Дожди

Сонливость пыталась захватить Повелителя красочным сном, но он стойко держался, чтобы быть в сознании, когда очнётся матушка. В ожидании, он мягко прикрывал глаза и проводил большим пальцем по тыльной стороне ладони валиде. Её кисть казалась столь хрупкой, и он так просто может поранить её. Хотел ощущать тепло её рук постоянно, а от такого не так просто отказаться. Рассматривал будто впервые тонкие, худые пальцы, на одном из которых был знакомый изумруд. Когда-то, будучи ещё ребёнком… ах, будучи крайне любопытным мальчишкой, он спросил у неё: — Почему вы постоянно его носите, Валиде? Он такой громоздкий для ваших пальцев, — задорные мальчишеские глаза зацепились за крупный зелёный камень на безымянном пальце. — Быть может, стоит приказать ювелирам изготовить более изящное украшения, которое так же столь полюбится Вам, как этот перстень? Не понимал, что же так развеселило Кёсем-султан, что была до этого грустна и задумчива. Почему она начала смеяться от его потерянного взгляда? Неужели сказал что-то глупое, вновь воспринял что не так? Щёки стали краснеть, но это ещё больше позабавило мать. — Валиде, что же я такого сказал? Разве я дал повод для смеха? — возмутился юный султан, недоверчиво хмуря брови. Госпожа тогда прекратила смеяться и крепко обняла сына, так любимо лохматя его и без того взъерошенные волосы. — Не обижайся. Позже я обязательно объясню тебе всё. Терпение, сынок…

