Дожди

— Что ты будешь чувствовать, если один из любимых покинет тебя? Вновь оставит тебя наедине со врагами, оставит тебя одну навсегда?

— Непередаваемое чувство… чувство утраты того человека, кого ты любишь — невозможно описать. Знаю, что потеря человека, к которому ты привязана самим Аллахом — такая же невыносимая боль.

— Что будешь чувствовать, когда он тебя предаст, заставит испытать горечь от предательства самого близкого из тех, кто мог бы быть?

— Больно. Почувствуешь утрату… слишком больно… не могу дать определение, не могу думать об этом. Мои мысли вязки и затягивают с лихвой, от воспоминаний хочется не проснуться.

— Но… но же что делать, если он тебя покинул? Ушёл тот, кого любила всем сердцем? Пусть он предавал, пусть страдала от этого, но все же — любила… привязалась к нему, была зависима. Что же?

— Он ушёл, оставив Государство, детей и народ на тебя, что говорить? Что было тяжело? Что приходилось испытывать себя вновь и вновь? Говорить, что лишь дети и Государство не давали сходить с ума от горя утраты?

***

Окончательно проснулась, открыла глаза, которые пусть и слипались от усталости, никак не могли успокоиться и уйти в небытиё сна. Диалог, шедший между ней и внутренним голосом, не давал этого сделать. Все вопросы разума про самые устрашающие периоды ее жизни, начинающиеся со смертью Ахмеда и продолжающего до сих пор, вплоть до этой минуты. Было больно, неприятно даже думать, вспоминать, но так хотелось выговориться. Ещё одна бессонная ночь, от которой получила лишь беглые слёзы и недосып. Не первая ночь, не первая такая бессонная неделя. Началось неожиданно, так же бегло и продолжалось. Становилось легче. Или ей так казалось. С первыми лучами солнца, заменяющими ночную тьму, пришли и неповоротливые шорохи внизу. Пришёл Хаджи с рабынями, которые подготавливали покои, а позже и саму Госпожу к новому дню. Заснуть не получится более, поэтому нет смысла просто так лежать до начала седьмого, как можно было раньше. Нужно позвать Агу, дабы тот с девушками помог ей собраться. Дел накопилось много, так ещё и наложницы забыли, что такое примерное поведение и послушание. — Хаджи! — потянулась, после немного потирая уставшие от бессонницы глаза. Внизу на минуту-две все умолкло, но через пару мгновений послышался стук мужской обуви на лестнице. — Госпожа, доброго вам утра! — тихо приоткрыл двери, заходя внутрь спальни. Подходя поближе к кровати, на которой ещё недавно вела диалог с самой собой Валиде, он улыбнулся. Сколько бы она не психовала на его излишнюю опеку или не выгоняла из своих покоев в приступе излишней злости, он был одним из самых близких и немногочисленных друзей, к которому успела сильно привязаться за годы службы. — У вас был здоровый сон, дай Аллах? — его взволнованный голос, на который она подала руку, чтобы он для начала, помог подняться с постели. Немного разгладив складки, она промолвила: — Я скучаю по тем временам, когда могла спокойно спать и ночью, и днём, Хаджи. — уставшая ответная улыбка. — Зови девушек.

***

Хатун мельтешили в зеркале, которое стояло напротив неё. Их неловкие движения вызывали лишь безразличие, так как никакого дела до них, ей никак не было. Бедные наложницы пытались как-то выделиться, но получилось крайне скверно. Одна темноволосая и незнакомая ей Хатун, что заплетала волосы, затянула не ту прядь, из-за чего запутала левую часть причёски. — Аккуратней! — шикнул Хаджи-Ага, смиряя ее холодным, даже злым взглядом, коим одаривал всех гаремных девушек. — Постите меня, Госпожа… — девушка перепугалась, вспоминая, что говорили в гареме о нраве Кёсем-султан. В голове начали всплывать картинки с ее мучительной казнью. — Прошу вас, я ведь не специально, Султанша… простите! — Аллах, даруй мне терпения! — неслышно прошептала, прикрывая глаза ладонью. Ей ничего не стоило закрыть глаза на глупую прядь, угодившую не туда, но сегодня она была слишком уставшей, для того, объяснить ей, что в этом нет ничего страшного. — Хаджи, пусть другая закончит! У меня нет ни времени, ни желания думать ещё и о глупой Хатун! — Султанша, я могу вам помочь… я умею! — подала голос девушка, которая стояла рядом с двумя другими. Облачённая в обычное жёлтое платье (какое выдавалось всем новым султанским служанкам, дабы не выглядеть в обычной гаремной форме, рядом с Госпожами), тёмные волосы заплетены в причудливую прическу, какую традиционной никак не назовёшь. — Давай уже! — Ага бы приволок её за локоть, однако, отчитывать наложниц при султанше Османской империи — вверх неуважения. Хатун быстро подбежала и начала аккуратно распутывать маленький узелок. Когда ей это удалось, она с пол минуты о чем-то поразмыслила и принялась распутывать волосы полностью. Когда локоны были распущены, она не замечая косых взглядов евнуха и других наложниц, в том числе и ее предшественницу, начала заплетать тёмные локоны у висков, чтобы они не мешались.

