Дочь Немертвой Богини

      — Заметно, Адор?       Нетерпеливо царица Киннари отвернулась от зеркала, за которым провела почти половину часа. Белила и румяна, составленные искуснейшими мастерицами, в точности повторяли оттенок ее кожи. Хотя яркий свет ока Немертвой заливал покои, вокруг зеркала стояло множество свечей и светильников. Киннари поворачивала голову так и сяк — и все равно ей казалось, что шрам на щеке заметен.       Это было унизительно — прибегать к краскам для лица. Но выбора не оставалось.       — Нет, царица, — ответила Адор и поклонилась — как подумалось Киннари, чтобы скрыть истинные свои мысли. — Особенно если ты снова сделаешь такую же прическу с петлями вдоль щек. Или пустишь завитые пряди…       Чародейка говорила неохотно, ибо, по собственным ее словам, мало смыслила в нарядах и уборах. Для этого у Киннари имелось не меньше дюжины служанок, умелых, верных, ловких — и до смерти боящихся сказать своей царице правду.       А правда уже кралась по городу тихими, осторожными слухами. Без устали трудились доносчицы — слушали, высматривали, развязывали неосторожные языки и выпускали на волю сокровенные думы. Впрочем, пока этих болтуний было не за что казнить, разве что взять с них пеню деньгами, как карались в Ашрайе незначительные преступления. Но слово — опасное оружие и разит порой насмерть. Сильнее же всего царицу уязвляла именно правдивость слухов.       Как никогда прежде, она жаждала крови. За минувшие дни довелось казнить двух дерзких рабов, проявивших непочтительность к своим хозяйкам. Но эти жалкие помои не утолили ярости Киннари. Ей хотелось иной крови — крови того чужестранца, проклятого сына проклятого севера, убийцы, который столь ловко выскользнул из ее рук. Судьба его так и осталась неизвестной, ибо никто его больше не видел — ни живым, ни мертвым.       А эта нахальная девчонка, Орима, дочь ослушницы Киррин, тоже ухитрилась выйти сухой из воды. По ее словам, чужестранец придушил ее мало не до смерти, перебил посланную стражу и скрылся неизвестно куда. Все улики указывали на то, что так и случилось, — хотя как мог этот мужчина с такими ранами совершить подобное? Разве что Орима напоила его одним из своих зелий, придающим силы, — ашрайские целительницы знали такие снадобья и умело ими пользовались.       Девчонку стоило расспросить особо. И словно вмешалась чужая злая воля: на следующий же день занемогла Хайда, несравненная врачевательница, знаменитая на всю Дворцовую половину Ашрайи — и бывшая наставница Оримы. Неудивительно, что старуха потребовала ее к себе, а девчонка охотно откликнулась и переселилась к ней. А к Хайде стражу не пошлешь — старуха знает себе цену: никто лучше нее не умеет помогать при родах, выхаживать младенцев, сводить с лиц темные пятна, возвращать коже нежность, а волосам — густоту и блеск. Как ни был велик гнев Киннари, она не желала настраивать против себя своих подданных.       Ей оставалось одно: смотреть в зеркало на свое бессилие и задыхаться от тщетного гнева.       — О Лучезарная!       Киннари обернулась, завив подол платья. В распахнутые двери покоя вошли две стражницы из тех, что несут службу у самого входа во дворец. Обе запыхались, копья в руках дрожали.       — Говорите, — приказала Киннари.       — У городских ворот стоит чужестранец, о Бессмертная. Он назвал себя Нироссом, купцом из Эввеля, имеющим дозволение вести торговлю в столице, стража у ворот подтвердила это…       — Торговля в столице отныне запрещена чужестранцам, — перебила Киннари, чувствуя, что змея гнева вновь готова сдавить ее грудь. — Если он не знал этого, пусть убирается прочь. Если знал и дерзнул явиться, пусть его схватят.       — Он не знал, о Солнце Ашрайи. Стража у ворот велела ему уезжать, но он умоляет дозволить ему предстать перед тобой. Он говорит — если только не лжет, — что у него есть важные сведения о замыслах врагов. Твоих, о Бессмертная, и Ашрайи.       Эти слова заставили Киннари задохнуться. В голове тотчас сделалось тесно от самых разных дум. Каждый день из храма Немертвой присылали вести — и каждый день одинаковые: все спокойно, вещие жрицы не видят внешней угрозы для Ашрайи. Но если угрозы нет, кто тогда послал недавнего наемника-убийцу? Возможно, купец сможет что-то прояснить; ради этого можно простить ему даже то, что он — мужчина. К тому же, он родом из Эввеля, союзной земли, так что не стоит спешить.       — Передайте стражам у ворот: пусть чужестранца поскорее доставят во дворец, — приказала наконец Киннари стражницам, которые терпеливо ждали ее слова. — Скажите ему, что Солнце Ашрайи готова допустить его к себе и выслушать. И горе ему, если вести его никчемны или лживы!       Стражницы с поклонами вышли. Киннари вновь глянула на себя в зеркало, и на сей раз увиденное ее устроило. Или же ее приободрила необходимость действовать.       — Что ты думаешь, Адор? — спросила она.       — Я подумаю, царица, когда выслушаю этого Ниросса, — ответила чародейка. — Ты желаешь созвать всех советниц или примешь его одна?       Слово «одна» взметнуло в душе Киннари недавно поселившийся там страх. Кто знает, что на самом деле нужно этому купцу, — а вдруг это очередной убийца, готовый отдать жизнь, лишь бы добиться успеха и подобраться ближе к царице, не вызывая подозрений?       — Позови Фанму, Уммази и Кираан, — сказала Киннари, подумав. — Если принесенные вести касаются наших врагов, они все должны слышать их. Потом же решим, как быть, — смотря что скажет нам этот мужчина. Когда он явится, пусть его обыщут и, если при нем есть охрана или слуги, никто не должен войти вместе с ним. Я выслушаю только его самого.       Адор поклонилась и отправилась звать советниц, а Киннари отдала себя в руки служанок — к приему стоило переодеться. Наступала пора дневной трапезы, но царица решила отложить ее: когда терзаешься неведением и подозрениями, тебе кусок в горло не полезет. Хотя кто знает, что за вести принесет этот Ниросс из Эввеля.       Тень на солнечных часах у дворца миновала еще одну отметку, когда эввельского купца доставили в престольный покой. Киннари и созванные советницы уже были там, тихо переговариваясь и строя предположения. По мраморным стенам и полу метались отблески ясного ока Богини, прохладные подлокотники под руками Киннари слегка успокаивали ее. Сложная прическа, недавняя придумка ее умелиц-служанок, полностью скрывала рубец на щеке, и царица уверяла себя, что хотя бы об этом ей ни к чему тревожиться.       Ниросс вошел в тронный зал один, без слуг — как сказали царице, их при нем было всего двое. Стало быть, купец вряд ли явился в Ашрайю по торговым делам. Чего уж он желал на самом деле, предостеречь или обмануть, ведали одни лишь ходрайские духи.       Вошедший купец низко поклонился и снял жесткую шапочку темного бархата, какие носили в Эввеле. Седеющая борода спадала ему на грудь. Он был одет в нечто вроде короткой, плотно прилегающей к телу туники с узкими рукавами, из того же темного бархата со скромным серебряным шитьем, такие же штаны и сапоги со шпорами. Его ремесло оставило свой отпечаток на лице, но сколько ни смотрела Киннари, она не увидела в чертах Ниросса ни следа коварного умысла.       — Говори, купец, — повелела Киннари. — А приветствовать тебя или нет, покажут твои слова.       — Будь прославлена в Дейне, бессмертная дочь Богини, — произнес Ниросс: он владел ашрайским языком и знал, как обращаться к царице. — Не стану скрывать, мои вести дурны. Но, чтя давний союз Эввеля и Ашрайи, мой государь повелел принести их тебе, чтобы ты знала о том, что замышляют за твоей спиной враги.       Советницы зашептались, переглядываясь. Киннари взглядом заставила их умолкнуть и кивнула купцу:       — Я слушаю тебя.       — Благодарю, Лучезарная царица. — Он поклонился. — Вести мои таковы: Ашрайе стоит готовиться к войне. Альгам, король Квинны, создал союз против тебя, объединившись с Пертамеей, Мажани и Зинвором. Он также послал к нам в Эввель и наверняка еще в Леирр и в Ларок. Разумеется, послал тайно, чтобы сперва разузнать настроения, а потом уже открыто обращаться к государям. Но случилось так, что один наш торговец, который втихомолку пишет и шлет доносы в Квинну, не устоял перед щедрой наградой и рассказал о заговоре против Ашрайи. А мой государь, помня о давнем союзе с тобой, благородная царица, тайно повелел мне принести эту весть тебе.       Киннари движением руки вновь оборвала изумленно-гневный шепот советниц. На запястье звякнули рубиновые цепочки, нарушив зловещую тишину.       — Что тебе известно об этом союзе? — спросила Киннари купца. — Откуда они выступят? И когда?       — К сожалению, бессмертная царица, больше мне ничего не известно, — ответил Ниросс. — Но чтобы ты не подумала, что я возвожу напраслину на соседей или же запугиваю тебя, вот доказательство.       Он вынул из рукава белый гладкий свиток и с поклоном протянул его царице. Та кивнула Адор, чародейка взяла свиток и развернула, пока не читая вслух.       — Все верно, царица, — сказала она, когда пробежала свиток глазами. — Квиннийский король жалуется на жестокое оскорбление, называет тебя и Ашрайю угрозой всем свободным землям Дейны и призывает их на борьбу с тобой. Соглядатай, которому предназначено послание, должен был всеми правдами и неправдами разрушить союз Ашрайи и Эввеля. Или хотя бы убедить эввельского короля не поддерживать тебя в грядущей войне.       Среди советниц послышался насмешливый шепоток: «Дешево же стоит верность мужчин!» Киннари же было не до смеха. Она глянула в сторону советниц, и шепот смолк.       — Значит, — медленно заговорила Киннари и крепче сжала подлокотники, так, что перстни и резьба впились в пальцы, — квиннийский король решил через гнусные тайные козни своих наймитов рассорить нас с Эввелем? — Она обернулась к Адор: — Скажи, письмо подлинное?       — Да, царица, — ответила чародейка, пристально поглядев на свиток и незаметно для прочих поднеся его к своему амулету. — Подпись и печать Альгама, короля Квинны, настоящие. Этот купец не лжет.       Киннари обернулась к Нироссу. Тот заметно вздрогнул, но ответил ровным голосом:       — Да, Владычица Ашрайи, это письмо получил из Квинны торговец-изменник. Впрочем, как я сказал, ему сумели напомнить о верности, и он сам передал послание нашему государю. Поскольку я приближен ко двору Эввеля, именно мне поручили известить тебя. К тому же, купцам проще явиться в столицу…       — Отныне это запрещено, — прервала Киннари, хотя смелость речей Ниросса позабавила ее, а не разгневала. — Теперь ты можешь, как и прочие, торговать только в крепости Саиф, что на нашей границе. Когда будешь уезжать, верни свиток-пропуск моим стражницам. Однако за твои вести ты получишь щедрую награду.       