Дожди

Глаза его, чудного небесного цвета, вмиг потемнели… или так ей показалось. И впрямь сильно озлоблен. На её явное раздражение — она всё ещё недомогала, и ощущение тошноты проследовало её с тех утренних сборов. Быть может, не стоило так горячиться… но выбора у неё больше нет. Неожиданная и резкая сыновья хватка, вызвавшая недоумение, таки смогла её остановить. Он напрягся не меньше, ощутив тепло бледной кожи, так бережно оберегаемой. С той их… недомолвки, прошло порядка месяца, но это не значит что всё забыто или прощено. Тот стыдный, поистине неловкий момент пронёсся в их головах отрывками отчаянных фраз, смущая и без того больше. — Самое время тебе что-то сказать, Мурад, — медленно приподняла бровь, внимательно его изучая. Внезапно осеклась и дернула рукой, пытаясь ослабить хватку. Мурад не сразу, однако послушал валиде и пустил предплечье, но выпускать из покоев не собирался. По крайней мере, он должен был объясниться. Когда, как не сейчас? Усталость заставила тёмные брови свестись к переносице, а губы плотно сжаться. Она не имела привычки завтракать, разве что кофе, но в этот раз обошлась и без него. Пришлось пожалеть, ведь корсет нещадно давил на ослабленное тело, вынуждая присесть. Глаза её, яркие — как у гордой птицы, обратились к падишаху некой немой просьбой, которую он не оставил незамеченной. — Валиде, что с вами? — сам нахмурился, а руки разомкнул, готовясь подхватить матушку с случае чего. Круги под глазами мигом стали яснее, а кожа внезапно побелела. Глаза свои Кёсем прикрыла и головой повела в сторону, только бы его сейчас здесь не было… — Валиде? Поняв, что она сейчас упадёт от своего упрямства, да и вдобавок испугавшись, он мигом прихватил её за талию, немного сжав. Даже этот жест, наполненный излишней заботой, вызвал у неё шумный выдох, сделав разом неприятнее. Мурад, не обращая на это внимания, аккуратно опустил её на ложе и нервно огладил по щеке. Больше она не реагировала, только продолжала тяжело вздыхать. — Стража, лекаря! Лекаря, быстрее! — разъярился на нерасторопных ага, услышав как в покои вместо старой бабки-лекарши вбегает недавний гость, — Кеманкеш, лекаря! — просит он и поворачивается к бледной матушке. И Аллах, как же его пугала эта картина… Он провёл по скулам и принялся осторожно тормошить её, упрашивая очнуться.

***

Светленькие волосики Ханзаде весело переливались от света в покоях, но сама госпожа была грустна. Переживания взволновали и их няньку с Нарин-калфой, однако воспротивиться воле шехзаде Ибрагима, в чьих покоях она с братом находились, было не в их власти. Он не поддавался на уговоры наложниц, но и прогнать их не мог, за светлой просьбой Айше-султан; Ахмед крутил в руках свою игрушку, однако всецело вслушивался в рассказы своего странноватого дядюшки, пытаясь скрыть своей страх за главных героев сказки — двух маленьких львят, которые оторвались от своей матери и набрели на недоброжелателей. Ибрагим часто прерывался и задумывался, дыхание прерывалось, и они с сестрой ожидали его дальнейших действий — беспокойнее хождение по комнате или массирование висков под стать матери. Но когда он приходил в норму, на лице шехзаде отражалась вновь тихая тень счастья и он продолжал рассказывать заключительную часть, но отнюдь не веселую. В конце истории львята так и не смогли оправиться от подобной потери, набрели на недоброжелателей и распрощались с жизнью, но в рассказе Ибрагима осталось столько открытых моментов, что вопросы все чаще звучали из уст его маленьких слушателей. Но на вопрос Ахмеда, показавшимся странным, он не ответил. Вновь задумался. И вдруг Ибрагим резко рассмеялся. Это испугало Ахмеда, но он старался ни в коем случае это не показывать — вдруг кто-то расскажет отцу? Отец-повелитель не любит, когда он плачет или пугается, но то что происходит сейчас с дядюшкой кажется странным: в его глазах показываются слёзы, а он все смеётся, не останавливаясь. Нарин напрягается, что-то говорит шехзаде, но он не слушает, Ибрагим тянется к маленькой девочке. — Никто бы тебя и не тронул, мой храбрый мальчик, стоило бы им прикоснутся — все бы рассеялось, и кончилось как нельзя лучше! — он подхватил племянницу и усадил на колени, отчаянно прижимая, но разговаривая вполне серьезно с Ахмедом. Мальчик хмурится, не понимая к чему он это сказал. Игрушка его падает и он резко поднимается. — Я никого и не боялся! Кто бы ко мне не подошёл — упадёт! — Мой бесстрашный… мой глупый мальчик — кто же указывает что делать этим своевольным теням? Султан им не страшен, а валиде — твою и мою — они давно с нетерпением ждут. Их так много, а имён я и не знаю… — тот улыбнулся, и улыбка эта показалась странной во всем Ахмеду, даже больше чем его бессмысленные речи — кто мог тронуть их матерей? Все страшатся его отца, никто не посмеет! Даже тень, подло убившая двух львят.

