Брачный обряд клана Юньмэн Цзян

      Дни складываются в недели, недели — в месяцы…       Верховный заклинатель завален работой. Поток писем и визитов от глав кланов, бесконечно жалующихся друг на друга и стремящихся угодить Верховному заклинателю, не иссякает. Ханьгуан-цзюнь изучает письма, принимает просителей. И очень скоро для всех становится предельно ясным, что времена кумовства и интриг ушли в прошлое. Ханьгуан-цзюнь беспристрастен в суждениях и справедлив, не терпит угодничества и низкопоклонства. Попытки утаить от него реальное положение дел на вверенных главам кланов землях тщетны. Каким-то удивительным образом Верховный заклинатель оказывается осведомленным обо всем, что главы кланов предпочли бы скрыть. Можно подумать, какой-то злой дух помогает ему из тени. Заклинатели опасливо перешептываются, прекрасно догадываясь, кем может быть этот дух и эта тень: Старейшины Илина нет за плечом Ханьгуан-цзюня. Заклинатели перешептываются, гадают, строят предположения, одно другого безумнее… Потому что…       Ханьгуан-цзюня не узнать. Его красивое лицо по-прежнему сохраняет строгую сдержанность, но порой, в минуты задумчивости, какая-то потаенная, сладостная мечта предчувствием великой радости смягчает линию его сжатых губ, туманит глаза неизъяснимой нежностью.       Высокую статную фигуру Верховного заклинателя чаще всего можно увидеть возле водопада. Стоя над низвергающимся потоком, он смотрит вдаль, точно пытаясь высмотреть кого-то или что-то. И столько напряженного ожидания в нем, что адепты, когда им доводится оказаться поблизости, спешат уйти.       Эти тоска и ожидание не предназначены ни для чьих глаз.       Полевой цветок, синяя звездочка горечавки ярким пятном выделяется на фоне его светлых одеяний. Ханьгуан-цзюнь не расстается с ним ни на собраниях кланов, ни во время трапезы, ни во время тренировок. Вид нежных лепестков в пределах досягаемости пальцев Лань Ванцзи становится привычным для Облачных Глубин. Никто не знает, почему Второй Нефрит клана Лань носит с собой цветок, не может предположить, что он значит. Но однажды Лань Цзинъи и Лань Сычжуй, проходя недалеко от цзинши, случайно стали свидетелями того, что не предназначено для их глаз. Это было наутро после той ночи, когда огонь в кузнице за гротом погас. Ханьгуан-цзюнь стоял, прислонившись лбом к стволу сосны, и касался губами синих лепестков, закрывая их, точно от ветра, бесконечно бережным жестом. Цзинъи ничего не понял, но щеки Сычжуя загорелись румянцем. Подхватив Цзинъи под локоть, он поспешил увлечь его подальше. Что бы Ханьгуан-цзюнь ни ковал за водопадом, он закончил.       Время проносится над Облачными Глубинами…       Все отчетливее читается напряжение и тлеющий подспудно страх в глазах Лань Ванцзи. Лань Сичэнь и Лань Цижень переглядываются между собой, не в силах подобрать слов, чтобы успокоить эту измученную тоской душу.       Все меняется в середине весны.       Слухи о спустившемся с гор Илина заклинателе в доули и плаще, с флейтой за поясом, доходят до Гусу, возвращая краски лицу Лань Ванцзи. Народ на окраинах Поднебесной шепчется, обмениваясь восторженными рассказами о невиданной силе заклинателя, сравнимой с силой Ханьгуан-цзюня, о багровеющих то и дело глазах, в которых загорается пламя Диюя, и постоянной готовности бороться со злом и защищать слабых. Фэнхуан-саньжэнь, так его называют на южных окраинах.       «Фэнхуан»…       Феникс…       «Видел бы ты, братец Хэ, что это за человек. Он достал свои талисманы, бросился на цзянши и, не сойти мне с этого места, его глаза стали красными, как угли! И сами глаза, и веки до висков… Будто Чжуцяо* явился в смертный мир и принял облик человека».       Слухи расползаются, обрастают невероятными подробностями…       «Фэнхуан-саньжэнь — ученик великой Баошань-саньжэнь. Подумай сама, сестрица, разве кто-нибудь, кроме нее и ее учеников осмелился называться так?»       Дрожь сотрясает тело Ванцзи, когда он слышит это.       Он двинулся на север, он возвращается!       Когда во флейте Фэнхуан-саньжэня узнают Чэньцин, рассказы о которой дошли даже до глухих южных земель, две легенды сливаются в один образ.       Обожаемый простыми людьми Фэнхуан-саньжэнь и некогда ненавидимый заклинателями Старейшина Илина — один и тот же человек.       Открытие, которое еще недавно напугало бы жителей Поднебесной до полусмерти, теперь не вызывает в сердцах людей ничего, кроме растущего чувства благодарности и почтения. Пожилые главы мелких кланов, вроде Юэлин Яо, по-прежнему питают к Вэй Ину неприязнь, но их недовольные голоса заглушаются сотнями голосов тех, кому он помог. Лань Ванцзи ничего не понимает, для него ничего не имеет значения кроме того, что Вэй Ин жив.       Он жив…       Лань Ванцзи счастлив.       Тем более страшным оказался неожиданный удар.

