III
7 мая 2021 г., 04:17
Примечания:
Большое спасибо всем читателям, которые через п/б помогли исправить пунктуационные косяки!
Гомон переполненного зала словно затих, заглушенный внезапным звоном в ушах.
— Что это значит, — хрипит Цзян Ваньинь. — Как понимать, что ты знаешь, что было с твоим телом? Что с золотым ядром и при чем здесь Баошань-саньжэнь, где и как ты ухитрился встретиться с ней?
Вопросы теснятся в сознании, торопятся быть заданными и сдавливают горло колючей удавкой. Небеса, помогите ему не сойти с ума!
— Цзян Чэн, — тихо позвал Вэй Усянь. — Я не встречался с ней. Она связалась со мной.
— Как она с тобой связалась? С чего ты вообще решил, что это она, а не какая-нибудь самозванка?
Вэй Усянь криво улыбнулся и, подцепив завязки своего плаща, слегка раздвинул ворот.
— С того, что едва ли кто-то кроме нее способен на такое.
Высокую шею Вэй Усяня до самой челюсти покрывали иероглифы. Цзян Ваньинь бездумно потянулся к ним рукой.
— Как это возможно? — прошептал он. Иероглифы сияли тусклым золотым светом под тонкой кожей, как сияла бы свеча в бумажном фонаре. Ни один заклинатель никакими чернилами не способен оставить такие надписи. Вэй Усянь аккуратно отодвинул прядь волос, открывая странный символ, расположенный под левым ухом: сплетенные в круглую печать то ли драконы, то ли летучие мыши.
— На мече моей матери висела подвеска с точно такой же печатью. Сейчас я понимаю, что она была чем-то вроде пропуска. Но не в Облачные Глубины, а позволяла найти Бессмертную. — Вэй Усянь коснулся пальцем символа. — Печать проведет меня к ней.
— Рассказывай все по порядку, — выдохнул Цзян Ваньинь. — И про печать, и про ядро и про Баошань-саньжэнь.
Вэй Усянь запахнулся и, откупорив новый кувшин, начал свой рассказ.
***
Первый месяц после того, как он простился с Лань Чжанем и ушел из Гусу, Вэй Усянь провел в обычных странствиях. Шел туда, куда его вели тропы, помогал селянам избавиться от ночных тварей и заново знакомился с миром. Тогда, во время их с Лань Чжанем совместного путешествия, Вэй Усянь не слишком интересовался окружающим. Разум его был занят загадкой духа меча и сожалениями о Цзян Чэне и Цзинь Лине, пьян пробудившейся ото сна и все глубже прораставшей в сердце и в душе любовью к Лань Чжаню. Но теперь, странствуя в сопровождении одного лишь Яблочка, Вэй Усянь широко распахнутыми глазами впитывал в себя перемены. С удивлением осознавал, что простой народ, особенно в окрестностях Илина, не таит по отношению к нему никакой злобы. С предубеждением относясь к большинству заклинательских кланов, они судили о Вэй Усяне от противного. Искренне полагали, что человек, которого ненавидят эти жадные заклинатели, не может быть плохим. Многие крестьяне из Илина еще помнили его в лицо и узнавали, почтительно обращаясь к нему: «Наш Старейшина». Горожане же откровенно боялись, но с этим можно было жить. С этим не стыдно было бы вернуться к Лань Чжаню. Когда представления о мире и настоящем обрели некое подобие равновесия, неизбежно подступили мысли о будущем. А в будущем Вэй Усянь не видел никого, кроме Лань Чжаня. Его лучший друг, его родная душа… Его возлюбленный… Тот, кто прошел за него пытку дисциплинарным кнутом, кто всегда верил в него и был на его стороне, искал его и ждал даже после смерти… Как Вэй Усянь мог не обезуметь от любви к нему? Помня о брачных традициях родного клана, Вэй Усянь стал лелеять дерзкую мечту изготовить для Лань Чжаня заколку. Вложить в нее весь отпущенный ему талант художника и унаследованный от отца талант кузнеца, попытаться вложить хоть мизерную долю той необъятной любви, которая не умещается в груди. Поднести дар единственному человеку, которого избрало сердце, пусть и не доведется самому вплести заколку в черное полотно его волос. Вэй Усянь извлек урок из рассказа Цзэу-цзюня о детстве и наказании Лань Чжаня. Небесам было угодно выделить Вэй Усяню важное место в сердце Ханьгуан-цзюня. Следовательно, он должен был сделать все, чтобы Лань Чжань его больше не потерял. Разглядывая по утрам свое отражение, Вэй Усянь не находил отличий от себя шестнадцатилетней