Сокровенное чудовище

      — Олег…       Тварь тихонько рокочет, ласково улыбаясь, мягко покачивая головой в отрицании. А после садится на диван между Разумовским и Титовым, приобнимая обоих, и шепчет Денису на ухо:       — Так и знал, что нужно было придушить тебя в первую же ночь.       И это совершенно, совершенно нормально, что у Дениса бегут мурашки по спине и пересыхают губы. Если бы эта падла была такой всегда, если бы была чуть более жадной, чуть более живой, чуть развязней — хрен бы Ден догадался, что это не Волков. Олегу, при всём его самоконтроле, тупо не хватало над собой власти, чтобы настолько ограничивать свои прикосновения к Серёже. Вот и проступало в них, даже самых незначительных и невинных. Нечто страстное, голодное, робко-нежное.       Так же, как и у Дениса.       С Олегом искры были, мало, всего одна. Не искра — всполох солнечный в рыжих волосах. Они просто одновременно поняли, что влюбились в Серёжку, в очередной раз им залюбовавшись. И так же быстро поняли, что тот их любви: такой голодной, жадной, телесной, не поймёт. Может, и примет, но… Они были и будут ему именно братьями, а не кем-то ещё, даже случись меж ними нечто больше, чем братские объятья.       Любить весь мир это, вообще-то, очень и очень сложно. Денис не раз видел, насколько тяжело это даётся Серёже, как трудно ему даже просто говорить с людьми, видеть в них божественную искру вопреки всей грязи, что те на себя добровольно нацепили. Титов уверен — если бы Гречкин внезапно решил покаяться перед Разумовским, тот бы его простил. Обязательно. И тем самым намертво влюбил бы в себя ещё одну душу.       Любить весь мир сложно. Труднее только любить человека, в которого мир влюблён. За столько лет он привык смотреть на своё маленькое, но самое настоящее солнце без слёз, долго, до лавы в жилах и пережжённых до обсидиана костей. Переделал себя так, чтобы не сгорать от счастья каждую секунду, но отвыкнуть от любви, разлюбить Серёжу так и не вышло.       Денис сомневается, что это вообще возможно. И склоняет голову в бок, чтобы мурлыкнуть самому.       — Так что же не придушил?       Желтые глаза хитро щурится, пока хтонь выдыхает ему в губы:       — Сомневаюсь, что это помогло бы. Я чую на тебе кровь Хозяина, странно, что ты сам им после не стал.       Денис смеётся, ощущая, как мягко обхватывает кожу пятнистый мех, превращаясь в перья. Золотистые и темно-карамельные, вторя узору на бывшей шубе. По русым волосам паутинками ползёт чернёное серебро седины, делая из мальчишки мужа, из человека – Хозяина.       Ещё бы немного, и он действительно утонул. Не в воде, в Топях, накрепко привязанный к ним своей изменившейся сущностью. А так, топор с Урановой меткой начисто обрубил его связь с тем местом. Как и возможность быть обычным человеком.       У Титова мёртвые на быстром доступе мозолят третий глаз, опухолью из мозга переползшей на лоб и верная шуба, готовая в любой момент обернуться крыльями. Неплохой сувенир из Чистилища.       Серёжа испуганно косится на них голубыми глазами, потихоньку двигаясь к краю, как бы не свалился. А Денис снова мурлычет, успокаивающе поглаживая чужую спину.       — Так мог бы и раньше придушить, тогда, в приюте. Как тех мальчишек, что ты сжёг. Или… а, так ты не можешь… — озаряет Дениса. В кои-то веки имя работает на него, и он, вернувшийся с того света, как и древнегреческий тёзка, с довеском, чует, что этот дух — живой. Нет в нём могильного топкого душка, лишь одно истовое в своём желании пламя. — Ты не Хозяин, как бы того не хотел. Но и не добыча, точно нет. Ты — Защитник.       Золото выцветает от холода взгляда, становясь злее. Но Денису всё равно, ведь он никогда и не думал о том, чтобы причинить брату вред. Не только потому, что любит его больше жизни.       А потому что Серёжа — хороший мальчик, рыжий ангел. Которого трогать нельзя, нельзя мацать грязными руками, и дрочить на светлый образ тоже не рекомендуется. Потому что Серёжа добрый, он поймет и простит, а вот хтонический птеродактиль внутри него — нет.       