Брачный обряд клана Юньмэн Цзян

      — Я долгие годы ненавидел тебя, Ханьгуан-цзюнь, — неожиданно для себя произнес Цзян Ваньинь.       В лице Лань Ванцзи ничего не дрогнуло. Он продолжал буравить его непроницаемым взглядом. Что ж, тем лучше. Тогда он выскажется, пожалуй, раз и навсегда.       — Он прибыл сюда, в Облачные Глубины… И словно потерял разум. Лань Чжань то, Лань Чжань это… Знал бы ты, сколько раз я желал тебе провалиться в Диюй. Ты отнял у меня брата. Отнял у нас нашу мечту, забрал все его мысли, его душу… Что в тебе такого нашел он, полный жизни, радости и смеха… Мне не понять. Но ты был с ним рядом всегда. Разделил с ним даже самую узкую тропу…       Цзян Ваньинь перевел дух. Выворачивать душу и семейные тайны перед посторонним человеком не было ни малейшего желания, но кое-что сказать было необходимо.       — Ты слышал наш разговор, знаешь, что означает заколка, поднесенная от человека, принадлежащего клану Цзян…       — Он не принадлежит твоему клану, — оборвал Лань Ванцзи, заставляя Цзян Ваньиня захлебнуться вдохом. Под воспаленным, полным глухой, непримиримой ярости взглядом Второго Нефрита клана Лань у него не нашлось слов, чтобы отразить этот убийственный выпад.       «Ох и больно же ты бьешь, Ханьгуан-цзюнь…»       — Да, — после паузы произнес Цзян Ваньинь. — Он больше не принадлежит моему клану. Но, что бы ни произошло между нами, он — моя семья.       — Ты изгнал его из своей семьи, — Ханьгуан-цзюнь словно не слышал ни слова. Красивое строгое лицо неуловимо менялось так, точно до него только теперь стало доходить, что Вэй Ин может не вернуться.       Больно, больно, как же больно…       — Я предал его, — с трудом протолкнул сквозь стиснутое спазмом горло Цзян Ваньинь, — я виноват перед ним так, что мне и за семь жизней не искупить этот грех. Но он — моя семья. Он — мой шисюн, мой брат. И я говорю с тобой сейчас не как глава клана Юньмэн Цзян с Верховным заклинателем. Я говорю с тобой как Цзян Ваньинь, брат влюбленного в тебя Вэй Усяня.       Судорога пробежала по безупречному лицу Ханьгуан-цзюня и на одно недостойное мгновение Цзян Ваньинь почувствовал себя отомщенным.       — Ты слышал нас на том постоялом дворе, — безжалостно продолжил Цзян Ваньинь. — О чувствах Вэй Усяня я не скажу ни слова больше того, что ты успел услышать. Но ты узнал о заколке… Этот обычай — часть брачной традиции нашего клана. Она известна куда меньше вашего обряда с налобными лентами. Заколка подносится в знак искренних чувств мужчинами клана Цзян своим избранницам. Ее изготавливают собственноручно, используя весь талант и умения, что отмерены жениху Небесами. Чем тщательнее изготовлена заколка, тем сильнее чувства жениха. Отказаться от заколки — значит отвергнуть любовь дарителя. Вэй Усянь — первый человек, который собирается поднести заколку мужчине. Он не скажет тебе ни слова о ее значении, но вложит в этот дар весь смысл, который завещали нам предки. Поэтому я пришел спросить тебя, Ханьгуан-цзюнь: когда Вэй Усянь поднесет тебе заколку… примешь ли ты ее?       — Я приму ее, — хрипло выдохнул Лань Ванцзи, стискивая до тихого скрипа ножны Бичэня. Ошеломленный непривычным звучанием его голоса, Цзян Ваньинь вскинул голову, и успел разглядеть давнюю муку и отсвет долго сдерживаемой, сокрушительной любви в темных глазах.       — Тогда тебе следует взять это, — негромко произнес Цзян Ваньинь, протягивая Лань Ванцзи раскрытую ладонь с пламенеющим на подложке шелкового мешочка гранатом.       