Брачный обряд клана Юньмэн Цзян

      Лето в Юньмэне — воистину благодатная пора. Задумчиво обозревая с причала зеленые от лотосовых листьев озера, Цзян Ваньинь невольно обращался мыслями к далекому прошлому. Стоило лишь прикрыть глаза, как снова перед внутренним взором оживала прежняя Пристань Лотоса. Негромкий уверенный голос отца, обучающего стрельбе маленьких шиди, отрывистые команды матери на боевом озере, серебристый смех Яньли и заливистый хохот Вэй Усяня, довольного очередной проделкой…       В груди потянуло застарелой болью. Несмотря на многочисленные тайны, омрачавшие их жизнь, невзирая на тени, стоявшие между членами его маленькой семьи, это время было счастливейшим в его жизни. Его счастливое детство и хмельная беззаботная юность… Все унесла страшная война и счастье осталось в прошлом.       Отец и мать пали, защищая Пристань Лотоса… А-цзе погибла в Безночном городе, закрыв собой Вэй Усяня… А Вэй Усянь… Его лучший друг, его шисюн, его брат… Брат, которого он любил больше жизни и которого предал… Вэй Усянь — единственная сохранившаяся нить к тому беззаботному, счастливому прошлому, при мыслях о котором Цзян Ваньинь только и мог ощутить себя живым.       Вэй Усянь появился в Пристани Лотоса совершенно неожиданно для Цзян Ваньиня. Заложив руки за спину, прошествовал прямиком к главному павильону, мягко отстранив кинувшегося было навстречу адепта, и встал перед лотосовым троном так, точно отлучался на день порыбачить. Словно и не рисковал бессмертной душой ради возможности пройти рука об руку путь с его Ланем, словно и не довел Цзян Ваньиня чуть ли не до искажения ци тревогой за его дурную, невыносимую, плачущую по Цзыдяню…       — Смотришь как надутая утка, того и гляди, закрякаешь, — как ни в чем ни бывало фыркнул Вэй Усянь, беспардонно вклиниваясь в поток радостных, неверящих и привычно гневных мыслей Цзян Ваньиня. Почесал нос, глянул исподлобья и, отбрасывая всю браваду, мягко произнес:       — Я вернулся, Цзян Чэн. У нас все получилось.       Не чувствуя под собой ног, Цзян Ваньинь сошел, шатаясь, с возвышения и бросил ему то, что с недавнего времени носил вместе со своим мечом.       Привычным движением, так и не забывшимся за прошедшие годы, Вэй Усянь перехватил Суйбянь. Замер, рассматривая темные кипарисовые ножны, провел пальцем по гравировке… Цзян Ваньинь, молча наблюдавший за этим воссоединением, ощутил слабый отголосок боли в груди.       В памяти ожили воспоминания о том годе, когда Вэй Усянь ковал для себя меч. Госпожа Юй запретила ему трогать магнолии, и в поисках подходящего дерева они с Цзян Ваньинем набрели на тайное место. Ясно вспомнилась, как будто это было вчера, маленькая роща посреди пруда с черными лотосами… Непривычно тихая, тонкая фигурка тринадцатилетнего Вэй Усяня, замершего перед пустой могилой.       «Вэй Чанцзэ»       «Вэй Цансэ»       Мальчишка, о котором шептались так, точно он был незаконнорожденным…       Вэй Усянь долго смотрел на могилу. У него были отец и мать, которые не заслужили этих разговоров. У него была вбитая госпожой Юй уверенность в том, что ничего своего в Пристани Лотоса у него не может быть. Даже древесины для ножен и рукояти.       Что он чувствовал тогда, глядя на таблички с именами родителей? Цзян Ваньинь так и не спросил.       Первый замах недоделанного меча, с которым Вэй Усянь не расставался… Хриплый ломающийся крик и алая вспышка духовной силы, вложенной в клинок…       Ветвь плакучего кипариса, касавшаяся могильной насыпи, с треском упала на землю. Кипарис на могиле его родителей… Единственное дерево, разрешения о котором Вэй Усянь бы никогда не спросил. Единственное дерево, которое могло обнять звездное железо его меча.       Нынешний, высокий и сильный Вэй Усянь потянул Суйбянь из ножен, вливая духовную энергию, и Цзян Ваньинь отшатнулся, с ужасом и восторгом глядя на загудевший багровым пламенем меч. Широкий взмах оставил в воздухе след, напоминающий крыло алой птицы. Бешеное биение темной ци, послушное воле Вэй Усяня, притихло. Пламя собралось смертоносной кромкой на лезвии и впиталось в звездный металл.       С тихим лязгом Суйбянь вернулся в ножны и удалая, широкая улыбка осветила лицо Вэй Усяня.       — Я заберу его с собой, Цзян Чэн.       Небеса, почему так печет глаза, почему так болит в груди…       Одним широким шагом Вэй Усянь сократил расстояние между ними и крепко обнял задыхающегося от слез главу клана Цзян.       — Все хорошо, а-Чэн… Теперь все непременно будет хорошо…