Царица сделала знак Уммази. Та с поклоном удалилась и вскоре вернулась, ведя с собой служанку, которая несла маленький, в две ладони величиной, деревянный ларец. Служанка подняла крышку: в ларце сверкало золото.       — Возьми это, купец, — продолжила Киннари, — и не говори, что царица Ашрайи не умеет быть благодарной и не чтит союзы. Только скажи мне еще вот что: не знаешь ли ты, кто намеревается убить меня и кто мог послать ко мне убийц?       — Не знаю, бессмертная владычица, — поклонился Ниросс. — Ничего подобного в наших краях не слышали. Благодарю тебя за щедрую награду и повинуюсь твоей воле.       Киннари кивнула в ответ на поклон и сделала стражницам знак увести купца. Сама же тем временем оглядела советниц: Уммази и Фанма выглядели озадаченными, Кираан — разгневанной, Адор же, как всегда, казалась бесстрастной.       — Как такое может быть? — Киннари потрясла свитком, который забрала у Адор. — Я не сомневаюсь ни в этом послании, ни в словах купца. Но почему вещие жрицы ничего не видят? Каждый день я слышу от них одно и то же: все спокойно, никаких угроз Ашрайе нет. Или их могущество ослабело, или Богиня отвернулась от нас, или же, — она скрежетнула зубами, — измена проникла даже в храм?       Советницы промолчали: о храмовых делах они не знали ничего. Адор подняла узкую бледную ладонь.       — На любое чародейство найдется ответное, царица, — сказала она. — Должно быть, король Альгам и его союзники прибегли к волшебной защите, чтобы вещие не видели, чем они заняты на самом деле. Никто не ведает, как давно это случилось и что они успели сделать за минувшее время. И если так, у нас его мало, царица.       — Время готовиться к войне, о Лучезарная! — высказалась Кираан, сверкая глазами. — Жаль, что этот мужчина рассказал так мало. Если бы мы знали, откуда нападут враги, было бы намного легче.       — Самое очевидное решение — Зинвор, о Бессмертная, — заметила Фанма. — Оттуда было бы проще и ближе.       — Ты верно сказала: самое очевидное, — прервала Киннари. — Нам не угадать замыслы врагов. Они могут ожидать, что мы именно так рассудим, и задумают хитрость, лишь бы сбить нас с толку. А могут в самом деле готовить нападение со стороны Зинвора. Поэтому надлежит укрепить все границы и нести тщательный дозор. Пусть каждая наша приграничная крепость будет готова к нападению.       — В крепостях достаточно воительниц, о Солнце Ашрайи, чтобы поддерживать порядок, — сказала Кираан. — Но не более того. Случись нападение на любую из них, сама Немертвая не скажет, чем оно закончится. Перебрасывать же войско пока рано… Впрочем, это решать тебе, о Бессмертная, и госпоже Нурен. Часть войска следует оставить для защиты столицы и окрестных поселений. Мне думается, стоит созвать ополчение, чтобы укрепить границы. Если объявить сегодня же, то завтра они уже смогут отправиться по местам.       Киннари кивнула, одобрительно улыбаясь.       — Да, так и сделаем, — сказала она. — Кираан, прикажи объявить по всему городу о сборе ополчения. Завтра к полудню из каждого дома должно взять по одной женщине до пятидесяти лет, со своим оружием и полным снаряжением, кроме тех, кто в тягости или кормит дочь. Если кто ослушается, должно умертвить всех обитателей дома, вплоть до рабов. Через час после полудня ополчение должно отправиться к каждой из приграничных крепостей: Саифу на севере, Месаму на западе, Мафари на юго-западе и Хиду на юге.