***

Со смехом вспоминал свои слова и искреннее удивление на реакцию матушки годами после. Воспоминания о детстве в годах регентства Кёсем всегда вызывали яркую, родную улыбку. Столько забавных шалостей они творили с братьями: убегали от стражи, пусть и заставляя волноваться всех во дворце, шуточно дрались с Баязидом, определяя победителя с помощью наблюдающего со стороны Касыма. Помнит, как несколько раз стаскивали украшения у больно занятой государством валиде и притаскивали их в покои к сёстрам, с гордым видом отвечая, что это завоёванные ими богатства в борьбе с неверными. Потом, конечно, возвращали все на места, так ни разу и не попадаясь. Рассказывали всякие байки двум младшим сестричкам и малютке Ибрагиму; как-то у Касыма была занимательная история о его ночном путешествии по саду, а Баязид придавал мистики и загадочности. Гевхерхан и Ибрагим, сильно переживая за брата испугались и просили больше не делать такого, а светловолосая сестра задорно заливалась смехом, не веря им. Но не смотря на то, что он пытался уверовать всех в своей храбрости и непобедимости, кое-чего он все же боялся. Мураду было страшно оставаться на ночь в темных, огромных покоях падишаха. Кромешная тьма запугивала его причудливыми тенями, шорохами, но как только он прижимался к материнскому стану, пусть вырванном из постели, то страх пропадал. Валиде могла обхватить его лицо ладонями и нежно-нежно поцеловать в лоб, позже позволяя ещё немного побыть с ней. Удавалось делать это нечасто, мама всегда была слишком занята делами народа и империи. Но всё же сын-повелитель редко покидал её: притворялся спящим, чтобы она не смогла отвести его обратно, в устрашающие султанские покои. Мурад засыпал немного позже, утром просыпаясь в любимых объятьях. Он желал чувствовать себя рядом с ней постоянно, не отходить никогда. Всегда валиде внушала ему безопасность, но теперь он сам может защищать её. Он вырос, окреп, из любознательного львёнка стал могучим львом. Однако этот злосчастный перстень не давал и шанса почувствовать себя защитником, наоборот, она не может принять этого и верно изумруд придаёт ей сил. Интересно, если бы он тогда уговорил ее заменить перстень на другое украшение, могло ли быть по другому? Не верилось, что такое возможно. Его мать никак не сможет понять, что её защита более не требуется падишаху. Он и сам может защитить её, только дай шанс! Для неё он всё тот же любознательный ребятёнок, который норовит узнать о изумрудном перстне. Возможно в мыслях или наедине с собой она так же смеётся его громким обещаниям о защите империи Османов и даже её самой. Было неприятно слышать каждый раз о его не созревшим до конца разуме, наивном мышлении и легкомыслии, ведь это было не так, а он это точно знал! Что будет, если заберёт этот перстень силой, как посмел отнять у неё драгоценное царствие — регентство? Она, как истинная львица будет в ярости. Будет рвать и метать, но заберёт своё, в этом он не сомневался. Станет вдвое сильнее, отдалится от него ещё больше. Может, сделает родного сына своим врагом? Посмеет ли? Пусть и хотелось повесить на него все свои беды, ссоры с родным человеком, но Аллах учит быть справедливым, а там ли справедливость, если винишь в неудачах и ссорах простую безделушку? — Аллах, Великий и Всемогущий… — тихо прошептал, прикладывая ладонь к своему лбу, ощущая, что она стала чуть прохладней. Продолжив молитву у себя в голове, принялся покрывать краткими поцелуями волшебную кожу, от которой ещё немного пахло жасмином. Прошло чуть больше часа, алкоголь все ещё не успел выветриться из головы молодого льва, придавая смелости для решений, принятых импульсивно. Валиде говорила, что вспыльчивость и буйный нрав когда-нибудь его погубят, но прислушиваться он не желал. Советы, которые давала ему Валиде, не всегда были верны для Мурада — он так считал. Как было сказано ранее, ссорились они часто, но за матушку он сильно беспокоился в случае чего. Стали больно часты её обмороки, лекарши отводили взгляд от его грозных глаз, при каждом вопросе диагноза Султанши. — Усталость и недосып, мой Повелитель, — всегда говорили примерно одно и тоже, на что Султан закатывал глаза и приказывал удалиться. — нашей госпоже стоит больше отдыхать! Знал, что она что-то, да и скрывает. Было в её духе; не любила казаться слабой; думала, что её детям всегда будет нужна опека, а уязвимость матери посеет в их головах сомнения и страхи. Почувствовав как рука сына-повелителя крепко сжимает её ладонь, она приподняла уголки бледно-карминных губ. Мурад не мог этого заметить, поэтому до её ушей донеслось: — Валиде, прошу тебя… Я не могу вынести разлуку с тобой! Открой свои чудесные глаза, озари преданных рабов своим присутствием… — Мурад, — тихо прошептала, пока сын превращал свою улыбку из неловкой в ласковую, превращал в такую, какую она всегда желает видеть на его лице. — не стоит переживать, со мной все хорошо. — Вы уверены? Может, стоит позвать лекаря? — отрицательный кивок его волнению и он приближается, нежно целуя в лоб. Валиде наконец начинает ответно улыбаться, немного лохматя его русые и мягкие пряди. Повелитель отстраняется, наконец заново всматриваясь в её небесные глаза. Видит попытку приподняться с помощью локтей и решает помочь, поддерживая госпожу за спину. — Валиде, что же с вами происходит? Ваши обмороки так часты — это пугает меня. Я волнуюсь, матушка. — уводит взгляд, не имея сил смотреть ему в глаза. Моментально стали тверды из-за переживаний, охватившие всю его голову. — вы знаете в чем проблема, верно? Лекарши по вашему приказу молчат, ведь так? Спорить так не хотелось. Если начнёт отрицать, пытаться уйти от этого, то её властный сын опять разгневается, уйдёт и попытается забыться в алкоголе, как делает постоянно. — Диабет. — шумно выдохнула. — Я не хочу, чтобы вы переживали за меня. Пусть болезнь неизлечима, но лекарши пытаются облегчить злосчастные головные боли. Обмороки же от моих личных переживаний, а от них я не в силах избавиться. — крепче сжал её руку, будто бы пытаясь утешить, но утешение явно было нужно ему. Везде видит врагов, боится показывать перед ними слабости, но разве и дети — её враги? Разве не может раскрыть им свою тайну? Даже не всем им, хотя бы ему. Он бы никогда не предал свою мать, даже под изощренными пытками не посмел бы сознаться. Мимолётно прижался губами к хрупкой ладони, что успела нагреться в его руках и отпускает. — Я скоро вернусь, валиде. Отдыхайте. — поднялся и поспешил удалиться. Пришла новая мысль, новая идея посетила голову падишаха. Казалась такой правильной, но что-то пыталось остановить, что-то мешало дать указания слугам. Пусть это был не страх, это было волнение. Протрезвел, а значит дал свободу чувствам. Ненавидит, когда приходится слушать сердце, всегда мешает разуму принимать решения. Ему приходится дать указания агам и пойти в излюбленное тишиной и одиночеством место, ожидать вино. Попадёт уже там в состояние, когда печалиться, переживать о чем-либо не может. Забудет о страхах.