***

      — Как только он тебя отпустил сюда одного? — проворчал Цзян Ваньинь. Они развалились на веранде заднего дворика, по молчаливой договоренности не обращая внимания на распухшие носы и покрасневшие глаза друг друга.       — Я предложил ему заколку, Цзян Чэн… Он согласился ее принять.       Медленно опустив початый кувшин на деревянную ступень, Цзян Ваньинь внимательно вгляделся в лицо Вэй Усяня. Пожалуй, никогда прежде ему не доводилось видеть брата таким… умиротворенным… счастливым.       — Он знает? — осторожно уточнил Цзян Ваньинь и застыл, когда Вэй Усянь перевел на него взгляд сияющих нестерпимой радостью глаз.       «Проклятье… вот же проклятье…»       — Он поцеловал меня, — произнес Вэй Усянь, словно не в силах поверить своим же словам.       Зачем, зачем он это спросил!       — Избавь меня от подробностей! — рявкнул Цзян Ваньинь, поспешно поднимаясь на ноги, но безнадежно путаясь в широких рукавах ханьфу.       — Я чуть не умер, а-Чэн… А потом он толкнул меня на кровать и…       — Захлопни свой дурацкий рот, Вэй Усянь! — завопил глава клана Цзян, пытаясь закрыть ладонями уши и отгородиться от хохота Вэй Усяня. Непрошеная мысль, успевшая проскользнуть в голову, заставила его позеленеть, но он нашел в себе силы спросить:       — Я надеюсь… Ханьгуан-цзюнь не позволил себе ничего лишнего…       Вэй Усянь, развалившийся на деревянных ступенях, вскинул на него смешливый взгляд снизу вверх и вопросительно приподнял брови.       — …до свадьбы? — выдавил Цзян Ваньинь.       Он точно об этом пожалеет.       Вэй Усянь расхохотался так, что перебудил всех лягушек в округе.       Он уже жалеет.       — Эта была очень долгая ночь, а-Чэн… я стер себе все губы и не пожалел, — Вэй Усянь раскинул руки по теплым доскам и прерывисто вдохнул теплый юньмэнский воздух. До отвращения влюбленный и безголовый от Лань Ванцзи… Но, в кои-то веки, безусловно счастливый. — Не скрипи зубами. Ничего, кроме поцелуев, между нами еще не было. Я ведь помню, как положено дарить заколку. Его наутро утащил Лань Цижень, я едва успел с ним попрощаться. Цзэу-цзюнь сказал, что учитель Лань вернет мне Лань Чжаня не раньше чем через неделю.       Как же больно и хорошо видеть его в Пристани Лотоса, жестокие Небеса… Мыслями и сердцем принадлежа Гусу, он все еще казался неотъемлемой частью Юньмэна.       — Я вернулся за Суйбянем… и чтобы завершить заколку, — выдохнул Вэй Усянь в теплые юньмэнские сумерки и запрокинул голову, чтобы встретить взгляд стоящего над ним Цзян Ваньиня. — Мои вещи… Есть шанс, что они уцелели?       Небеса, как может простой вопрос причинить столько боли?       — Все лежит на своих местах.       Вэй Усянь приподнялся на локтях, с радостным изумлением глядя на него.       Не смотри так, не рви душу, пощади…       — Спасибо, Цзян Чэн…