***

      Когда Ванцзи ворвался в ханьши, прервав его медитацию, Цзэу-цзюнь понял, что произошло что-то страшное. Лишь однажды ему доводилось видеть это выражение на лице брата. Словно ему снится ужасный сон, от которого он никак не может пробудиться… Такое лицо было у Ванцзи в первые годы после гибели Вэй Усяня, до того как он научился скрывать свою неутихающую боль.       На ладони Ванцзи лежал увядающий цветок горечавки, с которым он не расставался уже год. Вперив в брата взгляд слепых от ужаса глаз, он с трудом протолкнул сквозь сведенный судорогой рот отрывистое:       — Брат, я иду за ним.       Все демоны Диюя не удержали бы его сейчас.       — Иди, — коротко отпустил Лань Сичэнь, — дай знать, когда найдешь его.       Ванцзи ничего не слышал.       Небеса…       Я не могу его потерять…       Я не отдам его…       Ванцзи вскочил на меч, готовясь направить его под облака, когда за спиной раздался громкий крик. Нарушая более десятка правил Облачных Глубин, к ханьши со всех ног бежал Сычжуй.       — Ханьгуан-цзюнь! Ханьгуан-цзюнь, остановитесь! Учитель Вэй прислал письмо!       Голова закружилась. Этот день… День, в который Лань Ванцзи получал ежемесячные письма от Вэй Ина… День, от которого успел отвыкнуть, грея у сердца драгоценную горечавку…       Дрожащие руки с трудом развернули маленькое замызганное письмо, которое, судя по его виду, проделало очень долгий путь до Гусу.       «Лань Чжань, прости, что не писал тебе так долго. Знал бы ты, сколько интересного со мной произошло! Я не буду расписывать тебе всего, хочу рассказать сам. Я направляюсь в Гусу. Если господин Верховный заклинатель найдет время для этого даочжана, буду счастлив увидеться с тобой. Цветок, который тебе от меня передал Цзян Чэн, я зарядил талисманом лишь на год с небольшим, поэтому не тревожься если он завянет. Со мной все хорошо. Рассчитываю добраться до Гусу к середине весны. Все так же зеленеют горы, изумрудные реки не повернули вспять… Скоро свидимся мы с тобой!»       Лань Ванцзи стиснул листок задрожавшими пальцами. Потрепанная записка, которая едва не затерялась по пути в Гусу, с которой он едва не разминулся… Записка, вдохнувшая в него жизнь…       — Ванцзи, — мягко позвал Лань Сичэнь. Улыбка на его лице и на засиявшем лице Сычжуя подсказали Ванцзи, что с его лицом что-то не так. Рассеянно проведя ладонью по щекам, он с отстраненным удивлением ощутил влагу под пальцами. Взгляд привычно устремился в сторону горы, на которой они с Вэй Ином попрощались.       — Я иду за ним, — прошептал Лань Ванцзи.

***

      Далеко идти не пришлось. Он услышал ее издалека и сбился с шага, ощутив, как сердце замерло и глухо ударилось о ребра. Нежная мелодия, которую он когда-то сочинил, наблюдая за самым ярким человеком на свете… которую он сложил, узнавая и влюбляясь навечно в его честную, упрямую, неукротимую душу… нежными переливами она разносилась над горами Гусу.       Небеса…       Он ведь не знает, не догадывается даже, что делает с сердцем Ванцзи, когда играет эту мелодию… Играет так, точно знает и чувствует все то, что Лань Ванцзи в нее вложил…       Он увидел его… Высокий тонкий силуэт на краю обрыва, черные одеяния и алая лента в непокорной черной гриве… Неповторимый, ни на чей не похожий разворот вольно расправленных плеч.       Небеса…       Он здесь… Ванцзи видит его, всего пол-чжана между ними, достаточно окликнуть и разлуке придет конец…       Сжалься, мое сердце… я так долго ждал его… не убей меня прежде, чем я обниму его…       Целых пол-чжана между ними…       Жизнь моя…       Любовь моя…       — Вэй Ин…

***

      Вэй Усянь замер, стискивая флейту. Этот голос… Весь год, который он провел на горе, пока Баошань-саньжэнь собирала его новое ядро, все месяцы, что он провел в изнурительных тренировках, преодолевая нестерпимую боль… Все это время единственным, что давало ему силы, была память об этом родном низком голосе…       Небеса и Озера…       Как же нестерпимо он скучал по этому человеку…       Как же ему его не хватало…       Неужели Лань Чжань пришел…       Порыв ветра принес из-за спины легкий аромат сандала, заставляя судорожно вдохнуть его… и обернуться.       — Лань Чжань…       Он стоял в меньше чем на расстоянии чжана от него, красивый до слез в глазах, родной до сладкой боли в груди…       Сколько раз Вэй Усянь видел его во снах, сколько тосковал по нему…       Тот, для кого бьется его сердце, без кого не хочется жить…       Радость переполнила его душу, неудержимая, немного болезненная от своей полноты… прорвалась на губы счастливой улыбкой, с юности, с войны, от жизни и до смерти, навечно предназначенной только для этого человека. И Вэй Усянь понял, что умрет, если не коснется его как можно скорее. Точно ветром подхваченный, он сорвался с места и влетел в распахнувшиеся ему навстречу объятия. Белые широкие рукава укрыли его, сильные руки судорожно прижали к сотрясаемой ударами обезумевшего сердца груди.       — Вэй Ин… — хриплый шепот опалил ухо, что-то мягко и горячо прижалось к границе роста волос за ухом.       Вэй Усянь закопался лицом в прохладную ткань ханьфу на плече, в горячую шею Лань Чжаня, скользнул пальцами по его затылку, по густым волосам и замер, глубоко дыша и даже не пытаясь успокоить заходящееся бешеным стуком сердце.       Всех жизней не хватит, чтобы насытиться этой близостью…