Серёжка — это свет, чистый, лишенный полутонов и пятен, ни грамма фальши и лжи. Свет настолько яркий, что слепит, тем самым пряча черные перья и чадный дым в самой глубине души. И этот дух, эта… Птица, жив лишь потому, что схож с ним по природе своей. Как тени и сны — двоюродные братья, так и пламя — один из обликов света.       Денис тянет руку раньше, чем мысль оформляется полностью, разбивая стенки черепа дикой птицей. Раньше, чем дух успевает отшатнутся, кладёт ладонь ему на щёку, поворачивая к себе, и, зажмурившись для верности, целует.       С Олегом все поцелуи были на грани укуса. Не потому что Волков не был нежным, наоборот, это Дениса вело от его чуточку больших, чем у обычного человека, клыков. А сейчас и вовсе он успевает провести по ним языком только раз, как те уменьшаются, исчезают, как и борода под пальцами, оставляя только огненно-теплую кожу и узкие, растерянно открытые губы, позволяющие себя целовать.       Денис открывает глаза и даже не удивляется тому, что видит лицо Серёжи перед собой. С голубыми глазами-пятаками и зацелованными губами. Только улыбается тепло, отводит челку в сторону, и целует снова.       Одновременно ударяя ладонью его в грудь.       С дивана Разумовский всё-таки падает, тихонько ойкая. С пола его поднимает отмерший Гром, попросту подхватывая со спины под подмышками, чтобы наверняка. Видимо, здраво опасаясь, что ноги его не удержат.       Денис этого не видит. Чует, знает, слышит, но не видит, не глазами. Он всё ещё целуется, жадно проникая в чужой рот, изучая и чуточку кусаясь. Аккурат пока Макс, с истерическим смешком не выдыхает:       — Ден, вот вечно тебя тянет на всякую мистическую хренотень!       — Ммм? — Денис напоследок оттягивает чужую губу, отпуская через пару секунд. Хмыкает, оглядывая поплывшего, не привыкшего к ласке, Птица. Серёже удивительно идут хищные золотые глаза и заострившиеся, чуть звероватые черты, что сейчас имеет дух, поэтому Птиц — тот ещё красавчик.       И как назло, полностью в его, Дениса, вкусе.       — Вынужден согласится, — низко, медленно, тянет Птиц, — Титов, ты — жуткое озабоченное чудовище.       — Ой, кто бы говорил, вуайерист пернатый, — фыркает Денис, блаженно откидываясь на диван. — Кстати, раз ты можешь выбираться из его тела, чего не присоединился? Я же видел, что тебе нравилось.       — К вам с Волковым? — изгибает бронзовую бровь дух. — Уволь. С попытками сожрать друг друга заживо вы отлично справлялись сами. Чудо, что Сергей действительно не проснулся в тот раз.       Есть в нём что-то древнее, то ли викторианское, то ли античное, даже в человеческом облике выдающее многовековую природу. Денис потирает подбородок, косится, то на одного, то на другого, чувствуя, как снова разъезжаются губы.       — Даже не думай, — на удивление слаженно цедят Макс с Птицем, неприязненно переглядываясь. Черт, эти двое слишком хорошо его знают. Точнее, плохо. Ещё точнее — слишком хорошо знают его с плохой стороны.       Сбоку раздаётся долгий, горестный, полный затаённой муки вздох.       — Сергей, мне вызвать скорую? — радушно отзывается Марго.       — Разве что психиатров, — потирая лицо ладонями, бормочет под нос Серёжа. Увы, у его ИИ слишком чуткие датчики. — Стой, Марго, сбросить вызов!       После того, как Марго обрывает звонок, облегченно выдыхают все, включая Птица.       Гром чешет в затылке, оглядывая всех, и задаёт единственный возможный вопрос:       — Кто-нибудь может объяснить, что здесь происходит? Без всякой мистической чуши?       — Вряд ли это возможно без мистики, — хмыкнул Денис, расслабляясь. Вернувшаяся к меху шуба сползает с плеч сама собой, обмякая на диване пятнистой кучкой. — Если кратко, то деятельность Чумного доктора была самозащитой.       — Самозащитой? Ты серьёзно?       — Ну… — Титов косится на Птица и хмыкает. — Да. Самозащитой. Просто превентивной. Я же прав? Серёжу хотели убить?       