***

Оставшись наедине со своими мыслями, прилегла обратно, признавая, что всё ещё слаба. Мурад явно не похвалит за утаённый диабет. Ушёл придумывать наказание за чашей с вином? Лучшим решением было бы уйти, пока он не вернулся, но явно не в состоянии. Будь, что будет. Решает всё же дождаться сына-повелителя и выслушать его, если он не будет пьян настолько, чтобы свалиться и не связать даже пару слов. Сначала не понимала всей серьезности увлечения алкоголем, но теперь поняла, что увлечение сына — стало его зависимостью, его слабостью. Неужто он этого не понимает? Мурад усугубляет своё состояние. Он может накричать, высказать всё, а после извинятся тысячу и один раз. Много запрещала слугам; грозилась, чтобы ему более не давали вина, но всё лишь обострялось в их ссорах. Думает, что желает ему зла, что хочет захватить трон, стать падишахом, думает, что хочет мешать ему править. Только пьяный человек дойдёт до этого — обвинять в изменах собственную валиде! Теперь и эта напасть, с его необъяснимыми действиями. Вроде бы всё понятно, можно как книгу прочесть его взгляд, эмоции, даже слова, но… Он же её сын, все ещё её маленький, но такой свирепый лев. Мурад не смог бы так поступить, додуматься и прийти к такому! Может, сбили с толку? Подсказали неверную дорогу, путь греха? Он ведь не мог скрывать это от матери, её сын не мог так поступить. Так предать. — Стража! — дверь быстро отворяется и двое мужчин ожидают новый приказ. — пусть явится Хаджи-ага!

***

Прекрасные цветочные бутоны. Они столь свежи и красочны… Приходит и любуется растениями, которые были высажены садовниками ТопКапы. Многие цветы высаживала и сама Валиде, когда приходила размышлять о чём-то. Вероятно, вновь государственные дела, что душили его при нахождении в саду. Он же наоборот, не мог думать о делах при нахождении в цветочном обители. Ведь он одурманивает своей красотой, каждый раз затмевает разум, заставляя видеть только нежные или пёстрые лепестки. Может разум затмевают отнюдь не прекрасные бутоны, а вино? Бокал вновь и вновь наполняется напитком, хватает лишь нелепого щелчка двух пальцев. Иногда он заглядывал куда-то вглубь сада, выискивая заинтересованными, горящими очами что-то. И только он мог видеть со своего места далёкие красные розы, дорисовывая в голове изящество каждой из них. Рядом стоящие хатун только и думали о том, как бы обратить внимание султана не на вино, а на свои прелести. На молодые лица и глаза полные надежд с решимостью. Разноцветные юбки их платьев мечутся туда-сюда, когда бокал опустошается и увлечённый высаженными тюльпанами султан устало поворачивает голову в очередном ожидании напитка. Две девчушки пытались безнадёжно завлечь падишаха, не понимая, что вызывают только раздражение своими глупыми манипуляциями. Новых наложниц навязывала любимая матушка. Сама обучала, в надежде завлечь сына-повелителя чем-то кроме меча и злосчастного напитка. Только из-за тёплой любви и уважения к ней он их терпел. Исключительной девушкой, такой миловидной и невинной, стала его Айше. Любимая фаворитка сумела подарить династия двух замечательных детей, Ахмеда и Ханзаде. Как они были счастливы, смеялись и улыбались. Конечно, после их рождения она хотела большей любви, верности ей, но… Мурад не понимал, что с ним происходило. Раньше, когда сообщалось о приходе хасеки его глаза загорались, теряли всё раздражение кое было. Теперь он чаще всего приказывал ей уйти, ссылаясь на дела, а она перестала приходить и тешить себя мечтами о счастье в семье. Горечь от собственных действий всегда наполняла Мурада, но что он мог поделать с чувствами? Им ведь не прикажешь, не сможешь указать место… Спрятать глубоко внутри, зарыть или вовсе выбросить из сердца? Оно ведь разорвётся от боли изнутри, будет изнывать ища поддержки. Одиночество стало врагом и другом, вечным противником и товарищем. Некоторые безусловно дорогие ему люди пытались растормошить, привести в чувства, а он не может. Он так думает. Нельзя идти против судьбы.

