Дожди

Тёплые простыни не отпускают из своего приятного плена, но Кёсем-султан и не в состоянии отказаться от подобного. Под действием настойки, которую отчаянно упросила принять престарелая лекарша, ей хотелось уснуть и не проснуться. Мурад, внявший её просьбе, не стал располагать найденую матушку у себя в покоях и помог добраться до личных апартаментов валиде-султан. Гевхерхан и Атике, гулявшие по гаремным коридорам, быстро увидели их и приказали разогнать любопытных девушек-сплетниц. Хотя, быть может там была одна Гевхерхан… Кёсем не могла точно назвать, кто её сопровождал до роскошных комнат, а кто сейчас сидел подле неё: в первые часы, после принятия этой одурманивающей дряни, ей казалось что рядом с ней сидит прибывший Баязид и даже спросила, как чувствует себя его валиде. Однако до неё донеслось отчетливым голосом Мурада: — Валиде, вы слишком утомились. Ибрагим, оставь её… Шехзаде на удивление не подчинился, и принялся расспрашивать её обо всем произошедшем, но половину вопросов она посчитала слишком дурными, а другую не расслышала. Служанки были сразу же отпущены, и за ненадобностью лишних разговоров было объявлено что с Кёсем-султан все в порядке и в её вакфе раздадутся сладости всем желающим. Гарем кипел от слухов об ее состоянии — она была убеждена в этом, и не пыталась слушать тихий лепет Гевхерхан и ненужные расспросы Ибрагима, за которыми ещё пару часов назад ужасно скучала. Когда она наконец устала от этой реальности, где о самоконтроле могла только помечтать, она провалилась в долгий крепкий сон. Ибрагим в упор не желал отходить от валиде, все рассказывая про новую прочитанную книгу и султан Мурад посчитал, что пусть лучше будет рядом с валиде, чем в одиночестве или в компании причудливого Касыма. Он тоже пожаловал к ним… вместе с Атике, которой таки с Гевхерхан не было тогда. Под строгие взгляды старших брата и сестры, они, увидев лишь спящую, и вроде как здоровую мать, вслух пожелали ей быстрее оправиться и ушли. Когда Кёсем очнулась в первый раз, Ибрагим сам посапывал у её ложа, утомленный своими же рассказами. На резном ящичке возле кровати стояла невероятного блеска и красоты чашечка. В такой, обычно, ему с сестрой приносили успокоительные травы, когда до припадка было недалеко. Едва ощутимо погладив его по волосам и оставив там свою руку, которая стала невероятно тяжела, она увидела Мурада с сестрой. Они перешёптывались, разглядывая какую-то любовную книгу, что должна быть излюбленна ею, раз стояла так близко. Её храбрый падишах оглаживал кожаную обложку произведения, слушая щебет Гевхерхан, которая тихо обнадеживала его в чем-то. Кёсем знала, что старшие дети, будучи рядом с ней долгие годы, делили между собой тайны и тревоги. Их сильно разобщила казнь Реджепа-паши, но трудности по-видимому сплотили. Глаза были очень сухими и Кёсем-султан больно утомляло держать их открытыми, потому вновь приникла к своему сновидению, ранее не имевшего никаких красок.