***

Когда девушка закончила, она поклонилась и мысленно подготовила себя к наказанию. Волосы не были собраны в строгую прическу, равную ее статусу, а свободно лежали сзади, чуть спадая на плечи. Вплетенные ещё в начале волосы не спадали на глаза, что делало это вполне удобным. — Аллах, Хатун, что ты натворила! Неужели не ты знаешь, какую прическу носит наша Султанша? — начал отчитывать наложницу Хаджи, но был остановлен голосом Валиде. — Хаджи, — женщина выдохнула и поднялась, разглядывая девушку. — Имя? — Я… я Афифе, Госпожа.

— Аллах! Тебе ведь и впрямь Хатун понравилась! Возьми ее к себе и успокойся, Госпожа!

— Буду честна хотя бы с тобой, однако нет идей для нового имени.

— Помню, как только ты прибыла из последней из ссылок Халиме, была любезная Хатун, которая угостила тебя вкуснейшим лукумом…

— Айлин-хатун, так… — в раздумьях проговорила она, оборачиваясь к зеркалу, привычно начав поправлять складки на прекрасном алом платье, расшитым дорогими рубинами. — Хаджи, ты меня понял. — Да, конечно, Госпожа! — Валиде-султан последний раз взглянула на себя в зеркало и сама надела хотоз, стоящий на столе на мягкой бархатной подушке.

***

Отправившись к своему Льву, она понимала, что скорее всего, он сомкнёт глаза сегодня ночью, в обиде на неё. На свой сон она уже и не надеялась. Как всегда, его приказы были просто немыслимы с ее думами. В его планах был поход, который пока только обдумывался пашами и государственными деятелями, но сам Падишах давно принял решение. Не важно когда он отправится: через пару месяцев или через пару лет — походу быть. Конечно, как матери ей было тяжело думать о том, что её сын может не вернуться из Багдада, кой был в его планах. Однако Мураду, казалось, совсем все равно на чувства своей Валиде. — Дорогу, Валиде Кёсем-султан Хазрет-Лери! Пройдя Золотой путь, она легким движением руки накинула темную ткань, которая ранее прикрывала большую часть распущенных волос, на шею и декольте, скрывая их. Навстречу ей, из покоев Мурада выходил знакомый и верный Паша — Абаза Мехмед. Мужчина уважительно склонил перед ней голову, а она слегка кивнула, приветствуя. Подошла к страже, стоящей у покоев Падишаха и остановилась. Ничего не стала говорить, зная, что они понимают, что она хочет сделать. Один из стражников, что по ниже ростом и с щетиной, зашёл оповестить Повелителя о приходе его Валиде. Через пару минут он вышел и одобрительно кивнув, открыл одну дверцу. Его товарищ сразу же открыл другую. Кёсем-султан зашла внутрь.