***

Хаджи помог поправить легкое платье, уже не загруженное камнями, но давящим на бархатное тело корсетом. С причёской так же решилась не мудрить и просто подвязать косу в низкий пучок. Ещё успеет растрепаться. На ногах тапочки, мягко наступающие по ковру в сторону султанской перины. — Госпожа, Вы уверены, что хотите остаться? Не будет ли лучшим решением уйти? — не доходил до мольбы, но голос упрашивает, страшась новой ссоры своих Госпожи и Султана. Она ведь будет сильно нервничать, ей снова может стать худо — почему же так себя не жалеет? Восхищался её ответственности за столь любимое государство, но давалось оно ей крайне тяжко. Слабый организм нельзя подвергать таким испытаниям, но видимо переживает только он один. Что Султану, что его Валиде похоже всё равно. Аллах, за что же такие напасти! — Я могу в сотый раз объяснить, почему я не ухожу и ты всё равно не поймёшь меня, Хаджи! Я не могу бросить Мурада, слышишь? Никогда не уйду, зная, как сыну будет плохо!.. — евнух хочет ещё что-то сказать, но движение руки его останавливает и он терпеливо ожидает прихода султана Мурада. Повелитель вскоре заявился, где-то через четверть часа. Пропустил через себя тяжелый вздох и поклон, пытаясь понять состояние падишаха: уставшая улыбка, от которой отдаёт тёплом родной матери, идет ей на встречу не шатаясь, желая поцеловать ее руку, отдав дань уважения. — Оставь нас одних. — поклон и он нехотя уходит, опять ожидая за дверью в обществе усталых стражников и двух верных хатун. Одна приносила новое одеяние с короной поменьше, другая уносила старые одежды и хотоз. — Вам лучше, Валиде? — глупый вопрос, не знает как можно начать разговор. — Лучше, мой Мурад, много лучше, — говорит аккуратно и правду. Была небольшая усталость, раздражение из-за слов близкого друга, даже от понимания его правоты. — Где же ты был, милый? — Это не столько важно, Валиде, как предстоящий разговор. — тяжкий вздох, Кёсем присаживается на ложе, туда же садится молодой лев. — Я не скрою, мое сердце изнывает от вашего обмана. Вы не захотели довериться мне, предпочли умолчать. Если так нужно, то я так же умолчу эту тайну от братьев и сестёр. Но мое доверие, его отсутствие, оно вас не беспокоит по ночам, матушка? Болезненная горечь в голосе, обида. Она понимает это, но не признаёт своей вины. Кёсем не хотела вредить своим отпрыскам, заставлять переживать за неё. И Мурад смеет упрекать её в этом? В, своего рода, заботе о нем? Что за вздор, ужасающий позор! Насупилась как и он и закатила глаза. Резко расправила пару складок на синеве платья под острый и такой похожий взгляд. — Прекрати, сын. Не желаю слышать об этом. — Вы правы, стоит поговорить несколько о другом. — несмотря на обиду, берет её за руку, даже целуя её пару раз. Кёсем-султан шумно выдыхает, отводя голову в сторону, но руки не вынимает. — Стража! Двери отворяется и деловитой походкой входит мужчина. Он знаком валиде-султан; известен всем своими интригами, излишнем влиянием на её властного и самостоятельного сына-повелителя. Не называли друг друга врагами: она терпела его из-за тёплых чувств к Мураду, а он почтительно кланялся при встрече или нежелательных разговорах. Зачастую, оканчивающимися очередными выговорами. — Валиде, вы знаете Силахтара. Осведомлены о моем доверии к этому человеку и о его преданности тоже. Он могучий воин. Теперь я буду знать о вас все, и более ни один секрет вы не скроете. — Мустафа гордо держал голову, не показывая эмоций. — И… вы будите в безопасности, что заботит меня даже больше. — Султанша, не стоит беспокоиться. Вы… — начал Силахтар, но был остановлен. — Не тебе меня утешать. Выйди и не заходи в эти покои. Выйди! — чёрные глаза заметались и увидев знак своего падишаха, он грузно выдохнул и удалился, как того и желала буйная госпожа. Мурад усмехнулся, готовясь обороняться и вновь поссориться, если того потребует натура валиде. Но от этого решения, казавшимся таким унизительным для Кёсем, не откажется. Она быстро поднялась, высоко вздергивая голову. Сын обезумел от вина, не иначе. Какой стыд. Позор. — Ни за что, Мурад! Можешь грозиться, приказывать сколько душе угодно, но этого презренного раба подле себя никогда не потерплю! — глаза её, прежде такие чудесно нежные и ласковые, стали невыносимо яростными. Хотелось, наконец забыв о достоинстве и чести, забыв о страхе, высказать все что накипело; что больше не может вынашивать в себе, а ранить так же больно, как это сыновье недоверие. С тех слов самых Кёсем-султан минует вторая неделя, что выдастся более солнечной и относительно спокойной. Незнамо как, но Силахтар, пусть выслушивая много незаслуженных язв, будет ездить с ней до вакфа, не смея приблизиться ближе чем должно. Султан выслушивал о проведённых днях валиде-султан, что обычно были донельзя рутинны и размышлял обо всем, советуясь с другом, уже отдающим сединой в висках и бороде. Сама валиде к нему часто приходила, но редко задерживалась. Этот вечер не стал исключением, она вновь изволила пожаловать. Улыбка с её губ быстро слетела, смотря на угрюмый вид сына. Он явно чем-то раздражён, и прикинув хорошенько, Кёсем-султан понимает в чем дело. С высоко поднятой головой она готовиться выслушать все обвинения, что бессовестно несправедливо сойдут с уст любимого из сыновей. — Как вы посмели, Валиде? Как посмели вновь бессовестно ослушаться моих приказа? — она даже взгляд не опускает, цепляется за его гримасу и рассматривает, не замечая упреков, — Как посмели встретиться с одним из моих пашей в вакфе? Откуда черпаете такую дерзость?! — Моя дерзость от моих амбиций, но к этой ситуации они не причастны, Мурад, — «или почти не причастны…» — Верный тебе Джафер-паша пожертвовал в мой фонд несколько десятков тысяч акче. Мы так же разговаривали о его златовласой супруге, которую он жаждет наконец увидеть. Мурад не мог найти в её глазах даже капли лжи; предложения складывались из слов, от которых веяло уверенностью в своей истинне, поэтому ему не в чем более усомниться. Конечно, она замечательная лгунья, потому была удалым правителем в цветущие годы своего регентства и даже его окончание не смогло отнять у неё удалую ложь и государственные дела. Все размышления утомили его и без того раздражительную голову, но она прекратила говорить и жаждала либо новых обвинений, либо извинений. Он не выказал ничего из этого, указав на кровать с предложением присесть. — Я сказала ему, что через семь недель, если, дай Аллах, ничего не служится, мы организуем праздник и Атике-султан отправиться к своему мужу во дворец. — после продолжительного молчания она добавила уже тише, — Твой посыльный даже не утрудил себя узнать цель аудиенции? — Я согласен, семь недель достаточный срок. Сестре недавно пришёл четырнадцатый год, пора. — заключил султан, так же тихо, и прошёлся глазами по просторным покоям, все выискивая изъяны. Его валиде слегка закивала, соглашаясь с его суждением о сестринской судьбе и наконец прекратила пытать взглядом. С того последнего обморока это было частое занятие: наблюдать за ним, за его поведением и движениями, что-то подмечая и чему-то ужасаясь. Расспрашивала часто, в основном все сводилось к гарему, о котором слышать пылкому падишаху не хотелось. Могла приводить с собой Айше и внуков, но первая моментально отсылалась, не успев даже проронить ни слова своим певчим голоском. Наложниц он тоже не принимал, сколько не посылала, но никогда эту тему не обсуждали. — Вы ужинали сегодня? Я, признаться, и крошки во рту не держал, — султанша, несвойственно робко, запустила пальцы в светлые волосы, отдающей влагой хамама, где бывал их хозяин не так давно. Уголки его губ приподнялись в тихом наслаждении этим жестом, одним из любимых ими двумя. — Больно тяжелый день сегодня вышел, матушка.

