Сокровенное чудовище

      В указанной Марго спальне, больше похожей на забитую чем только можно однушку гика-анимешника, Гром аккуратно укладывает тело Разумовского на кровать, думает несколько секунд, его разглядывая, а после снимает обувь — не стоит тому мучиться, и так день вышел тяжелым.       Сергей не просыпается, только улыбается сквозь сон, обхватывая огромную подушку, больше собственного роста, бормоча:       — Спасб…. — и, уткнувшись носом, затихает окончательно. Разметавшиеся по лицу рыжие волосы скрывают, скрадывают черты, но Игорь чувствует, что тот улыбается.       «Разве можно его не любить?» — снова звучит тихое, вкрадчивое, до боли искреннее, и Гром ловит себя на том, что тянет руку, чтобы убрать рыжее золото челки с лица.       Неторопливо, по пяди, по сантиметру, возвращая руку к себе, Игорь смотрит на неё, медленно сжимая в кулак, проверяя, не вселился ли в его конечность отдельный своевольный дух.       Но если какой-то дух им и владеет, то лишь его собственный.       Невозможно, Титов. Никак невозможно.       Грому стыдно за то, что он не узнал Разумовского. Хотя, это и было понятно — они не виделись несколько месяцев с его предпоследнего посещения одного из центров «Вместе». Серёжа изменился сильно, и не в лучшую сторону: осунулся, похудел, сам на себя перестал быть похож.       Когда Игорь увидел его в первый раз, у Разумовского рыжие волосы были по плечи и завязаны в низкий неряшливый хвост пушистой резинкой, а челку держали надвинутые на лоб очки в громоздкой оправе. Он был сонным, уставшим, но встретил его улыбкой. И огромными, сравнимыми только с теми, что были у самого Грома, сизыми полумесяцами под глазами.       Серёжа был робким, но смелым, добрым до потери себя и удивительно светлым. Теплым. Игорю иногда казалось, что рядом с ним не человек, а батарея, источающая оптимизм и доброту. Потому-то и было так трудно принять Дубина — тот до боли походил на внезапно пропавшего Серёжу.       Они встречались не так часто, как могли бы и как хотелось бы. На мелких, удобных для обоих акциях фонда или в том же центре. Замотанные донельзя души, всё равно, вопреки всей усталости, пытавшиеся сделать хоть небольшое, крохотное доброе дело. И побыть немного вдвоём.       Серёжу любили и люди, и звери. Особенно собаки из приюта, за которым присматривал фонд. Псы чуть ли не скулили от радости, едва рыжий оказывался рядом, ластились, подставляли головы и брюхо под теплые, удивительно горячие для столь субтильного тела, ладони.       А несколько недель от их знакомства спустя, Гром увидел Сергея стриженным чуть ли не под ноль: неровно, наспех, словно сам себя стриг. И действительно, сам. Признал, кутаясь в большой, с чужого плеча, чёрный свитер, нервно дергая слишком лёгкой, не скрытой волосами головой. Признал, сдерживая слёзы в красных и опухших глазах, обхватывая кружку с чаем нервно трясущимися руками — сердце у него бухало так громко и часто, что заказать ему кофе в кафешке неподалёку от центра Гром просто не рискнул, хотя было ясно, что программист не спал несколько дней.       Что случилось, так и не сказал, не смог — психосоматика перехватывала горло намертво при любой попытке. Да и что тут рассказывать, горе вилось над ним плотно, точно траурная лента по дорогому венку. А Гром просто был рядом, подпирая чужое плечо своим, но так и не решаясь коснуться как-то ещё. Между ними было не больше десятка встреч, несколько волонтерских акций, проведённых вместе, с пяток вымытых сообща собак и нечто такое, в чем Гром долго не хотел даже себе признаваться.       Серёжа ему нравился. Больше, чем должен был. И не только как человек. Нравился настолько, что Гром просто не знал, что делать, чтобы его не оттолкнуть.       К счастью, Серёжа первым сделал шаг навстречу. Буквально — когда пожимали друг-другу напоследок руки, шагнул вперёд, крепко обнимая Игоря. Солнечное, уловимо-рыжее, апельсиново-щедрое, не смотря на всю его боль и печаль тепло обогрело даже сквозь куртку.       А потом Серёжа покраснел, даже макушкой, скомкано попрощался и сбежал.       И исчез, потому что после им пересечься так и не вышло, графики не совпадали. Правда, другие волонтёры держали их в курсе, что всё у другого хорошо и он тоже скучает (и, кажется, тоже делали ставки).       Марго едва успевает открыть дверь из спальни перед самым носом резко вскочившего с кровати майора.