***

      Весь остаток дня и следующий день Киннари трудилась, как никогда прежде. Впрочем, такого и не случалось никогда прежде — никто из гнусных нечестивцев-соседей не решался открыто напасть на Ашрайю. Царица подписывала свиток за свитком, ставила на буро-красном воске тяжелую печать с изображением Немертвой. В каждую крепость надлежало отправить письмо, да к тому же разослать приказы оружейницам и надсмотрщицам за ашрайскими житницами. Вновь и вновь приходили неутомимые помощницы Кираан с готовыми списками ополчения. Хвала Богине, ослушниц на сей раз не было: все женщины единодушно откликнулись на призыв своей царицы.       По словам Кираан, находились даже молодые матери и непраздные на ранних сроках, которые умоляли взять их в войско. Им отказывали, зато Киннари могла быть уверена: если случится невероятное и враги подступят к столице, ее защитницы будут стоять твердо.       Из ближайших поселений прибыли десятки телег с зерном, мукой, сушеными плодами, рыбой, зеленью и копченым мясом. Зуровари, казалось, обмелела, наполнив не одну сотню бочек и мехов. Ночь в столице выдалась шумной: с каждого двора доносились голоса, ругань, удары молота, визг точила, скрип начищаемой брони и прочая суета, которая всегда сопровождает военные сборы. На каждую сотню призванных полагалась одна целительница, которой приходилось, помимо оружия и прочего, собирать еще и лекарства.       Эту ночь Киннари спала крепко, все ее тревоги ушли, словно Богиня в утешение даровала ей отдых перед грядущими днями войны. Наутро она едва прикоснулась к трапезе и до самого полудня пробыла с советницами, вновь погруженная в приказы, письма, советы и предположения. В полдень же она, в длинном алом плаще, со свитой служанок, вышла на крыльцо, чтобы самой проводить сотню лучших воительниц, которым надлежало возглавить ополчение.       Реяли на ветру знамена с бело-алым ликом Немертвой. Сверкали доспехи воительниц, сияли радостью и жаждой победы молодые и зрелые лица, равно прекрасные в этот миг. Киннари подняла руку в знаке приветствия, затем простерла вперед обе, ниспосылая на лучших и храбрейших дочерей Немертвой свое благословение. Женщины воздели копья, громыхнули ими о щиты, и земля вместе с небом задрожали от громогласного боевого клича.       — Слава царице Киннари, Лучезарной Владычице! Смерть врагам Ашрайи!       — Смерть врагам Ашрайи! — повторила Киннари и подала знак начальнице сотни.       Киннари смотрела с дворцовых ступеней, как женщины ряд за рядом проходят мимо, любовалась их статью и блестящей броней, упивалась эхом их чеканной поступи по звонким улицам. Не меньше слух ее тешили торжествующие крики толпы вдалеке: «Слава Немертвой! Слава царице! Слава отважным дочерям Богини! Да сгинут враги Ашрайи!»       На миг Киннари подумала, что ей самой стоило бы проводить ополчение в путь до самых ворот. «Нет», — сказала она себе, чуть тряхнув головой, — «я слишком устала за минувшие дни». Размышляя так, она неспешно вернулась под прохладный покров дворца.       Лишь только Киннари очутилась в своих покоях, переоделась и отослала служанок, она стремглав бросилась к зеркалу. Увиденное заставило ее позабыть обо всех тяготах военных забот, пряный дым недавнего торжества развеялся, и вновь вспыхнул внутри лютый гнев. Несмотря на все ухищрения с красками и прическами, шрам был заметен, особенно сейчас, на усталом лице.       Зеркало едва не стало жертвой ярости Киннари. С тяжким стоном она уронила сжатые руки, глаза жгло подступающими слезами. Правда жестока, глупо отворачиваться. Если грудь еще можно прикрыть платьем, то лицо, увы, не спрячешь ничем.       Будь он проклят!       — Не трать свой гнев понапрасну, царица, — зашелестел позади серебряный голос.       Киннари резко обернулась — запоздало она поняла, что произнесла последние слова вслух.       — Понапрасну? А что ты прикажешь мне делать, чародейка? — выплюнула она, едва сдерживаясь, чтобы не завопить во все горло. — Ты ничем не можешь помочь мне, никто не может! По городу вовсю бродят слухи: царица ранена, царица не безупречна — значит, Богиня отвернулась от нее! А тут еще и угроза войны!       