***

Покои её сына-повелителя и впрямь были роскошными. Мягкие заморские ткани, привезённые из других стран только подтверждали величество и значимость их господина. Множество свечей находились в позолоченных подсвечниках, из-за чего в покоях был дневной свет. Солнце совсем плохо освещало помещение, день был пасмурным. Множество орнаментов на стенах, разноцветные стекла. Если немного пройти и обернуться, можно увидеть красивый вид с султанского балкона, на каком и стоял падишах, спиной к ней. — Мурад? — лаского позвала, ожидая пока он обернётся. Сколько бы они не ссорились — любила она Мурада. Больше всех любила. Он был очень близок и ей очень хотелось верить, что и она для него на отдельном месте в сердце. Очень хотелось верить, как и любой матери. — Валиде. Доброго дня. — сухо ответил и лишь через мгновенье обернулся. Обомлел. Она очень красива, как всегда и была. Всегда и всех очаровывает, забывая какую боль может им причинить. Словно прекрасная роза. Все любуются её красотой и изяществом, но как только пытаются сорвать и быть ближе — она ранит их. Сильно ранит, заставляя узнать какого это, когда тебя не просто отвергают, а втаптывают в землю, равняя с ней. Она впервые за долгое время распустила тёмные волосы, давая им свободу. Она выглядела как тогда, в детстве, когда его отец султан Ахмед был жив. Когда все были счастливы, когда всё было хорошо. Когда отец погиб, Мурад потерял ещё и двоих братьев — Мехмеда и Османа. Когда второй убил первого, тогда ещё будучи шехзаде, он все видел. Видел куда упало тело его брата, видел когда он перестал сопротивляться и тело обмякло в руках палачей. Всё видел. Его валиде пыталась спасти обоих, никогда не отдавала никакого своего ребёнка на растерзание врагам, но не успевала. Предатели всегда были на шаг впереди. Хвала Аллаху, все они поплатились за свои деяния. Хвала Аллаху. Но даже теперь он видит тот огонь в её глазах, даже после всего пережитого. Она прекрасна, не описать словами её ум и изящество даже через десять лет! Хочется всегда быть рядом с ней, хочется видеть ее красоту каждый день, момент, минуту. — Всё в порядке? — сама подошла чуть ближе, видя ступор старшего сына. Повернула голову, осмотрела покои еще раз и увидела мирно стоящий кувшин. Выдохнула. — Ты пьян? — Валиде, я… — подошёл ближе, смотря в её обеспокоенные глаза. Каждый день видеть их, смотреть на ее идеальное лицо было настоящим раем. Хотелось умереть смотря в них, видя её нежный, полный заботы взгляд. — Валиде, как же вы красивы… — Мурад! — падишах подошёл слишком близко; его дыхание вот-вот обожжет нежную кожу матери. Кёсем перестала понимать, что происходит, а может ей просто не хотелось. Знала лишь то, что он пьян, поэтому не может контролировать себя, никогда не умел. Ему не стоит пить, совсем не стоит. Его взгляд. Валиде всегда умела понимать, когда он зол или счастлив по его глазам, однако сейчас… сейчас боялась принять истину этого взгляда. Невозможно… неужто не боится Аллаха, со своими чувствами, со своим грехом? Или отнюдь, она ошибается, и это действительно просто её непозволительная выдумка, непонятно зачем подкинутая разумом? Да, должно быть так… Обнимая, вдохнул запах её волос — пряный жасмин. И отец его когда-то любил, заставил слуг высадить цветок в каждом уголке их тайного сада — так она рассказывала, пряча слёзы перед детьми. Теперь, из всего этого, остался лишь аромат, как напоминание о том счастье, которое когда-то было. — Мурад, ты слышишь — пыталась выбраться, уйти из его душащих объятий, но он не позволит. Прижмёт ещё сильней. Опьянев, почувствовал, что сдерживать себя более не может, что и говорила ему Валиде всегда. Она как всегда была права… Захотелось, чтобы она испытывала тоже самое. Надеялся на это, ведь в мире нет ничего прекрасней взаимных чувств. Было время, когда он сходил с ума от влюбленности в Айше, его хасеки, но сейчас… — Хорошо, — наконец дал ей свободу, но держал ее ладони в своих. Крепко держал. Но она, к его счастью, не пыталась убежать. Не могла его бросить, зная, как плохо ему будет, — я не больше не держу… — Что же ты творишь? Поход… — Валиде, я думаю, с походом разберусь. Что на счёт вас? — вопросительно покосился, сжимая её маленькие холёные ладони ещё сильнее, но не так, чтобы сделать больно. — О чём ты? — растерялась, не понимая. Всё разом навалилось; зная полчаса назад о том, что может произойти, ни за что бы сюда не пришла. — Скажите мне правду. Вы до сих пор верны моему отцу? Никогда не нарушали клятвы, данную в день вашего никяха? — знал ответ, восхищался этой женщиной ещё больше. Столько соблазна, столько раз могла пойти в угоду тебе, но осталась верна духу его отца. Восхищение путалось с разочарованием, от чего чувства радости становились смешанными, непонятливыми. — О чём ты меня спрашиваешь, как ты смеешь, Мурад? Спрашиваешь, были ли у меня любовники? Предавала ли я Ахмеда? Никогда, ни разу в своей жизни, ни разу! Пусти меня, пусти! — терпение кончилось, на глазах появились слёзы от обиды на собственное чадо. Как можно о таком даже думать? Её слова ведь были правдой, нигде не соврала. Много лет держалась как могла, будет держаться и сейчас. Играет даже не привязанность к духу падишаха, а чувство собственного достоинства, которое не пускало запретные мысли в голову. Опьяненный он, не понимал, что ее так разозлило и почему она на грани срыва. Почему она хочет убежать, если он наоборот, хочет обратного? Аллах, почему же всё так сложно? Держал её руки, которые она пыталась вырвать, со всей силой, что у неё была, даже на половину не смогла приблизиться к цели. Теперь он в страхе, что она вырвется, вновь прижал её к себе, глаза по волосам, пытаясь успокоить. Лёгкий запах вина, которым от него несло, ещё больше пугал и раздражал её. Маленькая слеза спустилась с нижних ресниц, но Кёсем даже не заметила. Пытаясь вырваться, она не замечала как ослабляется её хватка. В глазах всё темнеет, но продолжает сопротивляться, не сдаётся вплоть до того, как полностью теряет контроль над своим сознанием. Сначала подумал, что она просто успокоилась и тихо плакала у него в объятьях, но после осознания, что не слышит её тихого дыхания, он понял, что с ней далеко не всё в порядке. — Стража, лекаря! Лекаря! — прижал Валиде сильнее. Испугался.