Багровый до черноты прозрачный камень поймал одной гранью отблеск заходящего над горами Солнца и точно вспыхнул искрой.       — Этот камень принадлежал матери Вэй Усяня, — произнес Цзян Ваньинь, поморщившись от болезненного укола в груди. — Он должен был украсить предназначенную ей заколку. Но не сложилось. Распорядись судьбой этого камня по своему усмотрению.       Ладонь скользнула за отворот ханьфу и извлекла цветок горечавки.       — Цзян Чэн, постой. — Вэй Усянь наклонился и сорвал небольшой ярко-синий цветок, затерявшийся в зеленеющей траве. — передай это Лань Чжаню, чтобы не волновался.       — Ты смерти ищешь, бесстыжий? — рассвирепел Цзян Ваньинь. — ты еще любовное письмо ему через меня передай!       Вэй Усянь въевшимся в кости движением уклонился от замаха рукавом.       — Вот еще, стану я ему такое передавать! Это я и сам сказать смогу. А-Чэн… — Вэй Усянь накрыл тонкой бумажкой талисмана цветок и привел его в действие, заставляя письмена раствориться в тонких лепестках. — я серьезно. Оттуда, куда я направляюсь, письма писать не смогу. Не хочу, чтобы он тревожился. Передай ему цветок и скажи, что, пока он цветет, со мной все в порядке. Пусть не волнуется обо мне…       Цзян Ваньинь запустил цветком в Лань Ванцзи, даже не попытавшись придать этому броску какую-то видимость вежливости — Небеса свидетели, Второй молодой господин Лань выпил у него сегодня достаточно крови. Длинные пальцы Ханьгуан-цзюня сомкнулись вокруг лепестков, не примяв ни один из них.       — Вэй Усянь просил передать это тебе. Пока он цветет, нет нужды беспокоиться о нем.       Все. Видят Небеса, он сделал все, что в его силах. Цзян Ваньинь коротко поклонился и развернулся на каблуках, собираясь покинуть павильон, но негромкий голос за спиной заставил его замереть.       — Если Вэй Ин выберет вернуться ко мне… Ты не заберешь его у меня. Я не отдам его.       Цзян Ваньинь повернул голову. Сильной ладонью, привыкшей к мечу и гуциню, Лань Ванцзи прижимал к груди яркий цветок горечавки… так, точно умер бы, если выпустил его.       Отчего-то сжалось сердце. Острой иглой душу кольнула память о красивом серьезном лице, о красных одеяниях и смертоносных иглах, зажатых меж тонких нервных пальцев… Первое робкое чувство, не выдержавшее испытания войной, разбившееся о непонимание… Сколько их таких было, юношей и девушек, с тихой надеждой открывавших друг другу свои нетронутые сердца, не ведавших грядущей боли… скольких унесла смерть… Когда-то у Цзян Ваньиня не достало решимости заступиться за свою любовь…       Шестнадцать лет обезумевший от горя Лань Ванцзи искал мертвеца, не имея в сердце никакой надежды кроме бесконечной веры в того, кому когда-то отдал сердце под белыми облаками Гусу.       Искать его годы, не теряя веры…       Отпустить руку и упасть за него в пропасть…       Быть может, такой и должна была быть любовь… любовь, перед лицом которой даже смерть склонила голову.       — Тебе можно, — коротко ответил Цзян Ваньинь и торопливо покинул павильон.       Лань Ванцзи его не слышал. Он стоял, прислонившись к стене, снова юный, полный надежды, и смотрел в окно, пытаясь проникнуть взглядом за горы… туда, где бродило под ясным небом его легконогое счастье, вольное и неукротимое как горный ветер.       — Вэй Ин… — молитвой соскользнуло с губ. Честный, яростный… неудержимый как пламя… Тот, по ком исстрадалось сердце и изошла слезами душа…       Лань Ванцзи сжал в ладони гранат. Он решил, и если кто-то захочет ему помешать… то да помогут ему Небеса.