давности. Он погиб, когда ему было девятнадцать, и был воскрешен в том же девятнадцатилетнем теле. Это было большой удачей. Лань Чжань, судя по тому, что выглядел не старше двадцати семи лет, уже был на пороге достижения бессмертия. Но Вэй Усянь, утратив золотое ядро, в отношении продолжительности жизни теперь ничем не отличался от обычного человека. Тьма признала его своим господином, растворилась в его жилах и больше не могла затуманить разум. Но она вредила телу и неизбежно сокращала и без того небольшое количество отмеренных ему лет. Этого нельзя было допустить. И Вэй Усянь принял решение: он найдет способ сформировать золотое ядро. До тех пор он продолжит бороться со злом и защищать слабых… Постарается отпустить все сожаления… Он изготовит заколку для лучшего человека в Поднебесной и вернется в Облачные глубины, когда сможет на равных стоять с ним рядом. Все неожиданно изменилось. Письмена появились на его теле всего неделю назад. Не похожие ни на клеймо, ни на тушь, мерцающие приглушенным золотом, они покрывали его торс от подвздошных костей, заступали на шею и не сводились ни одним известным ему способом. Вэй Усянь долго смотрел на отражение в бронзовом зеркале, вчитываясь в иероглифы. «Знак матери приведет к горе, на которой шестнадцать лет был сокрыт оклеветанный мертвец. В месте, где родилась благая ложь, та, чьим именем сотворили обман, зажжет в даньтяне новое Солнце» Напряжение, сковавшее тело Вэй Усяня, отпустило сразу, едва он заметил на своей шее знакомый символ. Знак матери… Неужели и правда Баошань-саньжэнь? Неужели он увидится с женщиной, вырастившей его мать? «Оклеветанный мертвец»… Неужели со дна той пропасти его тело подобрала Баошань-саньжэнь? Отнесла на свою гору и лечила, прежде чем оно оказалось в деревне Мо… Как же тогда оно туда попало? Почему Бессмертная вмешалась, почему и кому отдала его тело? Голова кружилась от вопросов. «Новое Солнце», зажженное в даньтяне… Даже глупец бы понял, что речь идет о золотом ядре. Недоверчивое изумление и осторожный восторг, медленно охватывавший сердце, вдребезги разбились об иероглифы на правом боку. «Даст бессмертие или испепелит душу — ведомо лишь Небесам. Решай сам». Решай сам… Прожить с Лань Чжанем короткую человеческую жизнь и сохранить надежду на встречу за гробом, или рискнуть душой, рискнуть посмертием, за шанс пройти рядом с ним столетия по пути Бессмертных? Как, во имя Небес, возможно принять решение? Задыхаясь от боли, которую причинял навязанный выбор, Вэй Усянь уже знал, какое решение примет, чем рискнет. Понимая, что ступает по очень тонкому льду, он не ощущал необходимой уверенности в сердце. Лишь в одном Вэй Усянь уверился точно…***
— … он не должен узнать, куда я направляюсь, Цзян Чэн, — лихорадочно пробормотал Вэй Усянь, вцепившись в рукав брата. — Это же Лань Чжань… он придет… Я… Я не смогу решиться на это, если увижу его… Мы обмениваемся письмами раз в месяц, а последнюю весточку о себе я отправил за день до того, как появились письмена. Если я напишу ему раньше срока, он встревожится. Ты ведь направляешься в Гусу, верно? — Цзян Ваньинь деревянно кивнул. — Ты можешь сказать ему, что у меня появилась возможность восстановить золотое ядро. Скажи ему, что я здоров и надеюсь на встречу. Но больше ничего. Не оскорбляй его ложью, не плети недостойных сказок… Он не заслуживает такого неуважения… Вэй Усянь явственно захмелел. На бледных щеках двумя яркими пятнами проступил румянец, веки отяжелели… Сколько же он тут просидел, пытаясь утопить сомнения в вине до того, как Цзян Ваньинь к нему подсел? Вэй Усянь неожиданно прыснул, и уткнулся лбом в согнутый локоть. Плечи задрожали от сдавленного смеха. — Чего смеешься, дурак? Смерти ищешь? — Цзян Ваньинь с усилием протолкнул сквозь стиснутое жестоким спазмом горло привычную с детства фразу. Вэй Усяню редко удавалось напиться, но в памяти сохранилось, что во хмелю его часто пробивало на пьяный смех, порой переходящий в рыдания. Во хмелю его душа обнажалась до последнего уголка. — Вставай, пьянь. Тебе надо поспать и восстановить силы. Цзян