За калиткой

Лежа на нагретом солнцем полу под дуновением легкого ветра, Игорь уснул. Обычный полуденный сон, особенно жарким летним днем, только жарко Грому становилось от того, что он видел во сне: они всё еще на речке, по плечи в воде, Дима стоит перед ним, все также сжимая его плечи и немного впиваясь короткими ногтями. Но на этот раз на лице Дубина — ни капли робости или стеснения. В глазах Игоря он словно божество, и он будто впервые об этом догадывается, будто впервые сам понимает, насколько он красивый. Игорь кладет руки ему на талию, Дима улыбается, говоря мол: «Я не против, ты можешь продолжить». И Гром продолжает: оглаживает живот, поднимается выше, проводя по затвердевшим соскам, гладит плечи с аккуратной россыпью веснушек, целует их, переходя на шею. Дима кладет руки на спину Игоря, очерчивая выпирающие лопатки и бугристые мышцы, и Гром готов расплавиться, утонуть в этих ощущениях. А потом Дима его целует. Прямо в губы. Обхватывая шею и цепляясь пальцами за волосы. Целует долго, надрывно. А потом ныряет, забирая Игоря с собой. И тут он просыпается. Жарко, невыносимо жарко, хочется ведром холодной воды облиться или в бочку во дворе занырнуть, да так желательно, чтоб на этот раз правда утонуть. Мозги будто в желе превратились, и Игорь даже в Бога готов поверить, да в кого угодно, лишь бы отец сейчас в комнату не зашел. Он бездумно смотрит в потолок, потому что вниз смотреть совсем не хочется: знает, что там, не маленький. Да и чувствует, как ткань шорт натягивается на бедрах и как низ живота пульсирует, требуя разрядки. Но он не может. Потому что это из-за мыслей о Диме, и думать он будет о Диме, и это кажется ему каким-то невероятно неправильным, нечестным по отношению к Дубину. И он пытается не думать ни о чем, потому что все мысли неизменно приводят к нему, как каждая дорога ведет в Рим. Не получается. Потому что дико интересно, пробовал ли Дима уже делать это? О ком думал, когда прикасался к себе? Наверное, сдерживал стоны, заглушая их в подушку, и смущенно вытирал белые капли с впалого живота, немного трясясь от первого оргазма. Игорь со злостью сжимает сквозь шорты член у самого основания, надеясь хотя бы унять мысли о Диме, не думать, не думать, не представлять, но вместо этого несколько раз рефлекторно толкается в руку, пачкая шорты. «ТВОЮ МАТЬ», — звучит у Грома в голове как фоновый шум. Когда звездочки перед глазами пропадают, он благодарит и Иисуса, и Перуна, и Зевса за то, что никто не зашел в комнату. Но теперь нужно было как-то незаметно вынести шорты во двор и застирать их водой из бочки. Думать было некогда, поэтому решено было действовать, надеясь на удачу — может, его лимит чудес на сегодня еще не исчерпан. И ему правда везет: тетя Лена что-то готовит на кухне и даже не замечает проскользнувшего к двери Игоря; во дворе никого, только грохот из сарая за домом, откуда его точно видно не будет, но он все равно торопится. Когда шорты будут висеть на веревке, закрепленные двумя прищепками, вот тогда и расслабится, потому что тогда уже можно будет сказать, что угодно: испачкался в песке, упал с велосипеда и об траву протерся, словом, оправдаться, почему решил постирать шорты, а пока он трет их хозяйственным мылом и руки от щелочи разъедает, будто он позор собственный стереть хочет, потому что стыдно, господи, как же стыдно. Но ему везет, ему чертовски везет, и шорты все-таки развеваются на бельевой веревке, Игорь шумно выдыхает, руки красные и все саднит, но боли он как будто и не чувствует: стоит в спортивных штанах, без майки, посреди двора, на руки свои смотрит — и ничего. А внутри колбасит всего, трясет, шарики за ролики заезжают, потому что руками этими Димку хочется трогать, как во сне трогать, долго-долго, и чтоб губы от поцелуев болеть начали. И за это тоже стыдно, очень стыдно, но перестать думать об этом он все еще не может. Да и не перестал бы, наверное, если б в калитку не постучали. Игорь тронулся с места не сразу, но, довольно быстро преодолев расстояние до ворот, рывком открыл проход. Глаза будто все еще застилала пелена, поэтому в разрезы между досками Гром даже не разглядел белые кудри, и теперь был ошарашен, увидев на пороге Диму, который, судя по его долгому и пристальному взгляду, обводящему голый торс Игоря, и раскрасневшимся от этого действа щекам, тоже был удивлен. — Я, — робко начал Дубин, — ты вроде рисунки хотел мои посмотреть. Можем сейчас сходить, родители не против, я спросил. — Да, пошли, — ответил Игорь, прикрывая калитку с внешней стороны и отгоняя все мысли о Диме из его сна. — А ты, — Дима отвел взгляд, — так пойдешь? Без майки? — А что, тебя смущает что-то? — хитро улыбнулся Гром: знал ведь, что смущает, тут и следаком