За калиткой

И мы назовем это чувство завистью — потому что назвать его сожалением — значит разбить себе сердце. Андре Асиман «Назови меня своим именем»

Время, которое обычно тянулось на даче, как любимая жвачка, с Димой стало стремительно пролетать: его было мало, его вечно не хватало. И больше даже Димы, а не времени. Они всё так же ходили на речку, целовались в тени раскидистого каштана, окруженные утками, будто тайными свидетелями. Дима их, кстати, все-таки нарисовал, прильнув к груди сидящего на берегу Игоря. Утки вышли почти такими же прекрасными, как и их поцелуй после. Гром бы никогда не подумал, что он может испытывать такую большую, бескрайнюю нежность, как будто он копил ее всю жизнь до встречи с Димой, как будто один взгляд на его светлые кудри наполнял всё его сердце любовью. Наверное, можно сказать, что Игорь стал сентиментальней: он почти смог бы сейчас заплакать на «Титанике». И это не осталось без внимания: — Игореш, ты влюбился что ли? — заговорчески улыбнулся Федор Иванович, переворачивая шампуры с шашлыком очередным вечером. — Да нет, не влюбился, — а сердце так бешено колотится, будто выпрыгнуть хочет. — Да? А к Дубиным чего бегаешь постоянно? — продолжил Прокопенко, — Не к Вере ли? «Не к Вере, к Димке бегаю, потому что целовать его каждую минуту хочу: у него губы мягкие и сладкие как будто. И так он краснеет мило. И васильками, правда васильками пахнет, потому что их во дворе полно у Дубиных растет, а он их рисует постоянно». Но вслух он говорит только: — Мы с Димой подружились просто. — Ну, он мальчик хороший, — подошедший отец положил руку Игорю на плечо. И говорит так, будто знает что-то, будто поцелуи димины отметинами на всем лице и теле остались; вся шея тогда бы в метках была, потому что Дубин не достает до губ, если Игорь не нагнется, поэтому утыкается в шею и целует её. И то, как они лежат у Димы в комнате, ютясь вдвоем на односпальной кровати, особенно днем, когда родители с Верой в магазин уезжают. И Дубин рассказывает про динозавров своих, лежа у Игоря на груди и водя пальцами по рельефным мышцам, потому что Гром опять без футболки — жарко ведь. Тот внимательно слушает, даже запоминает что-то, и не потому что ему интересно, а потому что интересно Диме, потому что хочется потом как-нибудь ввернуть шутку про этих его динозавров, просто в разговоре, чтобы он лишний раз улыбнулся, рассмеялся. Игорь слушает, правда, очень старается, пока Дима не поднимает на него взгляд: он без очков, чтобы дужка не погнулась, поэтому никакого барьера между ними нет, глаза в глаза, и ничто больше не спасает юного Грома от чар этих зеленых омутов. Утонул бы в них, ей богу. — Ты слушаешь вообще? — немного обиженно спрашивает Дубин. — Слушаю. Микрорапторы на маленьких попугайчиков похожи, только крыльев у них четыре, — и, улыбнувшись, — еще ты очень красивый, но это мои умозаключения, этого ты не говорил. — Да ну тебя, — Дима, раскрасневшись, указательным пальцем тыкнул Грому в солнечное сплетение. Мышцы под его пальцем разом напряглись, так что никакой боли Игорь не почувствовал. — Иди я тебя поцелую. Дима сделал вид, что очень нехотя — хотя, конечно, он хотел — поднялся на локтях и придвинулся ближе, чтобы достать до губ своего любимого. Игорь провел по диминой спине, запуская руку под футболку и поглаживая выпирающие тазовые косточки. Дубин тяжело выдохнул в поцелуй, и его горячее дыхание обдало шею, заставляя её покрыться мурашками. — Ты уже пробовал дрочить? — Игорю бы явно стоило поучиться такту и не задавать таких вопросов, особенно вечно смущающемуся Диме. Но в этом был весь Гром, так что вопрос прозвучал как его фамилия среди ясного неба. Дубин только отрицательно покачал головой. — Хочешь? — Игорь смотрел прямо в глаза, будто предлагал что-то совсем невинное, вроде вкладышами от «Турбо» обменяться. — С тобой? — как художник, Дима бы, наверное, смог различить несколько оттенков своих красных щек, и сейчас был «Игорь, ты опять заставляешь низ моего живота сворачиваться в узел», этот оттенок. — Со мной, — под футболку заскользила вторая рука Игоря, поглаживая впалый живот и оттягивая резинку шорт. — Игорь, — громко выдохнул Дима тому в ключицу. Гром начал водить рукой по его члену через белье — приступать к самому главному сразу ему не