Ваньинь склонился над бормочущим что-то братом и осторожно ухватил под плечо, собираясь закинуть его руку себе на шею и довести до комнаты. И оцепенел, расслышав: — Догнать бы его, а-Чэн, — хрипло шептал Вэй Усянь, — хоть раз бы до него дотянуться… Стать равным… Не тем, за кого ему придется терпеть косые взгляды, не надоедливой докукой и не бесполезной обузой… Равным… Небеса… — надрывно выдохнул Вэй Усянь, — лишь бы вы не допустили ему снова испытать боль… Со мной или без меня… дайте ему радость и покой… Цзян Ваньинь с трудом выковырял Вэй Усяня из-за стола и потянул из-за перегородки в сторону лестницы. Тут же наткнулся на чье-то колено, но выправился и все же донес брата до постели. На следующее утро Вэй Усянь был свеж и бодр. Ни следа от похмелья, ни полслова о ночных откровениях. Он все помнил и знал, что Цзян Ваньинь ничего не забыл. Их пути расходились. Глава Цзян продолжал свой путь в Облачные Глубины, а Вэй Усянь направлялся в Илин, к горе, на которой Вэнь Цин пересадила его ядро, а теперь ждала его Баошань Саньжэнь. В ответ на агрессивную попытку навязаться ему в сопровождающие, Вэй Усянь посмотрел на него как на дурака и сказал, что ход на гору открыт только одному человеку. Прежде чем развернуться и уйти, Вэй Усянь поколебался и, осторожно взглянув на брата, шагнул к нему. Цзян Ваньинь встретил его движение, поймав в крепкое объятие. — Обними за меня Цзинь Лина, когда увидишь, и передай всем привет в Облачных Глубинах. — Иди к гуям. Сам всех обнимешь и все передашь. Цзян Ваньинь впился взглядом в брата, понимая, что велика вероятность того, что это их последняя встреча. — Я буду ждать от тебя вестей. Вэй Усянь мягко улыбнулся. — Я знаю.***
Цзян Ваньинь добирается до Гусу точно в тумане. Мыслями он еще там, на том постоялом дворе, где простился с Вэй Усянем. Страшное, сокрушительное знание, которым брат поделился с ним, в очередной раз перевернуло его восприятие мира вверх ногами и укрепило в стремлении поговорить с Лань Ванцзи о брачных обрядах Юньмэна. Он должен быть уверен, что, когда Вэй Усянь вернется, Ханьгуан-цзюнь не разобьет ненароком сердце его брата. Он должен увидеть Лань Ванцзи и оказывается не готов к тому, что ему говорит молодой адепт. — Ханьгуан-Цзюнь сейчас не в Облачных Глубинах. Никто не оказывается в состоянии дать ему вразумительный ответ на вопрос, куда понесло Его Превосходительство, поэтому он велит сообщить о своем визите главе клана Лань. Весной в Гусу куда холоднее, чем в Юньмэне. Все кругом еще покрыто слоем хрусткого снега, а воздух пронзителен и свеж, до щекотки в носу и груди. Следуя за адептом, сопровождающим его к главе клана Лань, Цзян Ваньинь стискивает в скрытом полами тяжелого плаща кулаке то, с чем явился, и озирается, на удивление легко представляя среди белоснежного великолепия Облачных глубин высокую тонкую фигуру в черном. Лицо Лань Сичэня, поднявшегося ему навстречу, все еще бледное и хранит печать пережитой боли, но в глазах уже виднеется отсвет прежнего сияния, а на губах — приветливая улыбка. Цзян Чэн неловко и самую малость смущенно кривит губы в ответной улыбке, обменивается с главой приветствиями и принимает приглашение разделить чай. Мастерство Лань Сичэня в чайном искусстве известно даже за пределами Гусу, но Цзян Чэн не может насладиться терпким вкусом в полной мере. — Цзэу-цзюнь… Прошу извинить этот неожиданный визит. Необходимость переговорить с Ханьгуан-цзюнем по вопросу личного характера привела меня в Облачные Глубины. Не будет ли дерзостью со стороны этого главы спросить у Цзэу-цзюня, где я могу найти вашего брата? Лань Сичэнь прекрасно воспитан. Цзян Ваньинь в очередной раз убедился в этом, когда услышал осторожный, предельно деликатный ответ: — Глава Цзян может рассчитывать на ответ на любой вопрос. Мой брат отбыл из Облачных Глубин по делу, имеющему для него более чем жизненную важность. Он покинул обитель только вчера утром, о его местопребывании мне пока ничего не известно. Прошу извинить главу Цзяна, что не смог быть ему полезен. Ну и как это понимать? Получается, он зря тащился до Гусу? — Могу ли