Учитывая то, что Разумовский больше года был без начальника охраны безопасности и телохранителя, это действительно было чудом, что он до сих пор жив. Что ни говори, а Разум одним существованием: своим и Вместе, успел многим перейти дорогу.       Птиц благосклонно кивает, поясняя:       — Исаевой не нравилось то, что фонд курирует некоторых её клиентов, раскрывая её махинации. Эко-магнату мешали акции по уборке города и волонтёрские центры по переработке под патронажем Вместе. Его жену просто достали стенания мужа и именно она связала его с нужными людьми, чтобы заказать Разумовского. А их сын и вовсе пытался пару раз изнасиловать воспитанниц Радуги, что учились вместе с ним в одной гимназии.       — А Гречкин? — Любопытно уточнил Максим. Птиц улыбнулся, кивая:        — Признаю — убить Сергея он не хотел. Только… опорочить.       — В каком смысле? — глухо, на грани рыка, вопрошает Гром, и Сергей согласно вторит удивлённым взглядом.       — В прямом, — скалится дух. — А ты думал, Серёжа, на той вечеринке он тебя в углу зажимал, чтобы исповедаться?       В который раз краснеющий Разумовский кашляет, хватаясь за стакан с соком. И ожидаемо давится первым же глотком под взглядами остальных.       Игорь, аккуратно хлопающий его по спине, хмурится.       — Даже всё это не значит, что их нужно было убивать.       Птиц, манерно перекинув ногу с другой обратно, плавно встаёт, подходя к полицейскому ближе, и протягивает ему скрытые под черными перьями хрупкие запястья.       — Ну так арестуй меня, пёс режима, — скалится ему в лицо дух. — Любопытно, что скажут люди, когда ты притащишь в отделение того, кого даже камеры не фиксируют?       Гром хмурится, а Сергей прикусывает губу, спешно обдумывая варианты. За всей мистерией, они забыли основное: Олег Волков, точнее, бывший им Птиц — Чумной доктор, которого разыскивает весь город.       Электрически-синие глаза мечут молнии. Грому хочется вспыхнуть, сорваться, набить ехидную желтоглазую морду, но он сомневается, что его кулаки просто не пройдут сквозь кожу, как сквозь дым.       — Игорь, не лезь. Оно того не стоит, — ощущать ладонь Максима на своём плече непривычно до чуди, хотя это самое нормальное, что происходило с ними за пару часов. В серо-голубых глазах тоже пылают недовольные искры, но у Макса, как ни странно, с самоконтролем всегда было лучше. По крайней мере, он умудрялся договариваться с людьми чаще словами, а не кулаками. — Я уже один раз попытался, так меня чуть не сожрали да на ведьме не женили.       — Это когда ты умудрился, а? — не сказать, что они с братом были особо близки, но Игорь был в курсе самых важных событий в его жизни, как и Макс — его. Каждый мониторил по своим каналам, не желая признаваться в беспокойстве за чужую буйную голову.       Денис стукает опустевшей рюмкой о стол, морщится, удивленно спрашивая:       — Погоди, ты что, ему не рассказал?       — Как будто ты своему рассказал! — Бурчит Кольцов. Денис кивает, подтверждая.       — Конечно. У меня нет секретов от брата.       — Брата? — недоуменные морды близнецов настолько уморительны, что ни Серёжа, ни Денис, не могут удержаться от улыбки. Птиц, как и должно бессовестной нечисти, ржёт так, что дрожат стёкла.       — Браво, Титов. Ты заигрался. Настолько сильно пытался вызвать ревность, что тебя приревновали к брату!       — Ну должен же я был как-то ему помочь наладить личную жизнь? — пожимает тот плечами. Видимо, стыд и совесть у мертвецов отмирают первыми, даже у спешно воскрешённых. — А то бы он со своим волонтёром ещё пару лет мучался.       — Это вряд ли, — Птиц не глядя указывает когтями на Игоря. — Его волонтёр и есть Гром.       — Что, правда? — Денис не верит. Ну не может так, не бывает таких совпадений и настолько тормознутых ментов! Хотя…       Денис косится на брата и чувствует, как подрагивают уголки губ.       Это же Серёжа. У него есть ручной хтонь, волк, и Хозяин-полукровка. У него и не такое бывает.       — Истинная, — Птиц закатывает глаза. — Ты бы видел, как они переглядывались, пока собаку мыли. Сладкая парочка! И не подожжёшь, иначе весь карамелью провоняешь.       