Киннари перевела дух, ожидая ответа, но Адор молчала. Тогда царица продолжила уже спокойнее:       — Я не желаю больше слушать твои отговорки. Я повелеваю тебе совершить ритуал.       — Ты знаешь, царица, — поклонилась Адор, — что ритуал нельзя совершать чаще, чем раз в полгода, иначе…       — Я сказала, любой ценой! — Киннари топнула ногой. — Я не могу быть посмешищем для моего народа! Мне все равно, чего это будет стоить, но ты должна это сделать!       — Хорошо, царица. — Казалось, Адор слегка улыбается, в глубине ее темных глаз зажегся зловещий огонек. — Я совершу. Но знай: это потребует крови.       Киннари рассмеялась — точно стеклянная чаша разбилась на мраморном полу.       — Всего-то? — изумилась она. — Крови? Будто у нас мало рабов, которых не жаль…       — Нет, царица. — Теперь Адор улыбалась открыто, словно скалился в предвкушении добычи зегх, степной хищник. — Не такой крови, не рабской. Жертвой за твою красоту должен стать свободный человек — то есть женщина.       На один лишь миг Киннари опешила — а потом улыбнулась, подражая, будто отражение в зеркале, улыбке Адор.       — Если так, — медленно сказала она, — жертва будет принесена. Для моей подданной не может быть большей чести, чем умереть ради того, чтобы ее царица вновь обрела красоту. Что до тебя, то вряд ли это отяготит твою совесть.       — Ничуть, — кивнула Адор. — Я — проводник дарованной мне мощи, и все в Дейне, живое, неживое, разумное или нет, — мои орудия. Я скажу тебе иное, царица: ты не боишься возмущений? Недовольные в самом деле есть, как бы громко тебя ни славили на улицах. И этих недовольных больше, чем тебе кажется. Словам немногое нужно, чтобы обратиться в дела.       — Ты права. — Киннари глубоко вздохнула. — Придется сделать все тихо. Хвала Богине, во дворце есть те, кому я могу доверять. Что касается жертвы, — она вновь улыбнулась во весь рот, — то я знаю, кто это будет.       Адор, как всегда, поняла сразу.       — Девушка, что дерзнула разгневать тебя? — сказала она, тоже улыбаясь. — Дочь ослушницы, по имени Орима.       — Да, — выдохнула Киннари, кровь в жилах помчалась быстрее. — Вот уж кого есть за что убивать: мало того, что дочь ослушницы, да еще и позволила сбежать этому язычнику-северянину. Правда, ее трудно назвать красавицей…       — Это неважно, царица, — заметила Адор. — Жертва для ритуала не обязательно должна быть красива, лишь бы была молода. А этой Ориме, насколько помню, семнадцать лет. Она отлично подойдет. Только бы тебе самой достало смелости — ритуал не из приятных…       — Как ты только что сказала, это неважно, — ответила Киннари. — Выбери место и время, скажи, что нужно, и девчонку доставят в срок.       — Лучше ночью, за городом, — там, где мы каждые полгода совершаем обычный ритуал омоложения. Я подниму чародейский щит, чтобы отрезать все звуки. Скорее всего, ритуал получится… шумным — не каждый человек способен терпеть боль молча.       Киннари скрежетнула зубами, невольно вспомнив северного наемника-убийцу. Ничего, сказала она себе, скоро гнусный нечестивец будет посрамлен, как и его подлая спасительница. Что за ритуал собралась проводить Адор и что будет делать с жертвой, она не знала, но заранее желала, чтобы это было особенно мучительно. Проклятая Орима заслужила подобную участь.       — Позови ко мне стражниц, которые стоят снаружи, — велела Киннари. — Им я могу всецело доверять, они не выдадут.       Когда стражницы явились, Киннари приказала им тайно схватить девушку по имени Орима, целительницу, живущую близ улицы Благовоний — наверняка она уже покинула дом своей бывшей наставницы, — и так же тайно заключить в одну из подземных темниц. Обе стражницы вполне оправдали себя: без единого вопроса поклонились и обещали исполнить все в точности, как повелела Солнце Ашрайи. Не мешкая, они удалились, а царица осталась ждать.       