максим ещё чувствует на губах привкус чужой, слишком горячей и золочёной веснушками кожи, и лёгкий, еле-еле уловимый приятный рыжий дух. Жаба поскрёбывает влажной лапкой где-то за грудиной, хомяк в нетерпении попрыгивает на шее, щекочет мехом, возмущённо пища: нахрена своё оставил? Какого лешего позволил своё чужим рукам лапать?       Стыдно самого себя спрашивать, уточняя, с каких это пор Титов — свой. Точнее, своё собственное, личная территория, не подлежащая доступу посторонних. Это на уровне негласных: с материнским молоком впитанных табу и талионов. Это где-то из области стылой влажности Топей, намертво въевшейся в срощенные кости.       Макс же не слепой, видит — Денис любит. Любит этого рыжего пацана, как не в себя, как себя никогда не любил. Люди и так едут крышей, когда влюбляются, а Титов и вовсе бесоёбит в два раза больше обычного, чудь тёмноглазая. Не зря, ой не зря тот так быстро в ту нечистую компашку вписался, — нелюдь-нелюдя издалека чует.       И, по-хорошему, надо бы этому нави рассмеяться в лицо, да покрутить кукишем перед носом, чтоб исчезло, пропало наваждение, чтобы рёбра вдохом не тянуло, чтобы не вело от тепла, от взгляда, не крыло с одного поцелуя.       Макс даже руку тянет, скалится, но срывается в пяди от лица — пригибает, за холку держит, целует снова, в шею, чуть левее кадыка. И не разобрать, от чего выбивает дух: от поцелуя, или от того, как Денис после отталкивает его на несколько шагов, уперев ладони в грудь.       Колени подкашиваются, и Кольцов валится навзничь на кровать — черт, это ж насколько нужно залипать на Титова, чтобы не заметить, что она здесь есть, да ещё так близко?       У Дениса глаза – что уголья. Темные, пышут лаково, мерно, дыханию блеском вторят. И до Макса сразу доходит, ещё до того, как Титов с улыбкой нависает над ним — всё, попал. Раньше Денис ему только мозг ебал, а теперь и вовсе затрахает. У, бес ебучий!       У Дениса улыбка губы плавит, и он прижигает ими чужую кожу, чтобы не сгореть изнутри самому. От Максима пахнет высушенным солнцем древесиной, молодым янтарём, собой ещё не ставшим, вкусным, чайным разнотравьем. На языке липкой сладостью оседает косметика, и Титов хихикает, заново ведя по вычищенному синяку кончиками пальцев.       — Нужно потом сказать спасибо тому, кто тебя ударил.       Кольцов рычит, рывком подминая Дена под себя. Вот так, удерживая его своим весом, правильно. А Титов и не против, только крепче обхватывает ногами чужие бёдра, спешно высвобождая полы рубашки из брюк.       Кольцов не любит официоз, не любит пиджаки и смокинги, беспощадно сминая ткань своим недовольством множеством лишних складок. Поэтому сейчас он снимает костюм особенно спешно, с чертыханием, с фырканьем, с пыхтением. Денис лыбится, ещё и руками оплетает, запустив их под рубашку, повисает, с оттягом прикусывая мочку, и Максим втягивает воздух через зубы: заебёт. Он эту суку так оттрахает, что тот собственное имя забудет, не то, что своё ехидство.       Денис ластится, трётся, наслаждается — он своего добился, дождался, теперь можно просто сгореть без остатка в чужих руках опалённой спичкой-самоубийцей. Он жилистый, цепкий, а рубашку и вовсе стягивает через голову, кинув куда-то в сторону. Мышцы подрагивают, ток нейроны в спирали папоротниковых листьев скручивает, молнии звонко носятся, хрустальным гулом в черепе отдаваясь, и пот, приминая, зачерняя кудри, взгляд смущает — две картинки сливаются в одну, лишаясь отличительных черт.       А у Макса чуйку сводит — Ден опять не о том думает, не о нём думает. Кольцов зло, но не сильно кусает поджарый живот, чуть ниже пупка, и Денис шипит, вскидывает взгляд — вооот, правильно, так и надо. Смотри и наслаждайся, гадина.       