***

      Зрелище того, как рогатая пятнистая чудь, отзывающаяся на имя Дениса Титова озабоченным дементором пытается высосать из его брата душу через рот, нисколько не успокаивает, наоборот. Поэтому Максима Гром от Дениса попросту оттаскивает за шкирку, уводя за собой в соседнее помещение.       Это оказывается ещё одна спальня. Судя по легкому отпечатку древесного одеколона и сигаретам на тумбочке — Титова. Макс хмыкает, с удобством располагаясь на кровати, запрокинув руки за голову. Смотрит пристально, издевательски, подбешивает насмешливым изгибом припухлых губ. Хочет вывести из себя, чтобы не одному ему раскрываться, это точно — Гром брата знает хорошо.       Наверное, поэтому отношения у них и не складываются — один другого слишком хорошо знает. Близнецы всё-таки.       — Рассказывай. Всё.       Максим хмурится, но историю начинает.       — Помнишь дело с похищением Титова? Так вот, никто его не похищал. Сами, идиоты, поехали к черту на рога…       Всё, что Макс говорит, походит на байку, плохие, кое-как слепленные враки от разных людей, на дурную, под «белкой» от палёной водки, увиденную сказку. Но Игорь верит. Верит, потому что знает, что врать Макс умеет хорошо (если только дело не касается ТруТока), да и чует Гром его ложь за версту.       И сейчас брат ни слова лжи не сказал.       — …Ну я за ним и сиганул. Придурок. При дураке, — хмыкнул Кольцов. Точнее, тоже Гром, за любую попытку назвать себя «Максим Гром» близнец бил произнёсшую табуированное словосочетание морду сразу, без предупреждения. Даже когда паспорт менял, подкупил кого-то, чтобы действительно стать Максимом Кольцовым. Ещё и отчество сменил, гад, за что Игорь так и не смог его простить.       Ладно брата не переносишь, но отец-то в чём виноват?       У Константина Грома было два сына. Первый, как оно и в сказках — умный был детина, а младший… Впрочем, каким бы он ни был, Константин любил обоих одинаково, в равной степени ими гордясь и радуясь каждому их успеху.       Но в том-то и была проблема, потому что у умненького Игоря их было куда больше. Отличник, сподвижник, активист и спортсмен Игорь Гром был всеобщей гордостью. А Макс… наверное, он слишком рано понял, что за что бы он ни взялся, брат всегда будет впереди, поэтому даже не пытался всерьёз чем-то увлекаться или заниматься. А зачем? У Игорька же всё равно лучше получится!       Макс и в Питере остался, когда в институт поступил, чтобы подальше от брата оказаться. И наоборот — едва тот вернулся, сам свалил в Москву. В родном городе после смерти отца оставаться было невыносимо: каждая собака либо знала брата, либо за Игоря его принимала. И даже в Москве, нет-нет, а доносился слушок о некоем Игоре Громе.       Они были схожи внешне, и сильно, но им даже ни разу не пришла идея поменяться местами, как это случалось у близнецов — настолько разными были по характеру.       — А те, кто вас нашёл… Разве вы не пытались их отыскать?       Макс только усмехнулся, опознав, что Игорь пытается взять след.       — Почему же, пытались. Даже фоторобот составляли, только… Ни в России, ни в Беларуси не нашлось таких девчонок на велосипедах да пацанов с топорами, – не говоря уже о том, что с последним явно было нечисто, раз Титов темнил. — Я тебе даже больше скажу, Топей теперь больше тоже нет.       — В каком смысле?       — В прямом. Я туда съездил.       — Макс, ты совсем сдурел? — Гром схватил его за плечи. Понять брата можно было, но не особо хотелось: Макс и так подозревал, что они слишком похожи. Вон, даже втюрились в одинаково припизднутых программистов со всякой дурью в голове и мистикой в жилах, да ещё и братьев. Хорошо не близнецов!       — Горька, харэ трясти. Мозга нет, сотрясения не будет, — глухо рассмеялся Кольцов. Было одновременно и тепло, и горько. Брата, несмотря на неприязнь и жуткую, черную, словно сажа, жирную и вязкую, зависть, он любил. Избито, на грани издевки над собой, но любил. И костьми готов был за него лечь, как и тот за него, но…       Но при взгляде на то, как свою любовь проявляли Денис и Сергей, становилось завидно. Словно у них тоже так могло быть, не будь оба упрямыми идиотами. Игорёк же пытался, не раз пытался стать брату ближе, да Макс, осёл, не давал. А Гром потом и сам научился людей от себя отгонять, чтобы терять не было больно. Нахватался у брата.       — Я же не дурак, не один поехал. Только вот, некуда оказалось. Ни Топей, ни монастыря, ни завода. Даже станции не нашли, ни один проводник о ней не знает.       Гром выдыхает, и только сейчас замечает, что держит брата. А Макс только скалится, сам обхватывая его плечи и подмигивая, истерически смеясь:       — Мать нас укокошит — пятый год внуков требует, а оба её сыночка педиками оказались! — Кольцов трясёт головой, заставляя кудри подскакивать. — И ладно я, оболтус, но ты-то!       Игорь хмурится несколько секунд, но после прыскает.       — Ничего, познакомлю с Разумовским, будет его откармливать.       — Знакомить будем вместе, – твёрдо сказал Максим. – А то выгонит она Дена метлой, если он опять сосаться полезет к какому-нибудь домовому на её глазах.       Майор хохотнул, садясь рядом с ним на кровать. Покосился странно, уточнил, сам себе не веря:       — И ты совсем не…       — Совсем «не»? А! — дошло до Кольцова быстро. Наконец-то, на четвертом десятке лет, близнецова связь дала о себе знать. — Да я его убить каждый раз готов! Но эта ж падла от ревности только сильней заводится! У него что ни слово, что ни действие, так какой-нибудь ебучий кинк! И главное — это ж заразно! Вот признай, когда он Разумовского целовал, разве не красиво было?       Гром вспоминает трепещущие рыжие ресницы, полные любви взгляды и режущую душу нежность.       — Ой, да иди ты…       — Нахуй! Нахуууй! — высоко, на грани фальцета, воспевает Титов, стоящий в проёме. Взгляд у него блаженный и чуточку обиженный, в руках — бутылка водки, за ухом ложка, а из одежды — одни темные боксёры, явно стащенная у Разумовского серая футболка и шуба. — Я ему всегда это говорю!       — На твой, что ли? — фыркает Макс. Денис смотрит его с ног до головы, улыбается так кривенько, косо, пьяно до заплетыка — когда только налакаться успел? — но выдаёт мысль внезапно разумную:       — Да я только за! Только тебя наверняка растягивать пиздец долго придётся, ты ж целка анальная.       Гром чувствует себя отомщённым, видя, как брат только полыхает щеками в ответ. Ден же косится на пустую бутылку, вздыхает, кидает её куда-то в угол к кроссовкам и, в пару шагов оказавшись на кровати, садится между братьями.       — И вообще, Серёжка мне хоть и брат, но не по крови. Тем более, если вы оба будете ебать не друг-другу мозг, а меня, то это, технически, инцестом и считать нельзя.       — Ден, иди ты… — Макс вовремя прикусывает язык. Титов вздыхает, достаёт из-за уха ложку, трунькает губами, аккуратно касаясь ею лба Кольцова, и тот затихает.       — Кстати, вы эту гадину пернатую не видели? Как бы он снова к Серёжке во снах не полез… — Денис хмыкает, моргая, чтобы ветер от убежавшего до окончания его фразы Грома не задул глаза.       — Пиздец, ты уже и им вертишь, как хочешь, — качает головой Макс, снова растекаясь по постели. Довольно урчащий Денис устраивается сверху, укладывая голову на чужую грудь. Сердце Максима бьётся мерно, убаюкивающе. Живое, вопреки всему.       — Ну я же Хозяин, всё-таки. Хоть и только наполовину…