быть не надо, чтобы это понять. — Н-нет, всё нормально, — Дима прижал руки к груди и буквально рванул вперед, так что Грому впервые пришлось его догонять. Не нормально, видно же, что ненормально, на лбу же все написано: и что смущается, и что смотрит все равно. Но молчит. И Игорь молчит. — Здравствуйте, — Игорь поприветствовал сидящих на кухне родителей Димы. С Дубиным они так и словом не обмолвились, Гром плелся за ним прямо в его комнату, небольшую, рядом с лестницей. «Сестра, наверное, на втором комнату выбила». Места и правда было мало: только односпальная кровать, небольшой комод для вещей и письменный стол, забитый карандашами, ручками и толстыми тетрадками. Некоторые рисунки красовались на стенах, прикрепленные кнопками к старым обоям, на полу валялся красный рюкзак с черепашками-ниндзя. Пока Игорь оглядывался, Дима закрыл дверь в комнату и, как-то неловко помявшись, произнес: — Ну вот, моя комната, — а в голосе волнение такое, будто осуждения ждет, будто Игорь сейчас смеяться начнет над ним. Но Игорю смеяться совсем не хочется: он подходит ближе, смотрит на рисунки, что разбросаны по столу, и те, что висят на стенах. Нарисовано крайне старательно, будто не один час на каждого из этих динозавров было убито, и раскрашивает, даже за линии не выходя. Так увлечен всем этим, так дорожит, ну как тут засмеяться можно? Ну да, может, вырасти из этого пора, только Дима-то всё это с таким трепетом делает, что, ей Богу, пусть никогда и не вырастает. Но это всё про себя, а вслух говорит только: — Красиво. Давно рисуешь? — Игорь впервые отводит взгляд от рисунков и переводит на Диму. — Да? — неуверенно отвечает тот, будто ожидая чего угодно, но не этого вопроса, — Да, — более уверенно, — я как-то в школьной библиотеке энциклопедию нашел, там про динозавров много было. И меня захватило прям, — Дубин аж засиял весь, — они ведь такие огромные, понимаешь? А по Земле ходили, как мы с тобой, а ведь совсем на нас не похожи. Вот эти, — он ткнул на рисунок на стене, — они вроде прародители птиц: видишь, крылья есть, только кожаные, правда. Зато у этих, — он указал на другой рисунок, — даже оперение есть, совсем как у голубей там или ворон. А вон те, — он перевел указательный палец на другую стену, и Игорь послушно повернулся, — они на бегемотов чем-то похожи. А на человека никого похожего нет… Прости, тебе неинтересно, наверное, — буря эмоций резко сменилась апатией, Дима теперь разглядывал свои цветные носки, будто боясь снова посмотреть на Игоря. — Эй, — Гром, немного нагнувшись, чем скомпенсировал разницу в росте, взял Диму за плечи и пристально посмотрел тому в глаза, — ты отлично рисуешь, и у тебя прекрасное увлечение, не стесняйся его, ладно? Дима улыбнулся, как будто лучше слов он в жизни не слышал и снова засветился весь, заискрился: — А можно, — он подошел к столу, начал перебирать карандаши, — я тебя нарисую? У меня люди не так хорошо получаются, но… — «если ты не против, я бы нарисовал и твое прекрасное лицо с мелкими ссадинками, и широкие плечи, и мускулистую грудь…» хотел бы продолжить Дима, но вместо этого только осекся. — Не против, — улыбнулся Игорь, — мне куда лучше сесть? — На кровать можешь, к свету лицом. Игорь послушно сел у изголовья. Сейчас он мог без всяких ужимок смотреть на Диму, на ямочки на щеках, на зеленые, будто колдовские, глаза, как тот сосредоточенно хмурит брови, рассматривая его, Игоря, лицо, как, вечно смущающийся, он твердо и уверенно водит карандашом по бумаге, будто карту местности на спортивном ориентировании изучает, отмечает самое важное, чтобы точно не упустить. Если бы Игорь составлял карту лица Димы, там ничего бы не было кроме одной большой надписи: «место для поцелуев», потому целовать хотелось его всего, нос и щеки, покрытые веснушками, веки его прекрасных глаз, лоб, зарываясь носом в светлые кудри, и губы, конечно губы, так, чтоб саднило потом: — Дим, — Игорь подвинулся чуть ближе, — скажи мне кое-что как художник? — М? — Дима не отрывался от рисунка. — Я красивый? Карандаш в руке замер; Дима будто перебирал возможные пути отступления, но все они приводили в тупик, потому что да, да, конечно же да, очень красивый. И, не найдя варианта лучше, Дима смущенно кивнул. Он думал, что Гром сейчас рассмеется или встанет и уйдет, но сил поднять голову не было, поэтому он рассматривал старую простынь, надеясь по звукам понять, что происходит. Кровать под ним скрипнула, а в поле зрения показалась нога Игоря; он был совсем близко, еще чуть-чуть — и они соприкоснутся коленками. — Дима, я не художник, — Игорь провел рукой по его щеке, аккуратно поднимая за подбородок, — но ты тоже очень красивый. Что ж, теперь Дима знает, какие на вкус губы Игоря Грома.