***

      Ровным стремительным шагом он вошел в яши. Лань Сичэнь, встревоженный долгим отсутствием брата, прервал тихую беседу с дядей и стремительно поднялся навстречу.       — Ванцзи…       Цзэу-цзюнь и Лань Цижень с изумлением смотрели, как Верховный заклинатель опускается на колени и сводит руки, почтительно склонив голову.       — Дядя… брат…       — Что ты делаешь, Ванцзи?       — Что случилось?       Растерянность на родных лицах была не тем, за чем он пришел к ним.       — Я прошу старейшину Лань и главу клана благословить на заключение брачного союза.       — Что?! — кажется, дядя пролил чай на гладкую столешницу, ничего не понимая. Но на изможденном лице брата проступило понимание и осторожная радость.       — Ванцзи, я не понимаю… Ты собрался жениться? На ком? Или… — Лань Цижень запнулся. Пугающая догадка бледностью разлилась по его лицу.       — Ты собираешься заключить брачный союз с ним? С Вэй Усянем? — отрывисто выдавил Лань Цижень.       — Да. Ни дядя, ни брат меня не остановят.       Желваки заходили по скулам учителя. Его мальчик… Его Ванцзи… Лань Цижень смотрел в его лицо и помнил все так же ясно, как если бы страницы книги разворачивались перед его внутренним взором. В памяти были живы воспоминания о том, как он учил его, маленького, играть на гуцине и бинтовал маленькие пальчики, изрезанные о струны во время попыток дозваться до души матери. Лань Цижень помнил ужас, который испытал, когда заметил, как краснеют уши Ванцзи в присутствии Вэй Усяня. Помнил его, непримиримого, упрямого, стоящего на коленях в яши… под снежным небом Гусу… под ударами дисциплинарного кнута… В ярости обратившего меч против тех, кто задумал пальцем коснуться последнего, что осталось от проклятого мальчишки, сына Цансэ… Сколько бы препятствий он ни чинил этой любви, пытаясь спасти своего мальчика, Лань Цижень в глубине души понимал, что все его усилия тщетны. Огромное сердце Вэй Усяня, не позволявшее ему терпеть несправедливость, его прямота и честность, ярость, с какой он защищал правду и тех, кого любил… Разве Ванцзи не был таким же? Разве мог он не полюбить дикого, неукротимого мальчишку со всей силой своей необъятной души? Вправе ли Лань Цижень и дальше мешать этим детям?       Лань Цижень вгляделся в лицо Ванцзи.       Нет…       Он давно уже не ребенок. И эта яростная, свирепая готовность защищать свою правду, которую Лань Цижень читает в легком изгибе сдвинутых бровей и сжатых плотнее обычного губах, ему отлично знакома. Тот черный день, когда Ванцзи истекал кровью от нанесенных кнутом ран, никогда не даст ему забыть это выражение. Не таким, о Небеса, должно быть обращенное к родным лицо жениха…       Не таким…       — Видно, так угодно Небесам, — произнес Лань Цижень. Принял чашку с чаем из рук Сичэня, тщетно прячущего улыбку, и кивнул Ванцзи.       Небеса… Как сделать так, чтобы его старое сердце не болело от этого взгляда… Сколько же недоверчивого, счастливого удивления в этих глазах…       — Молодой господин Вэй дал свое согласие? — осторожно поинтересовался Сичень.       — Мгм, — уши Ванцзи горели как два фонарика. — Дядя, брат… Я хочу подготовиться к церемонии по обычаю клана Цзян.       Поперхнувшийся Лань Цижень пролил содержимое и второй чашки.