***

      Птиц действительно находится возле Сергея. Сидит рядом псом сторожевым, вороном охотничьим. Рядом, близко тянет когтистую лапу, нависает, но так и не касается.       — И в чём же мы тогда отличны, Гром? Мы же оба его желаем. Почему тебе его касаться, его любить можно, а мне — нет? — шепчет он, но не поворачивается. Смотрит, любуется.       — Я не убиваю людей.       — О, это пока… — раздаётся шелестом темных перьев ласково-яростное. — Ради него, из-за него, за него — ты и не такое сделаешь…       Осознавать это неприятно и опасно, но врать себе Игорь не собирается. Да. Сделает. Но, к счастью, это пока не нужно. Да и вряд ли ему позволят, у Серёжи и без него много защитников, каждый из которых кого угодно порвёт на ошмётки, как Тузик грелку.       Гром аккуратно садится с другой стороны кровати, зеркаля позу Птица. Один — весь в черном, другой — в белой рубашке, словно два духа, что никак не могут поделить душу. А душа, уже лежащая посреди на спине, хмурится сквозь сон, но быстро успокаивается, крепче сжимая подушку.       — Если ты хотел их убить, зачем весь этот маскарад с Чумным доктором?       — Догадался… Всегда был смышлёным… — Гром поднимает бровь. Вот чего-чего, а знания классиков он от духа не ожидал.       — Может, ты и Достоевского читал?       — Я и Гоголя читал, — кивает Птиц, окончательно ввергая майора в ступор. Классики русской литературы — это одно. Но вот мемы… — Даже больше того, я его лично знал. Как ты думаешь, кто его надоумил второй том «Мертвых душ» сжечь?       — Ах ты ж су…перпироманьячная гадина, — Серёжа сердито сопит сквозь сон, словно укоряет за мат, поэтому Гром быстро поправляется.       Птиц беззвучно, чтобы не разбудить, смеётся, запрокинув голову, тянется, пуская когти в одеяло, сминая его, потихоньку, полегоньку, укладывается под бок к Разумовскому. Смотрит в потолок слепо золотыми, как ацтекское кровавое золото, глазами.       — Жадность — грех, ведомый не только людям. И в какой-то момент начинаешь понимать: как бы ты близко ни был с другой душой, как бы сильно вы ни были связаны, этого мало. Потому что есть и другие, кто так же близок. А ведь хочется быть первым, кто получит его целиком. Нет… не первым — единственным.       Его слова аморальны, чужды человеческой природе Игоря, но… он понимает. Не их — суть.       — Ты хотел сделать так, чтобы от него отвернулись все. Чтобы он был только твоим.       — И я рад, что этого не произошло, — Птиц поворачивается на бок, смотрит лежащему у другого бока Серёжи Игорю в глаза. Улыбается черными губами, ведёт тыльной стороной пальцев по точёной щеке с рыжим контуром. — Сергей — необыкновенно сильный человек. Нечеловечески сильный. Сойди он с ума, то своим светом он мог бы испепелить весь мир.       Птиц смеётся снова, мерно, манерно, бархатно. А в следующую секунду оказывается сидящим у Игоря на талии, заводит его руки за головой. И сколько бы Гром не силился, выбраться не получается. Дух наклоняется, потирается носом о его, как птицы — клювами, в ласке, схожей с человеческим поцелуем. А в глазах — оголодавшее до любви топкое золото с проблесками лазури.       — Что ж… Первый поцелуй достался другому. Но не волнуйся, Гром, я покажу тебе, каким он был. И даже не смей отдавать последующие кому-либо ещё…       Утром, когда Гром просыпается, обнаруживается, что Серёжа обнимает уже не подушку, а его. И губы подозрительно припухлые, как и взгляд — сам по себе подозрительный.       — Мне это снилось, или?       Игорь вздыхает, гладит его рыжую макушку, прижимая к себе ближе, целует в висок.       — Или.       Серёжа кивает, закрывая глаза, и засыпает снова.       Им всем нужны будут силы, чтобы разобраться с тем, что они оставили на утро.