***

      Вэй Усянь замер на пороге своих бывших покоев. Ничего не изменилось за долгие годы его отсутствия. С теплом и грустью в сердце он окинул взглядом свои прежние владения: узкую кровать с вырезанными целующимися человечками, выцветшие рисунки на стенах… Огладив изголовье кровати, он опустился на колени и ловким движением приподнял и сдвинул половицу. Сердце замерло от внезапного страха: что, если она не сохранилась, что если… Он ведь не рассчитывал на это, собрался ковать заново… Небеса, пусть она будет цела, именно она… Поток мыслей прервался, стоило пальцам нащупать в прохладной глубине подпола гладкую деревянную крышку. Хвала Небесам…       Вэй Усянь вытянул небольшую деревянную шкатулку. Открыл крышку, сдвинул шелковую ткань, позволяя свету отразиться на сияющем звездном серебре.       Его тайна, его боль…       Никто не знал, даже Цзян Чэн, что эту заколку он изготовил еще до своей смерти… Скрываясь от Вэней, погибая на Луаньцзан, он цеплялся мыслями за далекий, чистый образ, не осознавая еще своих чувств… Они накрыли его волной на сторожевом посту в Илине, когда воин в белых одеяниях прыгнул между ним и Вэнями. Они утопили его в боли за время их ссоры…       Вэй Усянь подцепил пальцами заколку тончайшей работы, огладил кромку.       Он ковал этот брачный дар, осознавая, что не имеет на него права. Весь талант, что он унаследовал от отца, он вложил в эту заколку, первую и последнюю… Сокровенный дар для возлюбленного… Проработал каждую линию, довел до безупречности каждый мельчайший изгиб… и похоронил под половицей вместе с мечтой когда-нибудь вплести ее в волосы Лань Чжаня.       Он не предполагал тогда, что настанет счастливый день его свадьбы…       Крепко сжав заколку, Вэй Усянь направился к кузнице, пьяный радостью и любовью. Пришла пора завершить ее.