хотелось, хотелось подразнить, полюбоваться, как Дима закусывает губы, как полустонет-полувсхлипывает, как в порыве страсти — совершенно нового для него чувства — он облизывает шею Игоря, оставляя влажную дорожку на коже: — Так… хорошо, — выстанывает Дубин, и Игорю будто все тормоза сносит: он кладет Диму на кровать, нависая сверху, стягивая одним рывком с того шорты вместе с бельем, задирает футболку, целует живот, вылизывает соски, покрывает поцелуями россыпь веснушек на руках, которыми Дима почему-то пытается еще прикрыться. Но Гром спускается ниже, нежно и настойчиво убирая его руки, целует внутреннюю часть бедра, трется носом, потому что травой скошенной пахнет, оттого что Дима сидел на улице и рисовал. Если бы можно было, Игорь бы навсегда в этом моменте и остался, смотрел бы на Димку вот так, снизу вверх, вечно, на губы его искусанные, на кудри, разбросанные по подушке, на глаза, застеленные пеленой, ошалевшие немного, пьяные будто. Но Дубина в этом моменте оставлять не хотелось, Дубина, честно сказать, просто хотелось, хотя бы сделать ему приятно, поэтому крепкая ладонь Грома, шершавая и мозолистая, легла на член Димы, поглаживая и постепенно набирая темп. Игорю нравились поцелуи с Димой: приторные, влажные, жаркие. И он не знал, просто и подумать не мог, что в жизни есть что-то лучше этих поцелуев. Есть. Димины стоны, особенно — в момент, когда он кончает. — Понравилось? — Игорь с хитрой улыбкой лег рядом, любуясь прекрасным разморенным Димкой, уткнувшимся ему в плечо носом. Тот был не в силах ответить, да и незачем было: тяжелое сбивчивое дыхание и попытка прижаться как можно ближе, закинув ногу на Игоря и положив руку поперек живота, обнимая, сами всё говорили, отвечали на все возможные вопросы, даже те, о которых Игорь побоялся бы спросить. В тот момент им обоим казалось, что так будет вечно, что время и правда будет тянуться, как любимая жвачка, и вкус никогда не кончится. Но уже на следующий день Игорь и Константин загружали вещи в багажник «Нивы», а Дима, пришедший попрощаться, еле сдерживал слезы и желание поцеловать Грома прямо здесь и сейчас, у всех на глазах, но вместо этого только неловко тер руки, покрытые веснушками. И только перед тем, как Игорь сел в машину, пока отец Грома, Федор Иванович и тетя Лена прощались, Дима, закрытый широкой спиной своего любимого, осмелился прошептать признание в этой самой любви, едва касаясь своими пальцами его руки. — И я тебя. Сильно, — и быстрый поцелуй в щеку, пока никто не видит. А потом «Нива» проехала по проселочной дороге, поднимая пыль, через пелену которой нельзя было разглядеть диминых слез. И всё. Игорь больше ни разу не приехал на дачу. Он пытался убедить себя, как все это неправильно, что он должен пойти служить в полицию, найти девушку, а все, что было с Димой, забыть, стереть ластиком подчистую, чтобы ничего не осталось. Но каждый раз, каждый чертов раз, стоило ему открыть окно перед сном, он чувствовал в комнате запах васильков. — Игорь, зайди ко мне, — крикнул Прокопенко, выглянув из своего кабинета. Странно, Гром на этот раз даже ничего не разрушил, да и голос Федора Ивановича был вполне спокойным. — Вызывали? — поправляя кепку, зашел Игорь. — Да ты садись, — улыбнулся полковник, — к нам сегодня стажер придет, вы с ним знакомы, так что я вот думаю его к тебе приставить. — Мне и без напарника неплохо, — Игорю было совершенно неинтересно, кто это и кого он может знать: он привык работать один и привычек менять не собирался. — Это неправильно, в команде тоже нужно уметь работать, — стук в дверь, — о, это, наверное, он. Входите! — Здравствуйте, Федор Иванович, — всё та же улыбка, глаза эти колдовские под линзами очков, только кудри отстриг совсем. — Дима? Дубин кивает и смотрит на Игоря пристально-пристально, разглядывая щетину, ссадину на щеке, которую так предательски сильно хочется поцеловать, чтоб не болела, шрам над бровью и старается не закричать от радости, не выдать, что ради этого момента в академию пошел. Игорь тоже смотрит, только смотрит в будущее, как пошлет все к черту, все эти «чет и нечет», все эти «правильно и неправильно», и как уже сегодня вечером, лежа в одной постели с Димой, будет зарываться носом в его теперь короткие волосы и чувствовать запах васильков. И вот теперь всё.