Денис хихикает в лучшем злодейском духе. И резко себя обрывает, спрашивая:       — Будешь убивать дальше?       — Если это будет необходимо,— Птиц даже не пытается скрыть оскал. Потому что они оба понимают: пока Сергей жив, найдутся те, кто так или иначе захочет ему навредить.       — И тебя никак не остановить? — ногти на руках удлиняются сами собой, заостряясь на краях охрой.       — Ну почему же? Можешь попытаться, Хозяин, — в Птице ехидства за двоих, видимо, отобрал ещё и у Разумовского. — Как думаешь, от города что-нибудь останется?       Денис и сам в этом сомневается. Раз уж один дух навёл такой бардак, то вдвоём они точно весь Питер на уши поставят, в лучшем случае.       — Так, никто никого убивать не будет! — твердо сообщает им Разумовский. И от одного его тона Денису так хорошо, так жарко делается, словно всю бутылку водки прямо в мозг залили. — А иначе…       — А иначе что? — спрашивает Птиц. Денис молчит — Денис наслаждается. Зрелище, ещё более редкое, чем пьяный Серёжа — это Серёжа в бешенстве. Именно от него, доведённого до ручки, Олег и взял своё «жестко и радикально».       — А иначе я в психушку сдамся, — певуче, даже нежно, обещает Разум. — Добровольно. Рубинштейн меня давно зазывал посмотреть, какую у них реконструкцию провели, вот и узнаю. Изнутри. Или в монастырь уйду, грехи замаливать, да экзорцизмы учить. Буду бесов из себя изгонять.       У Птица в золотых глазах — благоговейный ужас и религиозный оргазм. Это даже экстазом не назвать, потому что Серёженька мастерски выносит мозг так, что от этого получаешь удовольствие, но из милосердия к окружающим этот талант применяет редко. А иначе бы фанатов у него было ещё больше.       И если уж что-то обещал — то сделает. Обязательно.       Птиц, несколько раз моргнув, поворачивается к Титову, хрипло спрашивая:       — Вот… Вот как он это делает, а? — в его глазах — восторг пополам с обидой.       — Понятия не имею, – пожимает плечами Денис. — Гений! Кстати, Олег, как я понимаю, всё-таки жив.       Птиц не имеет власти над мёртвым, потому что сам — жив. И облик перенимать может только у живых.       — Да что ему, зверёнышу, сделается, — хмыкает нелюдь. — Ваша троица невмеруча. Хоть топи, хоть сжигай, хоть через медный трубы прогоняй — ничего вас не берёт.       Сергей, чуть покачиваясь на ходу, опускается на диван, растекается, выдыхает блаженно.       — Господи… живой… — Сережа счастливо смеётся, прикрывая глаза. Его тело обмякает, дыхание выравнивается, и парой секунд спустя Денис понимает, что брат попросту заснул.       — Эй, Разумовский? — Игорь тихонько тянется к рыжему, но замирает, так и не коснувшись. А после переглядывается с остальными, вздыхает и бережно, медленно, чтобы не растревожить, подхватывает его на руки.       — Куда его нести? — ещё тише, чтобы не разбудить, уточняет Гром. Денис моргает, после чего шепчет в ответ:       — А, да… Марго!       — Сюда, Игорь, — на стены проецируется нить света, обозначая путь до спальни. Проходя мимо Кольцова, Гром замирает и произносит:       — Сейчас я его уложу и вернусь. И ты мне всё, всё расскажешь.       Максим было открыл рот, но не нашёл, что ответить и просто кивнул.       Едва Гром скрылся с глаз, Кольцов повернулся к Денису. Птиц исчез, то ли ему всё наскучило, то ли он не мог быть видимым без Разумовского.       — Ну и какого хрена это было, Титов?       Ден хмыкнул, отмечая, что «эффект Разумовского» действовал и на Максима. Самому Денису трудно было даже о мате вспоминать как о таковом в присутствии брата, не то, что произносить. На других эффект действовал даже сильнее и доходило до смешного: люди хотели выругаться, но не получалось, и просто раскрывали рот в безмолвном оре.       — Это был мой младший брат во всём своём великолепии, – Денис моргнул ещё пару раз, чувствуя, как дремота подкрадывается к нему самому.       — Разумовский же из приюта, — скрестив руки на груди, вспомнил Максим.       — Как и я. Меня усыновили подростком, а так я всё детство провел в приюте вместе с Серёжей и Олегом. Ну, и с Птицем, как выяснилось.       Денис выждал секунду, после чего произнёс опережая вопросы:       — Нет. Я не знаю, что он за тварь. И как брат с ним связался — тоже. Но он с ним давно, с самого детства и… И характер с тех пор нихрена лучше не стал, — Денис вспомнил гневный клёкот, детский крик и вой пламени, до сих пор жалея, что в тот день они с Волковым задержались в школе, и, когда прибежали на пляж, где любил бывать Серёжа, древняя сараюшка уже догорала, а Разум очумело оглядывался теряющими золото глазами, выбираясь из пепла, без сомнений идя по горящим углям босиком. Огонь касался его раз за разом своими языками, но не обжигал, а словно ластился, проникал теплом под кожу, заполняя кости.       О том, что он сгорал не один, они узнали позднее, только когда в приют нагрянула милиция. Но то, что они с Олегом попали, Денис знал ещё тогда, когда за спиной брата взметнулись черные перья, сметая с его кожи и волос пепел и прах.       — А то, что он говорил про тебя… — Кольцов присел с ним рядышком на диван, и Денис, не сдерживая себя, коснулся его волос.       — Это правда. Да ты это и сам чуешь, Макс, не так ли? — зачесав кудри назад, Ден повернул чужое лицо в сторону окна, к лунному свету, под которым хоть и не мгновенно, но быстро, на глазах, таял синяк на скуле. — Не умри ты, ещё бы с неделю ходил, фонарём сияя.       — В смысле, если бы был живым? — хрипло отозвался тот.       — Нет, ты правильно всё понял, Макс. Мы сдохли. Утопились в Топях. И вернулись с того света, только вот, не знаю, людьми ли? — хохотнул Ден. — Я точно нет. Это как с драконами, помнишь мультик? «Теперь не я, а ты дракон!»       — Но с этим нужно что-то делать! Не знаю, может, опять в какой-нибудь ещё монастырь поехать, или…       — Макс. Сядь, — совершенно ровным тоном произнёс Денис, и Кольцов очумело, не отрывая от него взгляда, подчинился. Этого Титов не то, чтобы опасался… просто не хотел подобного поворота в разговоре.       Чужая воля вьётся мотыльком в клетке полусомкнутой кисти. Денис выдыхает, отпуская её на свободу, позволяя Максиму дышать, и жить так, как тот того желает.       Держать контроль не трудно — трудно отпустить, позволить тому, кого уже считаешь своим, кого своим чувствуешь, быть собой в полной мере.       — Макс, нихрена с этим уже не поделаешь. Хорошо хоть живы, крестов не боимся и кровь сосать не надо. Думаешь, я не пытался узнать, что с нами произошло? Да всё я знаю! И про Элю с Катей и Сонькой быстрей тебя узнал, и про то, что поезд вообще на час позже отправился из-за того, что у нашей проводницы сердечный приступ был, так её и не откачали! — Денис действительно много времени угробил на то, чтобы всё выяснить, точнее, чтобы хоть что-то узнать. Увы, НечистьНета нигде не обнаружил, а другие нелюди, которых он начал чуять, на контакт упорно не шли, да и особым разумом не отличались. Такие сущности, как он и Птиц, судя по всему, были редкостью и общительностью не страдали. Последнее, впрочем, было понятно — с силой, с новой природой, приходил и дурной нрав, а у Дениса и так характер был не сахар.       Титов даже за сказки и мифы взялся, но и тут было глухо: что-то узнавалось, что-то угадывалось, что-то приходилось проверять, но этот, новый мир, он только-только начинал понимать, как и своё место в нём. Их место.       Максим косится на него, держа ладонь на шее, словно проверяет, не онемел ли снова.       — Как ты только можешь быть таким спокойным?       Денис смеётся, запрокидывая голову к потолку, громко, раскатисто, во всю грудь. И слышится в этом смехе совиный клич, волчий вой, рысий рокот, песнь навья. Как видится самородное серебро в волосах и искры треклятого золота в слишком светлом для человека взгляде. Как чудятся венец оленьих рогов у его тени и шелест лисьего хвоста по полу. — Макс, в моего брата влюблена какая-то многовековая пернатая хуеветь с пиздецки паршивым характером и твой близнец-мент. А второй мой брат, которого мы ещё год назад похоронили со всем почестями, внезапно жив, но весь этот год, падла, даже ни разу не позвонил. Я нихера не спокоен, Макс. Я в ахуе!       