Козырная карта

      Окончивший неделю назад третий курс Новосибирской школы милиции двадцатилетний Антон Иванов брёл по заросшей лесной тропинке и с наслаждением вдыхал пахнущий травами, грибами и земляникой вкусный деревенский воздух. Торопиться было некуда, экзамены остались позади. Он мог со станции позвонить в сельсовет, в машине ему бы не отказали, но Антон решил пройти эти пять километров пешком, чтобы вновь ощутить себя дома. Выйдя из леса на широкую просёлочную дорогу, парень поднялся на пригорок, с которого открывался вид на родную деревню. Народу на улице по рабочему времени было немного, лишь у сельпо кучковалась группа из трёх мужиков, по виду которых можно было безошибочно определить их насквозь предосудительный образ жизни. — Народной милиции наше почтение, — снявши кепчонку, поздоровкался с подошедшим к ним Ивановым субтильный мужичонка, одетый, несмотря на июль месяц, в тёплую телогрейку и большие, явно не по размеру, разношенные кирзовые сапоги. — Здравствуй, Василий Терентьич, — пожал протянутую сухопарую ладонь Антоша. — Ты чего это в рабочее время по магазинам шастаешь? — Так ить, Антон Григорич, я сегодня в отгуле. Вот, решили с мужиками это дело впрыснуть, — Василий вслед за парнем зашёл в сельмаг, оставив собутыльников снаружи. — Здравствуй, тёть Зина, — подойдя к прилавку, поздоровался юноша с полной и румяной продавщицей. — Здравствуй, сынок, — ответила та, взвешивая и рассыпая по бумажным пакетам сахар. — Никак на побывку приехал? — Экзамены сдал, теперь вот на всё лето здесь. Надоело асфальтом да бензином дышать. Всё же жизнь городская не по мне, — попав в родные места, решил пофилософствовать Антошка, — там вроде всё для людей сделано: и сортир тёплый, и ванна, и театр под боком, и ресторан. А я вот нужник свой старый на финский ватерклозет ни за что не променяю. В баньке хочу попариться, в озере нашем искупаться, а вместо театра — на танцплощадку вечерком сбегать, а уж так, как мама готовит — ни в одном ресторане не сделают. Ну и отцу по хозяйству помочь надо, немолодой уже. В мае шестьдесят пять стукнуло, а с работы не выгонишь. Сдохну, говорит, без дела. — Ну, это он привирает, — махнула рукой женщина, — сынка младшого умудрился в пятьдесят четыре заделать. Да и гены у него неубиваемые, вон, деду-то вашему под девяносто уже. — Зин, мне бы пару креплёных, — влез в разговор Терентьич, вывалив на прилавок кучку мятых рублей и горсть мелочи. — Это в рабочее-то время? — нахмурила брови продавщица. — Совесть ты давно уже пропил, Чугункин. — Так ить есть с кого пример брать, — поскрёб недельную щетину мужичонка. — Вона, наш партейный секретарь, земля ему пухом, пока живой был, говорил, что «ежели я не на работе — имею полное право на выпивку», а я сегодня в законном отгуле. — В каком таком отгуле? — грозно спросил появившийся у прилавка немолодой усатый мужчина, одетый в серую рубашку, брюки и чёрные туфли. — А ну брысь на работу, прогульщик. Там мужики у фермы канаву копают, чтоб через пять минут был на месте. Приеду — проверю. Выпивоху словно корова языком слизнула, а председатель колхоза, купив папирос, попрощавшись с Антоном и Зиной, уехал на подержанном зелёном «газоне», оставив за собой облако пыли. За ним и Антон, набрав родным подарков, бодро пошлёпал домой. Ужинать семейство Ивановых собралось в горнице. Во главе стола восседал восьмидесятипятилетний дед Силантий — крепкий ещё старик с пегой окладистой бородой. По правую руку от него разместился отец Антона — Григорий Силантьич, работавший в колхозе шофёром. По левую руку от деда скромно притулился Антон, а сбоку от него ёрзал на стуле его брат — одиннадцатилетний Серёжка. Мать же Антона, Василиса Кузьминична, быстро и ловко накрыв на стол, ужинать с мужиками не стала, а молча удалилась топить баню. — Ты мне скажи-ка, внук, — прихлёбывая холодную окрошку, спросил дед, — когда советская власть преступность победит? Это ж до чего дошло — партейного секретаря, словно клопа прибили, и это дело с рук виноватцу, как с намыленных чресел сошло. Месяц прошёл, а ни слуху ни духу. — Не всё так просто, батяня, — нарезая на куски большим острым ножом горбушку мягкого ароматного хлеба, заметил Григорий Силантьич. — В милиции тоже не боги работают, так ведь, сынок? — Так, папа, — подтвердил Антон, посыпая мелко нашинкованными зелёными луком и укропом остатки окрошки, — помимо этого убийства ещё разной мелочёвки подкинут. У дворника Куддуса портки с верёвки стащили, а Анжелика Макаровна из сорок пятой квартиры жалуется, что её домовой изнасиловал. И как тут быстро работать? — Про быстроту не скажу, — дохлебав тарелку и накладывая гуляш, сказал Григорий, — а вот в последнее время наш секретарь спьяну хвастался, будто клад нашёл, и он почти что у него в кармане. — А я у озера конных красноармейцев видел, честное пионерское! — вставил Серёжка, за что и получил от отца деревянной ложкой по лбу. — Не брешет, бать? — полюбопытствовал у отца Антон. — А хрен его знает, — пожал плечами мужчина, — но покойника и вправду он первым нашёл. — Про покойника не совру, не знаю, — степенно сказал Силантий, — а вот про чекистов, что в тридцать девятом у нас проездом здесь были, кое что знаю. Сорок лет молчал, ибо зарок давал. Да и сейчас про такое трепаться не надо бы, но тут случай особый. Человека убили. Так что открою, что ведомо. Некоторое время в гостиной стояла тишина. Семейство даже есть перестало. Степенно огладив бороду, Силантий, собравшись с мыслями, продолжил: — Я в то время мужик справный был. С орденов — Красное знамя имел, да и с прошлой, царёвой службы — полный егориевский кавалер. Те чекисты, видать, про это прознали, иначе зачем бы их главный ко мне в гости заявился? Мужчина был вежливый, обходительный, при майорских петлицах. Вопрос задал интересный: «Не сможете ли вы, Силантий Ефремыч, товарищ Иванов, послужить партии и рабочему классу?». Я недотрогу из себя строить не стал, да и попробуй откажись. В то время попасть на Колыму было легче, чем до райцентру доехать, — старик кашлянул в кулак. — В общем, попросил он меня указать дорогу через Матвееву падь. И ведь узнал, стервец, откуда-то, что как раз я один, почитай, и знаю, как туды попасть. Провёл я его отряд через болота, да так, что они даже портки не замочили, а в благодарность командир мне подарок сделал, — Силантий, кряхтя, потянулся к карману штанов и выложил перед изумлёнными слушателями на белую скатерть блестевший жёлтым царский червонец. Младшие Ивановы все, как один, уставились на червонец. — Обратно мне наказали одному добираться, так что больше я их не видел, — завершил свой рассказ дед. — Добавить только могу, что с собою у них была накрытая брезентом, гружёная под завязку телега.