***

      Ночью Цзян Ваньинь направился в храм предков и не почувствовал особого удивления, увидев там коленопреклоненного Вэй Усяня. Его бледное, немного чумазое от плохо отмытой сажи лицо было запрокинуто к трем табличкам дорогих ему людей. Видно, притащился сюда сразу из кузницы, едва запахнув на голом торсе безрукавную рубаху. Цзян Ваньинь безмолвно опустился на колени рядом с Вэй Усянем, поклонился родителям и сестре и сложил руки в молитве.       «Мама…»       Столько лет прошло со дня ее смерти… Цзян Ваньинь мог бы не задумываясь вспомнить узор на рукавах ее ханьфу, аромат сушеных личи, притаившийся в складках шелкового платья… Легкий невесомый пушок на висках, на линии роста ее волос, который не удавалось уложить ни в одну прическу… Одинокую нефритовую шпильку в густых волосах… То ли укором супругу, то ли памятью о безответной любви… то ли напоминанием о сопернице…       «Мама, мама…»       Наследница Мэйшаня, Пурпурная Паучиха… Гордая, непримиримая Юй Цзыюань…       Тигрица, ранившая своей любовью всех домочадцев…       Некстати в голове всплыло давнее воспоминание о зимней ночи, когда она, в ханьфу, небрежно накинутом поверх нижних одеяний, обнимала и осторожно качала на руках горевшего в лихорадке шестилетнего Вэй Усяня. Он звал своих родителей, она вытирала испарину с его лба… Единственный раз, когда ее руки касались его, не причиняя боли…       «Она знала о заколке», — внезапно понял Цзян Ваньинь.       Она никогда не забывала, кого выбрало сердце Цзян Фэнмяня.       Цансэ-саньжэнь, Вэй Цансэ… Та, которая предпочла пыль странствий богатой жизни госпожи Юньмэна… Та, для которой была изготовлена подобная венцу золотая заколка… Несмотря ни на что — единственная истинная госпожа Пристани Лотоса в сердце Цзян Фэнмяня.       Все годы их детства и отрочества Юй Цзыюань видела перед глазами сына этой женщины… и знала, что в глазах супруга Вэй Усянь и Цзян Ваньинь равны.       Мама… когда ты перестала видеть в нем осиротевшего ребенка? Когда ты увидела в нем опасность для меня?       Цзян Ваньинь покосился на Вэй Усяня. Красивый, смелый, прямой, неудержимый… Сын, которым Цзян Фэнмянь гордился безмерно.       Мама… ты так ревновала… так боялась, что отец признает его равным мне… Ты так старалась разделить нас… посеять между нами недоверие и вражду… Напоминала ему о том, что он сын слуги, боясь, что он воспользуется правом сына Цансэ, чтобы возглавить клан…       Он отдал мне свое золотое ядро, мама… Он сделал для клана то, что не смог бы сделать ни один глава. Сын Цансэ-саньжэнь… Я рос с ним бок о бок, делил с ним свои победы и неудачи, слезы и смех… Как он может не быть мне братом? Не шисюн, не правая рука… Он мой брат, мама… Прости меня…       Цзян Ваньинь выпрямился и, аккуратно подцепив Вэй Усяня за шиворот, вытянул из храма.       — Ты головой повредился? Что творишь перед предками? — зашипел Вэй Усянь. Ловко вывернувшись из захвата, он оставил в руке Цзян Ваньиня свою рубаху. Мурашки от ночной прохлады тут же покрыли крепкий, жилистый торс Вэй Усяня.       Цзян Ваньинь замер, разглядывая еле заметный тонкий шрам, пересекавший даньтянь сверху вниз. Сглотнул и тихо произнес:       — Ты не уйдешь отсюда с заколкой.       — А? — Не будь его чувства в таком смятении, он бы посмеялся над растерянностью Вэй Усяня. Тихо сглотнув, он попытался снова.       — Ты не уйдешь из Пристани с заколкой, точно вор. Брак будет заключен по всем правилам и с соблюдением всех обрядов клана Цзян.       Тишину, воцарившуюся после этих слов, казалось, можно было потрогать руками.       — Цзян Чэн, — осторожно, как к больному, обратился Вэй Усянь, — обряды клана Цзян может выполнить только наследник или глава клана. Я благодарен тебе всем сердцем за то, что ты позволил мне выковать заколку. Не сходи с ума с остальным.       — Я скажу только раз, — выдавил Цзян Ваньинь, — и больше этого говорить не буду. Ты заключишь брак в Пристани Лотоса. Как брат главы, которым ты не перестал быть.       Глядя в ошеломленное, бледнеющее на глазах лицо Вэй Усяня, он прибавил, изо всех сил стараясь, чтобы это не выглядело мольбой.       — Пристань Лотоса должна запомнить хоть одну счастливую свадьбу.       Прошу… Ты и а-Лин… Вы — все, что у меня есть… Позволь мне исправить то, что в моих силах… Позволь мне в этот раз защитить тебя от сплетен, не дать им омрачить твое счастье…       — Ты сдурел, а-Чэн, — с трудом прохрипел Вэй Усянь, — Лань Чжань ждет меня в Облачных Глубинах, о свадьбе еще даже речи не шло.       — Ой ли? — Цзян Ваньинь достал из-за пазухи красный конверт, — Первое письмо пришло сегодня из Облачных Глубин.       Бледное лицо Вэй Усяня так стремительно залилось краской, точно кровь собралась брызнуть у него из ушей.       Ай-да Цзэу-цзюнь… Ай-да учитель Лань… Вот почему они уволокли Лань Чжаня…       — Ты вступишь в брак и будешь во всем равен Лань Ванцзи. Чтобы ни один пес не осмелился сказать, что ты недостоин Верховного заклинателя.       В этот раз, Небеса, дайте ему сил сделать все правильно…