***

      — Очень странные дела у нас творятся, — задумчиво протянул Цзинъи, развалившись на узкой кровати в ученических покоях.       — О чем ты? — поинтересовался Оуян Цзычжэнь. После приключений в городе И Ханьгуан-цзюнь и Старейшина Илина стали кумирами для юного поколения заклинателей. Не имея возможности встретить Вэй Усяня, на время его отсутствия все свое обожание они сосредоточили на Лань Ванцзи и напросились в качестве приглашенных учеников в Облачные Глубины.       — В гроте под водопадом уже которую ночь горит огонь… Странно…       — Быть может, там кто-то медитирует? — с намеком в голосе предположил Сычжуй, которого болтовня приятелей сбивала с нужного для медитации настроя.       — Да брось, Сычжуй, — Цзинъи уже загорелся. Одним движением он принял сидячее положение и ткнул валяющегося на полу Цзычжэня носком сапога в плечо. — Разве можно медитировать посреди такого грохота? Муха и та порой может сбить весь настрой.       — Вот-вот, — негромко ответил Сычжуй и открыл глаза. Сегодня продолжить медитацию ему точно не дадут.       — А что, если это дух речной девы, — загорелся Цзычжэнь. — Прекрасная дева облюбовала себе этот грот и…       — Цзычжэнь, на территорию Облачных Глубин не сможет проникнуть никакая нечисть.       Попытку Сычжуя воззвать к разуму наследника Оуяна Цзинъи не оценил.       — Да брось, Сычжуй. Правда, интересно же! Давайте пойдем и посмотрим!       — В Облачных Глубинах запрещено бродить после отбоя… — робко начал было Сычжуй, но Цзинъи подпихнул его в спину.       — А мы быстренько, успеем до отбоя, если не будешь медлить!       — Не нравится мне это, — пробормотал Сычжуй, — вот увидите, мы точно лезем не в свое дело.       Сычжуй оказался прав. Никто не понял смысла увиденного, но у всех троих юношей заскреблось на сердце нехорошее ощущение, будто от подсмотренного секрета.       Под искрящейся россыпью ледяных брызг лентой грохочущей воды оказалась маленькая, неприметная в сгустившихся сумерках каменная тропка к гроту, в котором совершенно точно кто-то был: огонь, разожженный в глубине, отбрасывал причудливые блики сквозь воду.       Юноши не оказались готовы к зрелищу, представшему их глазам. В небольшой пещерке ярким пламенем горела собранная из глины самодельная печь — тот самый таинственный источник света. Освещенный неверным пламенем в гроте стоял обнаженный по пояс мужчина и ритмичными ударами молота ковал неподатливое звездное серебро. Стало понятным, почему кузнец расположился за водопадом: грохот воды с легкостью заглушал удары молота. Черные волосы кузнеца были заплетены в косу, чтобы не мешались, но все равно липли к покрытой потом разгоряченной коже.       — Небеса, кто же это, — одними губами проговорил Цзинъи, с ужасом разглядывая иссеченную шрамами сильную спину.       Сычжуй прикрыл глаза. Эти шрамы, тогда еще в виде страшных кровоточащих ран с развороченными краями, долгое время были самым ранним воспоминанием из детства.       Кузнец повернулся боком, погружая брусок звездного серебра в огонь, и языки пламени высветили знакомое красивое лицо и сияющие, точно в присутствии господина Вэя, глаза Ханьгуан-цзюня.       Почувствовав, как вздрогнули Цзинъи и Цзычжэнь, Сычжуй поспешно наложил на них недавно разученное заклинание молчания клана Лань и, подхватив друзей за шиворот, потащил их из-под водопада.       Этой ночью в ученических покоях было непривычно тихо, но никто не спал. Напряженно размышляя над увиденным, над странной радостью в глазах Ханьгуан-цзюня, юные заклинатели не могли отделаться от странного предчувствия. В воздухе пахло весной и пока еще непонятными переменами.