***

После второй попытки ей приснился сад: такой по-невинному светлый, безопасный и странно притягивающий. Множество спелых виноградных гроздей её завораживали, и множество плодотворных деревьев были ей открыты и радушны, а Кёсем будто бы забыла обо всем на свете, только неосознанно следовала тропинке, обрамлённой мелкими белёсыми и серыми камешками, подобно султанскому саду. Даже от солнца её теперь не прятали тысячи неповоротливых слуг и их зонтов, — оно теперь приятно отражалось бликами в глазах, слегка ослепляя. Однако прелесть сада быстро утомила её. Ей стало в тягость следовать дальше, ведь все было одинаковым: грозди, деревья, солнце, и даже многочисленные цветки. У неё появилось странное желание: прогуляться здесь с кем-нибудь, кто скрасил бы её одиночество и восстановил былой восторг. Должно быть, это должен быть Мурад, до недавнего времени так радушно сопровождающего её везде. Однако Кёсем охватила непонятная внезапная тревога, а брови нахмурились. На небосводе солнце погасло от серых туч, окруживших его, и она с облегчением выдохнула: солнце тоже утомляло своим бесконечным нежно-желтым светилом, а чуткая кожа неприятно зудела, покрываясь раздражением. И тень, высокая и грозная вдруг настигла валиде со спины. — Мурад!… — прошептала она и от чего-то бросилась бежать. Тень грозным львом понеслась за ней, не уставая и не отставая ни на шаг. Должно быть, это и не её Мурад вовсе, он ведь никогда не утерял бы её из виду так легко. Спрятавшись за очередным деревом, которое возвышалось над остальными, она присела, осматривая своё испортившееся белое одеяние: крылья-рукава ободрались о когти зверя, вместе с малой частью подола, некогда расшитым серебром и мелким жемчугом. Грудь остервенело поднималась, но тень от могучего дерева скрывала её и от солнца, желавшего дарить свет не только ей; скрывала её и от зверя, обезумевшего в спеси своего гнева. Само оно нежданно разрослось, только больше укрывая султаншу в безопасности от всего. Кёсем вновь накрыла пелена, призвавшая её забыть об осторожности и провести пальцами по его коре, и вскоре пожалела. На её правой руке, на указательном пальце покоились пара ужасно маленьких заноз. Сосредоточившись, чтобы от них избавиться, она и не заметила, что другие деревья растеряли свою зелёную листву и тысячу виноградных гроздей от внезапного ветра, больше напоминающий ураган, пока могучее дерево, ставшее ей единственным товарищем в этом чудном саду, всё защищало её от холодного потока.

***

Вдруг её странный сон был прерван неповоротливой хатун, опрокинувшей поднос с очередным лекарством. Увидев, что она разбудила валиде-султан, девушка принялась тихо извиняться, мигом собрав всё обратно. Потом хатун подошла к её ложу, подать воды, так как увидела, что Кёсем не смогла сама до него дотянуться. Девчушка была больно худой, и её желтое платьице не скрывало этого. Волосы были черны, а губы слишком тонки, но красота её мила и невинна. Не осмелев присесть прямо на господскую перину, девушка опустилась на колени перед кроватью и принялась вновь молить о прощении, перепутав половину слов на чуждом ей языке. Когда султанша прочистила горло и смогла наконец окончательно проснуться, то шепнула служанке что-то. — Госпожа, простите… я хотела лекарство… класть на стол, госпожа… — акцент выдавал её европейское происхождение. — Дабы не ощутить мой гнев, — она окинула её ещё раз сварливым взглядом, добавляя на выдохе, — Позови Хаджи-агу. — «Я не желаю больше походить на спящего мертвеца». Одалиска мигом поднялась и поклонилась, не посмев обернуться к ней спиной. Как только запуганная служанка скрылась за дверьми, Кёсем поднялась, осматривая себя у зеркала. Заспанный вид не прибавлял ей красоты, а помявшаяся ночная одежда была слишком тёплой. Кто бы до неё дотронулся — подумал бы, что у неё горячка и потому она бредит. Ага быстро явился к ней с парочкой незнакомых ей девушек и она скрылась за ширмой, выслушивая доклад о гаремных делах и доходах. Платье и украшения выбрали за неё, но возмущения это не вызвало — Хаджи на этот раз угадал и ей было не до этого. Корсет неприятно стянул усталую талию, пряча за собой ещё и грудь, и только вопрос неопытной хатун стал для неё очередным подовом для раздражения. — Твоих советов я ещё не слушала, тяни сильнее говорю, — прошипела вновь злостная Кёсем-султан, удрученная уже этими долгими сборами. Тёмный изумруд платья и невысокая корона, которой её увенчали, были по душе ей, как и окончание этой каждодневной рутины. Румяна мягко легли на щёки, а сурьма без лишних препятствий подчеркнула голубые глаза. Она с уверенностью отказалась от нового ненужного ей лекарства. — Госпожа, наш повелитель пожелал вас увидеть, — в городе постарались устранить все волнения, в янычарском корпусе тоже все затихло, но у пашей в диване и в гареме все с ног на голову! Как только они вышли с покоев по золотому пути, где пронырливые девушки не расслышали бы их разговор, Кёсем накинула платок и вслушалась в речь старика Хаджи, — Мне сообщили, что наш падишах принимает Халиля-пашу и Кеманкеша-агу, главу корпуса янычар. — Аллах, сохрани мой разум… — прошептала Кёсем и влетела в покои сына-повелителя.