В четыре руки стянув брюки, Титов намертво прикипает взглядом к чужому паху, облизывается, пальцы тянет, чуть ли не улюлюкая — наконец-то. Кольцов шумно втягивает воздух, прикрывая глаза. Руки Дениса ощущать на себе приятно, даже через ткань. Он тёплый, уже согретый чужим теплом, но не так сильно, как Макс, и на коже теплые пальцы отзвуком прохлады. Ненадолго, ненадолго, тепло сотрётся, сгорит, обернётся жаром, так, что с кожи вместо капель пота будут искры языком взлётную полосу прочерчивать.       Макс легонько, на пробу, царапает бока у нижней границы ребёр. Подушечки отчётливо прослеживают равные, чуть волнистые, полосы подживших, чужих шрамов, по четыре с каждой стороны. Пятые – чуть дальше, по центру, удобно прижимаясь к большим, и Титов охает, вскидывается диким зверем, льнёт крепче.       Дениса никак нельзя назвать ни невинным, ни наивным. Он пряный на ощупь, жгучий на слова, слишком хорошо знает, чего хочет, и слишком хорошо умеет этого добиваться. Он был мечен другими столько раз, что не сходи следы, ходил бы в отпечатках чужих пальцев, рук, губ с ног до головы. Но Максу впервые хочется оставить на чужом теле нечто большее, чем несколько засосов и укусов. Ему хочется оставить след в чужой душе, выгрызть огромный кусок, оставив кровоточащую дыру насквозь. Хочется сшить её наживую, осколком собственной кости и надорванными в погоней за ним жилами, срастить окончательно чужую суть со своей. Хочется лежать рядом, как тогда, в больнице, держа чужую руку сквозь сон и чувствовать, как раны зарастают, как заново становишься собой, исцеляясь.       Кольцов прижимает ладони к дергающейся в дыхании клетке, давит на выдохе, выгоняя воздух, ведёт выше, задевает соски, заставляя сбиться с ритма, кладёт кисти по обе стороны шеи, гладит кончиками больших пальцев под кадыком. Задушить бы гадину, но Кольцов знает, что не поможет — либо Макс с тоски сам на себя руки наложит, либо Ден его и мёртвым не оставит.       У Титова ресницы подрагивают в такт чужому пульсу, и чужие мысли мурашками по спине. Хреновый из Макса журналист, раз Ден его на раз считывает, как облупленного от всех плевел. Олег, правда, говорил, что это просто его, Титова, фишка: видеть то, что другие и сами о себе не знают, наружу всё выковыривать, как гной из раны, как комплексы из парафилии. У Волкова — желание полного контроля на фоне вечных переживаний за братьев, гиперфиксация и склонность к садомазохизму. У Кольцова — стремление к первенству во всех формах из-за брата — героя и отличника во всём — и патологическая боязнь крепких связей из-за изначально быстро возникающей приязни. Всё это Денису настолько по себе знакомо, что он сильнее жмурит глаза, ощущая, как кожа течёт талой амальгамой — ещё немного, и раскалённое стекло треснет, перестав отражать.       У Дениса бездна во взгляде и ладонь с шеи по боку переходит на бедро, удерживая на месте. У Макса — свинец брызжет за кромки радужки, увеличивая зрачки. Пальцы прожигают на подвздошной кости синяки, вторя зубам на ключицах. Ладонь переходит чуть выше, за спину, на поясницу, пригвождая ямочки по обе стороны от копчика.       Титов мелкими рывками сдёргивает с журналиста бельё до середины бедер, косится вниз и хмыкает, голодно сглатывая — и откуда столько слюны взялось?       Рельефная головка, уже не скрытая крайней плотью, почти прижимается к чеканному животу. Дунь — качнётся, измазав мышцы и тёмную дорожку волосков влагой. Титов не дует. Титов замирает, лишь спинным мозгом, не отключившимся до конца, запрещая себе пускать слюни. Кольцова хочется вылюбить до потери сознания и пустой мошонки. Заглотить, целиком, аккуратно, касаясь зубами едва-едва и чувствуя жжение в уголках губ. Блаженно, томно, напоказ. Прикрыв глаза, расслабив горло, пропуская всё глубже и глубже, пока губы не коснутся кучеряшек в паху.       