я дождаться вашего брата в Облачных Глубинах, Цзэу-цзюнь? — Вы окажете клану Гусу Лань большую честь, глава Цзян. Я распоряжусь, чтобы для вас приготовили покои. Но должен заметить, что путешествие Ванцзи может немного затянуться… А вот это плохо… Не хотелось бы оставлять Пристань Лотоса дольше, чем на три дня без своего присмотра. Что еще за дело такое понесло Ханьгуан-цзюня в неведомые дали? Досада переполнила грудь Цзян Ваньиня, ища выхода, чтобы на что-нибудь или кого-нибудь выплеснуться. И именно этот момент выбрал Ханьгуан-цзюнь, чтобы во всем блеске своего величия ввалиться в яши. При виде Лань Ванцзи недовольство внутри сдулось точно проколотый пузырь с воздухом. Цзэу-цзюнь подскочил, позабыв про этикет и манеры. — Ванцзи?! Цзян Ваньинь понял причину ужаса в голосе Лань Сичэня. Лань Ванцзи был по-прежнему великолепен, аккуратно причесан, строгое лицо казалось абсолютно спокойным. Но только слепой не заметил бы какой-то беспомощной, оглушительной боли в глубине его глаз. Небеса, что за тени мечутся сейчас в его душе, какие демоны его терзают? — Глава клана Цзян… Брат… — он сложил руки в безупречном приветствии и коротко наклонил голову. Выпрямился таким же деревянным, безукоризненно точным движением и повернулся к Цзян Ваньиню. — Глава Цзян, следуйте за мной. Отрывистый, хриплый голос Ханьгуан-цзюня окончательно уверил Цзян Ваньиня в том, что с ним определенно что-то не так. Лань Ванцзи прошел в соседний павильон и коротким жестом задвинул двери. Небеса и Драконы… Если бы его спросили, есть ли на свете человек, от которого Цзян Ваньинь с наибольшим удовольствием держался бы как можно дальше, он назвал бы Ханьгуан-цзюня. Слишком много всего намешано между ними. К этому человеку Цзян Ваньинь с отрочества ревновал брата, подспудно осознавая, что настанет день, когда ради него Вэй Усянь останется в Облачных Глубинах. Жизнь этого человека Цзян Ваньинь подверг опасности, когда вонзил Саньду в багровую магму скалы в Безночном городе. На его глазах занес меч, чтобы оборвать жизнь брата. Этот человек верил в Вэй Усяня, проливал ради него свою кровь, стоял с ним плечом к плечу против всех заклинателей… делал все то, что должен был делать Цзян Ваньинь, его брат. Цзян Ваньинь прекрасно знал, как к нему относится Лань Ванцзи, буквально физически ощущая его презрение и лютую ледяную ярость, будто усилившуюся еще сильнее после того, как Вэнь Нин рассказал правду о золотом ядре. Ни разу за шестнадцать лет после смерти Вэй Усяня и год после его возвращения Лань Ванцзи не обратился к нему напрямую. И вот с этим Лань Ванцзи ему предстоит объясняться… — Ханьгуан-цзюнь… — первые слова всегда даются тяжелее всего. Ради Вэй Усяня, ради его простившего сердца Цзян Ваньинь должен это сказать… — есть кое-что, что мне хотелось бы с вами обсудить. Это касается Вэй Усяня. — Цзян Ваньинь перевел дыхание, пытаясь подобрать слова. Возникшую паузу прервал Лань Ванцзи. — Я был на том постоялом дворе, — произнес он, и Цзян Ваньинь застыл, оглушенный. Тот человек, колено которого он зацепил, выбираясь с пьяным братом из-за стола… Человек, который сидел сразу за перегородкой, прижимаясь к ней спиной точно там, где на нее опиралась спина Вэй Усяня… — Ты все слышал… — Да. — Теперь, когда Цзян Ваньинь знал всю правду, он мог понять, что за буря бушует в сердце Ханьгуан-цзюня. — Цзэу-цзюнь покинул затвор… Ты разобрался с долгом перед братом и отправился за Вэй Усянем… — Конечно, он отправился за Вэй Усянем… Цзян Ваньинь мог бы догадаться, когда Цзэу-цзюнь сказал про дело жизненной важности. Ханьгуан-цзюнь не шелохнулся, продолжая буравить его тяжелым взглядом и ни жестом, ни словом не давая понять, что слышит. Его можно было бы спутать с каменной статуей, если бы не судорожно стиснутые пальцы и заходящаяся бешеным пульсом жилка на виске. Бескровные губы дрогнули: — Брачный обряд твоего клана… Расскажи… Взгляд Лань Ванцзи сфокусировался, наполняясь пугающей, напряженной концентрацией. Цзян Ваньинь вытащил из-за отворота ханьфу мешочек с гранатом и глубоко вдохнул. Разговор предстоял предельно серьезный.