***

Султан Мурад, со всей присущей ему горделивостью и уверенностью, восседает на своём господском ложе, выслушивая очередной доклад Халиля-паши и его предложения по устранению народных волнений. Кеманкеш, который неустанно и, даже сказать, раздраженно, поглядывает на пашу, так же сообщает ему о принятых мерах в корпусе. Ага по мере сил контролирует своих подчиненных — и весьма неплохо, однако янычары с давних пор стали хозяйствовать в стране (или в столице, что отнюдь не лучше). Некоторые подлые псы самолично издеваются над простым народом, хотя давали клятву преданности своему повелителю. По Мураду не понятно его состояние, его смута внутри и спокойствие снаружи. Этот переполох с похищением любимой валиде, упорные долгие поиски и такой мерзкий обман самого ближайшего друга. Никому его не понять, не понять страданий своего падишаха и никому не удастся его утешить. Он не сломлен — он яростный лев, временно обескураженный подобными происшествиями. Пальцы слегка перекручивают чётки, в своей задумчивости он и не сразу заметил, что в покои вошла его валиде-султан. — Валиде, — он встаёт и улыбается ей — вновь античной статуе, требующей султанского восхищения и покорности. Но на всю его радость всегда приходит её печаль, потому Кёсем и не думает давать руку для обыденного поцелуя и благословления. — Паша, оставь нас. Разберёмся с этим позже. Мужчина кланяется по мере сил, и спешит их покинуть, наспех думая вечером заглянуть к очаровательной Эстер-хатун. Мустафа-ага провожает его долгим взглядом, едва заметно усмехается, но после так же скромно примыкает взглядом к матери своего султана. Она похорошела за прошедшие сутки, будто опять ожила. На щеках уместились румяна, кожа все так же бледна, а маленькие царапки на кистях нельзя разглядеть за тонкими чёрными перчатками. Её глаза, её чудные глаза оббегают его с ног до головы, вызывая непонятное смущение. — Валиде, мне хотелось убедиться, что вы в порядке и в добром здравии, — Мурад непонятливо хмуриться, замечая отрешенность матери и её заинтересованность скорее находящимся в покоях мужчиной, нежели его волнениями, — Кеманкеш-ага так же хотел выразить вам свою обеспокоенность и уверовать в бесконечной преданности, однако будет лучше, если он сам поведает. Голос теперь его не обвеян добром и теплотой, а в движениях чувствуется нескрываемая обида. Он как-то странно оглядывает верного Кеманкеша и выслушивает вместе со строгой красотой Кёсем-султан. — Да отвалиться язык у тех, кто посмел говорить дурные вещи, султанша. Кто замышлял это предательство против вашего света, и света вашей династии… — в присутствии султана (даже скорее под столь пристальным вниманием) он не посмел поднять ещё раз на неё глаза, и валиде-султан про себя отметила, что его сапогам, должно быть, приятна подобная лесть. Ничуть больше не прождав, она проговорила, немного приподняв уголки губ: — Наш свет един, Кеманкеш-ага. Тебе ли не знать. Всё же корила себя за то, на что никак не могла повлиять — на свою беспомощность к подобным преступлениям. Она султанша, главная госпожа великой империи не смогла справиться с предателем, была вынуждена ожидать спасения не в силах ничего изменить. Беспомощность сковала ее, оставляя только время для бесконечных раздумий и молитв. Терпела подобные унижения и молилась за здравие своих детей Всемогущему Аллаху — вот что оставалось ей, великой Кёсем-султан, чьё имя и вслух неверные бояться произнести. «— Знаете, достаточно произнести «Кёсем-султан» и текущая вода остановиться!» — услышала она однажды. Не сказать что она верила подобному и была больно падка на лесть, однако сильна ли она теперь настолько? Не пошатнётся ли её авторитет в глазах подданных слуг, в глазах рабов и пашей? «— Ночь такая, что свечу не видно, — сказал ей как-то господин Ахизаде, — Нам нужен день. Солнце. Не отстраняйтесь от государственных дел, Госпожа. Падишаху нужен ваш опыт, ведь те кто рядом с ним — не способны показать ему правильный путь!» — и эти слова, бесспорно, грели ей душу, во времена личных сомнений, но будет ли Старый Волк вновь за неё, если даже с обычными предателями Кёсем не в силах справиться? И что хуже всего этого, Мурад позволил слугам лицезреть её несчастное, осквернённое подобной дерзостью состояние! Она чувствовала обескураженный взгляд преданных янычар, видела шок Халиля-паши, лицезрела горящие неверием глаза этого Кеманкеша-Мустафы — они были потрясены, ведь их госпожа и покровительница… мерзко вспоминать. Однако после всего этого, истязающего её буквально везде, султан Мурад приглашает свою валиде как ни в чем не бывало! Будто совсем не он привез её во дворец, давая всем слугам, жадным до сплетен, рассмотреть её ничтожный вид; будто бы совсем не он, не падишах, дал согласие на то лекарство, при каждом воспоминании о котором ей хочется провалиться сквозь землю… И сын-повелитель смеет яро показывать ей свою обиду, неудовлетворенность в обыденном ритуале! Султан приказывает Кеманкешу их оставить и смотрит, вопрошает своим злобным взглядом. Кёсем не желает здесь более оставаться, но у самой двери её останавливает тёплая мужская ладонь, мягко хватая матушку за предплечье.