Денис почти чувствует на языке приятную, рельефную от венок тяжесть пополам с мускусом. О, он бы часами заглатывал его раз за разом, до полного онемения челюсти и губ, до натруженного трением горла, до чужого запаха, идущего с собственной кожи. Но у него просто нет этих часов, не сейчас, не в этот раз, поэтому, придётся действовать по ускоренной программе.       На секунду вывернувшись из рук, Титов возвращается к Максу. Денис, с улыбкой держащий несколько цветных пакетиков в зубах, выглядит одновременно охрененным и в край охреневшим. Рывком головы кинув пакетики между ног Кольцова, бросает взгляд на член, скашивает голову вбок, примериваясь, и за секунду находит в кучке подходящий размер. А после ухмыляется, надрывая упаковку, и…       — Сука, Ден, распиздяй ебучий! Предупреждать надо! – шипит Макс, заграбастывая русые волосы в горсть. То ли выдрать космы, то ли шею свернуть, то ли от себя отбросить. От давления и оттока крови, от оборванного за мгновение оргазма зрение расплывается багровыми, как туман над Топями, кругами. Но Ден та ещё опытная тварина — оттягивает чужие яйца вниз, туже смыкает губы у основания на несколько секунд, перед тем как начать движение обратно, уже без презерватива, тютелька в тютельку облепившего член.       Ден замирает, придерживая во рту половину головки, поднимает взгляд вверх, усмехается, с упором проведя языком по уздечке — из-за резинки ощущения менее интенсивные, но послание Макс читает на раз:       Ну что, Кольцов, могут так твои девочки-целочки?       Да нихера они не могут. Нахуй их. На-хуй.       Ещё бы Титова туда засунуть, засадить по гланды — и идеально будет.       Мысль мелькает — и пропадает, едва Макс видит, куда тянутся руки Дениса. Сначала — к паре прозрачных пакетиков с густой жидкостью, потом — за спину, вынуждая тело держать баланс на одних коленях.       Денис не так часто приезжает в Питер, реже, чем мог бы. Потому что знает, что вернётся настолько затраханным, что несколько часов после, уже в Москве, в своей квартире, будет просто лежать, перебирая счастливые маты в голове. Потому что Разум его душу аккуратно вытряхнет, соберёт тонкими пальчиками бережно, по крупицам, заново, мозг вычистит от всякой дряни, с сердца морозь вытопит, излечит, вылюбит ментально, а Волков с редкими пассиями — физически. С Олегом они за несколько лет облюбили все места в башне, исключая негласно табуированные зоны — серверную и комнату Сергея, знают каждый уголок, каждую нишу, каждый выступ барельефа, за который так удобно цепляться в некоторых позах. У некоторых есть кровати-траходромы, а у Разумовского — целое здание, пусть он о том и не знает.       А у Титова — целая система сексуальных фетишей и рефлексов, с этим зданием связанных. И из-за чужой и собственной влюблённостей — полное отсутствие партнёров. Как и стыда с совестью.       Денис невольно краснеет, опуская голову, касаясь себя сзади. Отросшая чёлка липнет ко лбу, закрывая ненужный обзор. Он — золь, подожжённое масло, текстура между твердостью и жидкостью, за секунды исходящая в эфир. Тем неожиданней рука, убирающая волосы со влажного лба назад, к макушке.       У Кольцова взгляд — то ли виноватый, то ли укоряющий. Тот самый, пристальный, лбом ко лбу, смазывающий границы своего и чужого замешательством, внезапной близостью. Денис уже привык к нему, но замирает, позволяя утянуть себя выше, заползая на Макса.       