А ещё он исполнил мечту пубертата, поцеловавшись с Серёгой и наконец-то потрахался! Не с Серёжей, а с Максом, но важен сам факт!       — Но поскольку у нас и так пиздец из-за одного психованного нелюдя-еблана, мне сходить с ума нельзя. Поэтому… - Титов останавливается напротив Кольцова, улыбается, кладя ладони ему на плечи и выдыхает в губы свою любимую мантру, – Нахуй. На-хуй всё это!       В третий раз повторить заклинание он не успевает — Максим заграбастывает его в охапку, и валит обратно на диван, целуя.       — Блядь, и вы туда же? Ох… — выдыхает откуда-то со стороны Гром.       Ден ржёт Максиму в шею, вызывая у того щекотку.       Остаток ночи обещает быть таким же невнятным и охуенным.       Пару дней спустя Серёжа и Игорь провожают их обоих в Пулково. Оба сонные, помятые, и отнюдь не из-за того, из-за чего Макс с Денисом, умудрившимся по пути в аэропорт отсосать тому в лимузине.       Нет, у них своя проблема: крылатая, хвостатая и огнеопасная. Поскольку посадить Чумного доктора нет ни единого шанса, Грому и Разумовскому в срочном порядке пришлось думать над тем, как его уничтожить.       По всем телевизионным экранам аэропорта уже третий час передают новость о том, что Чумной доктор стал жертвой собственных огнемётов, пытаясь совершить покушения на Сергея Разумовского. Для того, чтобы выбраться и проводить родственников, а не сидеть, давая показания, Игорю пришлось подговорить Прокопенко, пообещав привести на ужин к ним с тёть Леной свою девушку.       Поэтому, перед Громом стоял ещё один вопрос: то ли просить Пчёлкину подыграть, то ли не врать и привести Разумовского.       Серёжа обнял напоследок Дениса, и, не отпуская из рук, спросил:       — Куда ты сейчас? В Москву, к матери?       — В Дамаск. Нужно Волка на родину вернуть, хватит ему по барханам скакать. Заодно попробую на восточную нечисть поохотиться, — скалится Титов. Максим ему всю плешь проел, услышав, что Ден хочет попробовать всё-таки отыскать им подобных. Точнее, отыскать и уничтожить, а то хрен его знает, сколько таких Топей по всему миру имеется.       Серёжа кивает. Серёжа не отговаривает его, не материт, не спрашивает, не пересмотрел ли Денис супернатуралов, и за это Денис ему особо благодарен. За то, что брат понимает, зачем он это делает. Для чего и для кого.       Ещё пару секунд Разум смотрит на него, будто с сомнением, кусает розовую губу. А после быстро, не давая никому опомниться, чмокает, почти клюёт, в губы.       Инцест, конечно, дело семейное, и не то, чтобы Денис против, но…       — О, — только и выдает он, видя, как уныло ухмыляющийся Птиц выходит из-за спины брата, занимая место за плечом самого Титова.       Сергей по-детски утирает рот тыльной стороной ладони, улыбаясь.       — В Питере ему лучше пока не появляться. А тебе ещё один помощник точно не помешает.       — А этот помощник мне сам глаза не выклюет? Он хоть слушаться меня будет?       На губах Серёжи — солнечная улыбка, выжигающая любые сомнения. Точно такая же красуется на чернёных губах Птица.       — Будет. Мы договорились.       За его спиной Гром старательно краснеет, упорно отводя взгляд от пернатого.       И Денису очень, очень хочется узнать условия договора, но до самолёта сорок минут, и споить брата сейчас он просто не успеет.       Ну ничего, у него ещё будет возможность обо всём расспросить Серёжу. Как и им вместе — надрать уши сбежавшему Олегу. И не только уши…       Птиц скрещивает на груди руки-крылья, выдыхая:       — Ты невыносим, Титов. Ты точно убил Хозяина, а не какого-нибудь суккуба, чудовище озабоченное?       Денис смеётся, машет головой, подмигивает левым глазом, проходя мимо фудкорта.       Мальчишка с древними, русалочьими глазами, кивает с улыбкой, салютуя ему огромной кружкой с кофе.