***

Кёсем-султан, стараясь изо всех сил наливать похлёбку аккуратно, отдаёт второй десяток каши из ячменя, учтиво улыбаясь и принимая пожелания старухи, что этот ячмень служит обедом. Эстер занимается отчетами в её кабинете. Устав за бумагами, Кёсем попросила поменяться местами и кира не посмела отказать. Ребятня отобедав, бегает по территории своего убежища, ожидая своих родителей, работающих на благо Османской империи. Она улавливает взглядом, как обеспокоенный чем-то Силахтар что-то приказывает хатун и девушка спешит подменить свою госпожу «по приказу господина». Кёсем натягивает тёмные перчатки из плотной ткани на руки, успевшие замерзнуть и разминая пальцы, идёт к кетхюде. Тот поклонившись, шепчет ей на ухо: — Валиде-султан, наш Повелитель отдал приказ сопроводить вас до одного дома. Здесь недалеко, и вряд ли надолго. Занятого Хаджи она решила не брать, да только передала через служанку, что отбывает к сыну-Повелителю вместе с Силахтаром Мустафой и скоро вернётся. Карета, к её неожиданности, давно ждала их вместе с кучером. Рядом с ней, на месте евнуха был янычар. На все вопросы, касательно приказа султана, он не мог дать точный ответ — тоже приказ. Только улыбался и уверял, что совсем скоро уже приедут. За этими обещаниями и последующей после них тишиной прошло около получаса, если госпожа не ошибалась.