Это уже не пожар. Не тот, что взбегает по траве и кустарникам, пугая зверьё, ломающий алыми языками хребты деревьям. Но если горит не просто лес, а сама земля…       Ладонь, ведущая по холмам позвоночника к ягодицам, замирает лишь на секунду, выжидает, пока Денис не убирает руки. Пальцы у Макса крупнее, это ощутимо до протянутого по изнанке век огненной нитью контура его движений. Но пальцы осторожны. Аккуратно собирают размазанный по коже лубрикант, растирают по подушечкам, проводят округ по кольцу полусомкнутых, уже растянутых мышц, осторожно проникая внутрь, но сразу двумя. И вздрагивает не Денис — Макс, охая и прижимая Титова к себе ближе, глубже.       Земля горит долго. Не она сама, нет — её драгоценное, выпестованное за эоны лет до горючести нутро. Тлеет жаром, расплавляющим кости и металл, незаметно, но ощутимо, когда кладёшь ладонь к сухой от тепла корке или делаешь шаг, отдающейся пустотным гулом. Горит долго, дни, месяцы, а то и годы, копит искры внутри, исходит сухим, ровным зноем как в горниле.       Внутри Дениса тепло. Влажный, податливо-упругий пыл отдаётся в Максиме рокотом пульса и испариной, выпавшей над верхней губой, ладонью, упирающейся в грудь, губами, выдыхающими в шею, пальцами, перебирающими влажные кудри на затылке. Чужая зеркальная суть крошится в вулканическое стекло с тихим шелестом скользящей по плоти кожи. Максим ведёт по его бедру, и Денис вторит, приподнимаясь, пока взявший себя в руку Макс наощупь приставляет член к сфинктеру.       И Дениса прошибает, разом, от копчика до мозга, в одно невыносимо медленное скольжение вниз. Он дрожит, мелко, полуденным танца мелких воздушных струй, едва уловимых глазу. Живым маревом. Темп нарастает плавно, как и напор, давление внутри, и, выпрямившись, он, не отдавая в том отчёта, кладёт ладонь на собственный живот, поджимая мышцы. Он чувствует Макса внутри, но кто же знал, что это хочется ощутить ещё и снаружи. Жаль, что он не настолько тощий, вот у Серёжи бы…       Титов откидывает голову назад, хрипло смеясь. Собственная жадность играет с ним дурную шутку, подсылая ненужные мысли и сводя мышцы в резком рывке вверх. И вниз. И вверх. И снова, и снова, пока мыслей не остаётся вовсе.       Денис тянет к Максу руки, обхватывает лицо, целует взахлёб, в загрыз, до повисающей меж ними ниточки слюны. Шум крови в ушах заглушает всё, заглушает шлепки кожи о кожу, шелест ткани, падающие вниз капли пота, людские крики…       Людские крики?       Макс и Денис очумело переглядываются, когда шум снаружи нарастает, дополняясь звуком разбитого стекла. Кольцов приподнимается на локтях, но Денис давит на плечи, откидывая обратно, вскидывает бёдра, раз за разом, упорно подводя к оргазму их обоих в ускоренном темпе, шипя между фрикций:       — Да вы серьёзно? — царапая живот Максу на последнем движении, смеётся он, соскальзывая с обмякшего члена и спешно одеваясь.       Максим хрюкает, почти лениво, но быстро натягивает брюки даже без трусов – хуй их сейчас найдёшь, да и не до того.       — Это Арина на тебя венец безбрачия наложила, — сквозь ширинку аккуратно снимая и завязывая презерватив, ржёт журналист. Ловко бросив тот в мусорку, хватает уже одетого Титова за руку, совершенно серьёзно произнося:       — Только никуда не суйся, ладно? Хватит того, что ты один раз чуть не сдох.       Денис улыбается, ласково и зло, и в его глазах заново вспыхивает голод. Голод, что кажется стал ещё сильнее, и Макс сглатывает, чувствуя, что ему пиздец — Титов его потом попросту затрахает.       Не сказать, что он против.       — А ты – не смей сбегать. Догоню и хуй оторву. С паршивой овцы — хоть шерсти клок.       Макс кивает, коротко клюёт Дена в губы, выходя за дверь первым.