***

Видя как мечется лекарша от беспокойства, прикрывая госпожу платками, Кеманкеш раздумал больше поворачиваться в сторону валиде-султан, и все продолжал вслушиваться в немую тишину их с повелителем несостоявшегося разговора. В конце концов, в ходе частичного диалога с Мустафой и рекомендациями крепенькой лекарши, Мурадом было принято решение отослать матушку, но не шибко далеко, ибо нужды в этом не было. Любая местность, менее активная и грязная чем Стамбул ей подойдёт и будет полезной. Но та упорная и настырная природа Кёсем не давало ему покоя — все будет считать это проклятьем и наказанием не понятно за что, ведь даже её своенравная властная натура давно не проявляла себя делами за его спиной. Но огородить от опасности было безусловно важным, ввиду… одной странности, о которой задумываться отныне было запретной темой для него. Вряд ли он рискнёт говорить с ней об этом напрямую после такого, потому обождать немного времени было вполне обоснованным решением. Но её отсутсвие повлечёт за собой неприятности в виде мерзких слушков о внезапном раздоре, и тысячи крысиных голов покажутся на горизонте, ведь никогда еще падишах не будет так одинок, как сейчас — без первого своего друга, казалось несправедливо забытого; без матушки, чьё слово давно приравнивалось к его собственному; в конце-концов, без наилучшего друга-изменника, оказавшимся таким… трусом. К Силахтару он так и не сходил, но Халилю-паше поручил разузнать все что можно, ибо если неверным оказался настолько близкий к Мураду человек, то что можно судить о других предателях? — Повелитель, я поступаю недостойно, задавая подобный вопрос, но это безусловно… важное дело, — тихим голосом начал Кеманкеш Мустафа. Поток мыслей прервался и молодой султан поднял голову, предварительно принявши беспристрастный вид, — ежели вы и впрямь собрались отправить нашу валиде-султан поправить здоровье, то это безусловно важное решение, и конечно же мудрое, государь, но что же будет с делами гарема? Ещё не приняв окончательного решения куда же отправиться Кёсем-султан, этот вопрос наконец-то настиг его. — Я понимаю к чему ты ведёшь, Кеманкеш. Управление гаремом я не собираюсь отдавать в руки Айше-султан, ибо ещё в самом начале нашей дружбы с Силахтаром она была его подарком, отобранным и обученным. Она мать моих детей, возлюбленная, — не то чтобы он совсем остыл к маленькой хасеки, ибо щебетание ее было приятно до сих пор, но что-то в нем противилось этому, — Однако теперь я в ней не уверен. Ни в чем не уверен. Тяжело вздохнув он услышал робкие слова «Повелитель» и звук закрывающихся дверей, потому поспешил подняться и окинуть взглядом матушку. Она отдыхала, так как не до конца оправилась с того ужасного происшествия, и этот обморок действительно мог сильно уморить её. Но не один он восхищался даже таким её уставшим видом, учтиво таки прикрытым тканью, закреплённой у его постели. Кеманкешу все больше была интересна эта особа, гречанка, чужеземная краса которой была прекрасней здешних Луны и Солнца. Едва заметно улыбнувшись собственным мыслям, что так бессовестно поселились в его думах в последнее время, что и не заметил как совсем забыл об осторожности. Спасало его несчастные попытки разглядеть больше, чем давала эта никчёмная ткань то, что султан занимался тем же самым, казалось позабыв про янычара. «Ежели султан так и поступит с Кёсем-султан, то поеду с ней. Не так она стойка, как думалось, но ошибаюсь, может быть. Завораживает, приручает, а после отворачивает любого, заставляя изнывать от недостатка своего же света. Во всем прекрасна, даже в бессилии своём» — заключил Мустафа. — Нечего тебе так попросту стоять здесь, Кеманкеш, да подобное созерцать, — Мурад не отвлекаясь улыбнулся своим же мыслям, слыша как тот мигом удалился.

***

Не прошло и дня, как крики вновь сотрясали дворец, заставляя неугомонных хатун шептаться и распускать недостойные шутки, пока их не слышат строгие калфы, так обеспокоенные чем-то. — Ни за что, Мурад, никогда! Я не покину дворец просто потому что тебе захотелось разыграть беспокойство, а если и впрямь пытаешься позаботиться, то попробуй пресечь дальнейшие попытки помыкать мною, — с этим надоевшим надменным голосом терпение султана кончалось и он превращался в зверя страшного, что ничуть не пугало его матушку, ибо она-то все его фокусы знала наизусть. — Я — султан, если вы соизволите вспомнить. Если я захочу, то это решение станет таковым. Вам решать, как уедите отсюда — со всеми почестями или же с криками не тише этих! — конечно, он блефовал, зная, что ничто иное не сможет угомонить матушку. Повелитель в пылу ссоры удалился на террасу, где это решение и было принято. — Аллах! — в который раз обратилась к Всевышнему султанша. — пошли мне терпения, а сыну моему серьёзности. — На том и сойдёмся, валиде, — мигом послышалось вслед. — пара месяцев — ваш крайний срок. Не меньшее я не соглашусь. Гарем я не желаю оставлять в ненадежных руках моих пылких сестёр или же Айше. Тяжело вздохнувшая и, наконец сдавшаяся госпожа пообещала подумать на этот счёт вместе со всезнающим Хаджи-агой, ибо в таком деле равных ему не было, и удалилась, позволив ему поцеловать руку. На встречу ей вышла Айше-султан, едва успевшая поклониться, но была незамеченная в пылкости валиде. Мурад так же не захотел её видеть, недостойно оставляя у дверей. С того времени как пропала Кёсем-султан каждый задавался вопросом, отчего же все молчат. Никто не освещал причину её внезапной пропажи и никто не знал что с ней произошло, кроме нелепых слухов. — Что-то здесь не чисто, Нарин, — шикнула она своей прислужнице. Та подошла ближе и выслушала дальнейшие указания расспросить прислуживающих валиде-султан девушек, ибо они может что-то и знали. А сама решила поступить более хитро, и заподозрить её будет не в чем.