Брачный обряд клана Юньмэн Цзян

      Он не летит в Гусу сломя голову, вовсе нет. Неторопливо отдает последние распоряжения на время своего отсутствия, выбирает двух адептов из числа наиболее толковых для формального сопровождения и только потом перешагивает порог.       Кипение жизни за пределами Пристани Лотоса ошеломляет Цзян Ваньиня. Замкнувшись в своих мыслях, он не покидал дом почти три месяца и успел отвыкнуть от гомона Юньмэна. Шум и крики торговцев на пристани, детский смех, высокие голоса женщин сливаются в какофонию, от которой еще день назад у него разболелась бы голова и захотелось пустить в ход Цзыдянь. Теперь, приняв решение в отношении Вэй Усяня, он чувствует себя так, точно тяжелый камень, с которым он успел срастись, к боли от которого давно привык, упал с его плеч. Озираясь по сторонам и вдыхая благодатный воздух Юньмэна, Цзян Ваньинь чувствует себя выздоравливающим. На груди спрятан мешочек со свадебным даром для Вэй Усяня, наверняка запоздавшим. Должно быть, он и его сумасшедший Лань уже давным-давно отбили все положенные поклоны…       Путь до Гусу не близок. Если покинуть Юньмэн рано утром и лететь на пределе скорости меча, то до Облачных Глубин можно добраться лишь к часу Крысы. С какой стороны ни подступись — крайне неподходящее время для визита. Поэтому Цзян Ваньинь принимает решение разбить путешествие на два дня.       Маленький постоялый двор на границе Ланьлина и Молина оказывается вполне в состоянии принять главу ордена и сопровождающих его двух адептов. Небольшое помещение на нижнем этаже заполнено людьми, пропитано запахами специй и вина, негромко гудит от разговоров постояльцев, прерывающихся порой смехом. Это вполне соответствует ожиданиям Цзян Ваньиня. Что совершенно не соответствует его ожиданиям — так это вольготно разместившаяся за перегородкой подозрительно знакомая фигура, которую не мешает опознать даже черный дорожный плащ, натянутый едва ли не до бровей. Коротким жестом отпустив адептов, Цзян Ваньинь шагнул за перегородку и с громким стуком опустил Саньду на стол, заставляя человека в черном подавиться вином.       — Ты, бедствие, разве не должен быть сейчас в Гусу?       Вэй Усянь откашлялся и, вытаращив на Цзян Ваньиня заслезившиеся глаза, с трудом прохрипел:       — Цзян Чэн? Ты здесь что забыл?       До чего легко оказалось поддаться привычному с детства раздражению…       — Что мне надо, то и забыл. Что ты здесь делаешь?       Вэй Усянь с широкой ухмылкой приподнял кувшин с вином за горлышко и покачал из стороны в сторону.       — Выпиваю и радуюсь жизни, разве не видно?       Видно не было совершенно. Цзян Ваньинь вгляделся в лицо Вэй Усяня, по въевшейся в кости привычке отмечая заострившиеся скулы и темные круги под лихорадочно блестящими глазами.       — Нет, — тихо и честно ответил Цзян Ваньинь, с горечью глядя, как неестественно широкая улыбка сползает с губ его брата. Что бы ни произошло между ними, сколько бы ненависти ни отравило их связь, Вэй Усянь всегда будет его братом. — Этот твой Вэнь Нин и то краше выглядит. Ханьгуан-цзюнь, помнится, носился с тобой, точно курица с яйцом. Что же, он теперь… — «…совершенно не следит за твоим состоянием?», хотел сказать Цзян Ваньинь, но замер, когда Вэй Усянь дерганым движением отвернул голову, пряча глаза.       Холод, Небеса, почему Цзян Ваньиню так холодно… Почему Вэй Усянь, обычно сияющий ярче Солнца от одного упоминания Лань Ванцзи, теперь кусает губы, хмуро глядя на щербатый край кувшина?       — А-Сянь, — тихо позвал Цзян Ваньинь. Попытался не обращать внимания на боль в груди от того, как на него взглянул Вэй Усянь, услышав знакомое с детства обращение. — Почему ты не в Гусу?       Небеса… что же произошло с ним…       Плечи Вэй Усяня затряслись как от смеха или от рыданий, а губы изломала страшная широкая улыбка.       — С чего ты взял, что я должен там быть, а-Чэн?       Мешочек со «свадебным даром» тяжело оттянул ткань ханьфу на груди.       — Ты и Лань Ванцзи… Ты же… Вэй Усянь! — Небеса, он не желал иметь с этим совершенно ничего общего и совершенно точно не собирался когда-либо копаться в любовных метаниях бывшего шисюна. Но, во имя Небес и Озер, все годы, что он знал своего брата, его любовные метания были сосредоточены лишь вокруг одного единственного человека. С первого дня их ученичества в Облачных Глубинах глаза Вэй Усяня не видели никого кроме Лань Ванцзи. В памяти Цзян Ваньиня все еще были живы воспоминания о том, как Вэй Усянь пытался привлечь внимание Второго Нефрита клана Лань, изводил его своими проделками, не осознавая природы своих чувств, очевидных для всех вокруг кроме него самого и Лань Ванцзи. Цзян Ваньинь был свидетелем того, как в сердце Вэй Усяня зарождалась и расцветала любовь к этому человеку. Смехом, легкостью и светом — в месяцы ученичества… Поддержкой, борьбой и надежной опорой — в месяцы в Цишане… Осознанием и единственным лучом света во мраке — после разорения Пристани Лотоса… Тоской и болью — после вступления на Темный путь… Всегда, на каждом этапе жизни Вэй Усяня в его сердце был только Лань Ванцзи… Из-за чего могли разойтись пути тех, кого даже смерть не смогла разлучить? Почему вообще он, солидный глава клана, должен задаваться этими тошнотворными вопросами? Почему с Вэй Усянем никогда, гуй его задери, не бывает просто?       — Ты же любишь его, болван! — вспылил Цзян Ваньинь. — Бредишь им с шестнадцати лет! Какой гуй тебя покусал? Он с ума по тебе сходил эти годы, осел, почему ты ушел? Или, погоди… — внезапная мысль переключила направление его гнева, — Он тебя обидел? Ханьгуан-цзюнь оскорбил тебя? Если он…       — А-Чэн, — мягко позвал Вэй Усянь, улыбаясь почти как прежде. — Лань Чжань ничем меня не обидел и, тем более, не оскорбил. Не надо громить Облачные Глубины. Я теперь — странствующий заклинатель, как мои родители. Лань Чжань — Верховный заклинатель. Я не мог остаться, а он не мог уйти. Вот и все.       Цзян Ваньинь почувствовал себя одураченным.       — А как же три поклона? — пробормотал он, не осознавая, что Вэй Усянь сидит напротив и все прекрасно слышит.       — Какие еще три поклона?       — Вы поклонились трижды в храме предков в Пристани Лотоса. Я был уверен, что ты живешь в Облачных глубинах с супругом.       — Цзян Чэн, Цзян Чэн, — ломкая улыбка судорогой пробежала по губам Вэй Усяня. — такие мысли, как можно! Лань Чжань просто поклонился дяде Цзяну, госпоже Юй и шицзе.       — А ты?       Зря Цзян Чэн думал, что Вэй Усяню уже некуда бледнеть. «Всегда стремись к невозможному», да?       — А я отправился за камнями, — выдохнул Вэй Усянь, и от души глотнул из горла кувшина.       Цзян Ваньинь рос с этим безумным. Вспомнить, каково это — понимать его с полуслова — оказалось неожиданно легко. Он отправился за камнями… Неужели для…       — Для заколки?! — Цзян Ваньинь не уловил момента, когда оказался на ногах, заставив Вэй Усяня во второй раз подавиться. Обученные адепты тут же выросли из-за перегородки. Отряхивая плащ от брызг вина, Вэй Усянь вытянул свою длинную ногу, ловко пнул Цзян Ваньиня под щиколотку, роняя точно на место, и шикнул сквозь кашель на его людей, которые поспешили испариться. В иное время Цзян Ваньинь бы устроил разнос нерадивым адептам, повиновавшимся приказу незнакомца, или восхитился тем, что все было проделано за пару мгновений, но сейчас это занимало его мысли в последнюю очередь.       — Ты собираешься выковать для Лань Ванцзи заколку?!       — Да не ори ты! — зашипел Вэй Усянь. Выдохнул… Кивнул. — Я понимаю, что не имею отношения к клану Цзян. Ведь… ведь ковать брачный дар может только наследник, я помню… Просто… меня ведь допустили однажды к молоту, помнишь? Когда я выковал Суйбянь…       Цзян Ваньинь прекрасно помнил… В год, когда им исполнилось по двенадцать лет, в день празднования Дуань-у, отец выловил их, вымокших и счастливых из озера, где они состязались в гребле на лодках, и провел в оружейную клана. Там, среди мечей, луков и сабель на отдельной полке лежали два куска звездного железа, а перед ними — по ларцу, наполненному самоцветами. Отец положил руки на их плечи, ласково сжал и сказал, что в течение следующего года им выкуют мечи из звездного железа, а из содержимого одинаковых ларцов они смогут выбрать то, чем украсят ножны и рукояти. Цзян Ваньинь помнил, чем все это закончилось. В оружейную влетела мать и опрокинула на пол один ларец.       «Цзян Фэнмянь… — от непонятно на кого обращенной смертельной ненависти в ее голосе холодело нутро, — уж не думаешь ли ты, что я допущу, чтобы сокровища клана украсили меч сына слуги? Чтобы для него ковали меч, как для наследника?»       Первый и единственный раз, когда Цзян Ваньинь был уверен, что отец поднимет руку на мать. Но вмешался Вэй Усянь.       «Дядя Цзян, — ему было всего двенадцать лет, во имя Небес, его голос не дрожал и был бодр и весел, — госпожа Юй права. А-Чэн станет главой клана и ему нужно иметь меч поярче, чтобы он прославил его в подвигах. Вы говорили, что мой отец был сыном кузнеца… Я всегда мечтал о мече с ножнами из магнолии. Чтобы можно было вырезать на них дракона и оковать вороненным железом. Можно я завтра пойду учиться к дядюшке Лю? Чтобы почтить память моего отца?»       У Цзян Фэнмяня, готового запретить, опустились руки. Отказать в просьбе, облеченной в подобные слова, он бы уже не смог. И Вэй Усянь выковал себе меч, напитал его своей духовной силой, ни разу не дав коснуться его чужим рукам, за исключением гравировки названия — уж слишком плоха была тогда его каллиграфия.       Все годы пребывания Вэй Усяня в Пристани Лотоса Юй Цзыюань сознательно и настойчиво проводила границу между ним и своими детьми. И теперь, спустя почти восемнадцать лет после ее смерти, Вэй Усянь пытается оправдаться за свое желание поднести возлюбленному достойный его дар.       — Ты выкуешь заколку в Пристани Лотоса, — хрипло приказал Цзян Ваньинь, — не скрываясь и не таясь. Как герой Юньмэна, как Черный Лотос, как Старейшина Илина, как бы тебя еще ни обозвала молва, шаньсяо тебя затопчи.       Не смотреть на него, пожалуйста, не смотреть и не видеть слез в его глазах… Пожалуйста…       — …спасибо, а-Чэн…       — Ты нашел, что искал? — с трудом протолкнул сквозь сведенное спазмом горло Цзян Ваньинь. Легкий румянец тронул острые скулы Вэй Усяня, когда он кивнул. — Покажешь?       Вэй Усянь извлек из-за отворота ханьфу мешочек — почти такой же, какой был за пазухой Цзян Ваньиня. На крепкую загорелую ладонь скользнул серповидный, играющий тысячью бликов на гранях кусочек горного хрусталя и идеально круглая крупная жемчужина.       — Я не смогу больше молчать, Цзян Чэн, — глухо произнес Вэй Усянь, не отрывая болезненного взгляда от сияющих камней на своей ладони, — если я вернусь… Я скажу ему. И будь, что будет…       — Погоди… — Цзян Ваньинь подобрался, чувствуя, как глубинный холод расползается в груди. — Что значит «если вернешься»? Куда ты собрался?       Последние краски покинули лицо Вэй Усяня. Он снова приник к горлышку кувшина. Что бы это ни было, сейчас Цзян Ваньинь вытрясет из него причину. Вэй Усянь перевел дух, вскинул на него воспаленный взгляд и начал, медленно подбирая слова:       — Что если… что, если я скажу, что теперь знаю, где находилось мое тело те шестнадцать лет… если я скажу, что, возможно, смогу сформировать золотое ядро… что я встретил Баошань Саньжэнь… Ты мне поверишь?