***

Украшения Кёсем-султан были бесподобны, а в золотых коронах всегда было место множеству драгоценных камней: какие-то их них были сделаны на заказ, но большинство дарили верные паши и бейлербеи, иногда и сам султан одаривал матушку. Хатун, за последний год во дворце, слышала об этом не меньше десятка раз, но то были не только короны: величественные перстни, поистине достойные своей хозяйки или утончённые колье, дополняющие не менее грациозные образы султанши. Рассматривая лишь малую часть этого богатства, в сердце неприятно ныла некая зависть и несправедливость ко всему — она отнюдь не так уродлива, чтобы в первые недели назначить её обычной служанкой, пусть и самой валиде-султан. Вдруг взор любопытной одалиски привлекло чудесное, даже завораживающее своей легкостью и невиданной роскошью одновременно ожерелье. Оно было… из белого золота, должно быть, или из серебра — она не могла сказать точно. Она видела лишь его великолепие, яркость и живость солнечных лучиков на многочисленных белых и голубых камнях. Её напарница пару минут назад вышла из покоев их госпожи, дабы отнести постельное в прачечную и заменить новым. Потому времени у неё было достаточно. Застежка оказалась замудренная, и много времени потратилось на быстрые попытки её открыть, а после скрепить на своей шее. Холод металла вызвал у неё едва видимую улыбку, а на щеках лёгкий румянец. Ей безусловно нравилось это зрелище — к её желтенькому бледному платьицу и, казалось, полупрозрачной коже, шёл блеск камней. В это же время шехзаде решил проведать свою матушку, надеясь что не встретит там более грозного брата-повелителя или непривычно допытливую старшую сестру. Не до них ему было. Ибрагим вновь ничего не желает есть и видеть, всё что его волнует — это Баязид, который от чего-то очень важного, конечно, не ответил на его многочисленные письма. Глупый бедный младший брат — почему же ты столь наивен, в свои пятнадцать? Отец и тот, мудрый и дальновидный, взошёл на трон на пару лет его младше! «— Мой милый Касым, — валиде добродушно улыбнулась, но только губами. Глаза оставались холодными, всматривались в него и искали понимания, — кому-то дано с ранних лет держаться подобно опытному воину или политику, однако другие могут прятать в себе совсем иные качества, и ты должен научиться это уважать». И не сказать, что он был с ней сильно-таки не согласен — Ибрагим был начитаннее его и Баязида вместе взятых, донельзя добрым и отзывчивым, но это совсем не те качества, которые должны быть взращены в шехзаде династии али-Осман. Шагая дальше, он так задумался, что аги мигом отворили двери, пусть и зная, что валиде-султан покинула свои покои с полчаса назад. Ступая внутрь, он внезапно остановился. Девчушка, по его скромному мнению, была красавицей, стоявшей у зеркала матушки. Она не сразу его приметила, а как увидела, то больно страшно испугалась: руки затряслись, и были бесполезнее какой-нибудь туфли, в несчастных попытках снять это ожерелье. Как она заметила пару мгновений назад, застежка действительно была сложная, потому у неё в спешке ушло пару минут. Всё это время неловких движений наложницы, Касым не мог оторвать глаз: то ли она так прекрасна, то ли его настолько поразила дерзость и бесстрашие, с которой она вознамерилась покрасоваться перед зеркалом с украшением его валиде на груди (если не украсть его). Когда она наконец закончила, то из глаз текли слёзы, а молвила она только одно: — Простите, простите меня, господин… прошу, помилуйте… — даже с такого расстояния он понял, что она — само олицетворение такой недолгой, но хрупкой и счастливой весны. Она навеяна весенними песнями и веселыми танцами с венками. И она могла ему сгодится… в чем бы то ни было. Касым не ответил незнакомке в желтом платье. Он просто покинул покои. Валиде здесь явно не было.