Этот час ожидания показался ей более тяжким, чем вчерашние и сегодняшние труды военных сборов. Киннари заставила себя пообедать, но пища не доставила ей привычного удовольствия. Служанки ничего не заметили — или же сделали вид, что не заметили. После трапезы Киннари вернулась в свои покои и села у окна, глядя на раскинувшийся внизу город Богини, серую границу стены и желтую равнину, прорезанную извилистой Зуровари. Именно туда им с Адор надлежит отправиться нынешней ночью.       Когда снаружи зазвенели долгожданные шаги стражниц, они показались Киннари раскатами грома. Она обернулась к вошедшим, не трудясь придавать себе сдержанно-величавое выражение.       — Вы все сделали? — спросила она.       Стражницы поклонились, словно скрывали досаду.       — Да простит нас Лучезарная, — ответила одна из них, Эреш. — Мы опоздали: Орима, дочь Киррин, ушла сегодня с ополчением. Сейчас она уже в пути, и мы не знаем, куда.       Медленно Киннари встала, и обе невольно попятились. Одно лишь мгновение царица была готова обрушить на них свой гнев, но сумела сдержаться. Покарать недолго, зато отыскать потом столь же преданных служанок — нелегко. Сказать по правде, в чем вина этих женщин? Зато сама она воистину слепа — как же не заметила имени Оримы в списках ополчения? Пускаться в погоню уже поздно, да и вызовет подозрения. Значит, остается одно.       — Возвращайтесь в город, — приказала Киннари. — Схватите любую молодую женщину, лучше одинокую, без матери и сестер. Если есть рабы, убейте, а ее так же тайно доставьте во дворец. И будьте готовы сегодня ночью сопровождать меня на лодке за город.       Эреш и вторая стражница, Шеанма, тотчас ушли, отдав поклоны. Следующий час ожидания царицы был не напрасен, а терпение вознаграждено. Вернувшиеся стражницы доложили, что доставили в подземелье женщину двадцати лет, за что получили щедрую награду, а сами в который раз поклялись молчать обо всем.

***

      Зуровари тихо плескала, на черной воде резвились лунные блики. Таким же черным казалось в темноте крашеное полотно, которым была крыта лодка. Самый зоркий глаз не заметит тех, кто поплывет в ней, как бы ярко ни светили любопытные звезды и луна.       Киннари и Адор, обе с головой закутанные в темные плащи, тихо миновали сад, вышли калиткой и спустились к реке одними из малых ворот в кирпичной стене. Там их молча встретила Эреш — тоже в плаще поверх доспехов, чтобы не блестели, — и с поклоном проводила к лодке. Светильников никто с собой не взял, но Киннари разглядела низкие скамьи и сидящую на одной из них Шеанму. У ног ее лежал длинный узел.       Царица уселась на жесткую, крытую простой холстиной скамью, не трудясь расправлять одежду. Стражницы взялись за весла, их широкие лопасти едва слышно плескали по воде. Адор в свете луны казалась ожившим мертвецом, ее бледная кожа и серебряные волосы слегка поблескивали из-под плаща. Киннари отвела взор и поглядела на узел, что лежал на дне лодки.       Молодая женщина, будущая жертва, тоже показалась ей мертвой: лицо застыло, слегка сведенное судорогой, — видно, ее опоили или укололи ядом, чтобы не шумела. Несмотря на это, ей заткнули рот и опутали веревками, точно веретено — пряжей. Киннари заметила, что веревки не стягивают грудь женщины, но пока не придала этому значения.       Лодка двигалась медленно — грести приходилось против течения. Ветер шуршал тростником тинш на берегах, жалобно подавала голос ночная птица, плескали порой рыбы, словно знали, что им нечего бояться гибельных сетей. Лишь эти звуки нарушали глухое безмолвие ночи и убеждали царицу, что время не замерло, а движется по-прежнему.       — Сюда, — указала стражницам Адор.       Шеанма и Эреш усерднее заработали веслами, так, что Киннари чуяла едкий запах их пота. Нос лодки глухо ткнулся в пологий берег. Под грубый шорох песка Адор выбралась первой и подала руку Киннари. Пока она разминала затекшие ноги, стражницы вытащили лодку на землю, затем вернулись за жертвой, по-прежнему бесчувственной. Адор вытянула руку в сторону ровных плоских камней, сложенных так, что они образовывали подобие низкого стола длиной в четыре локтя и шириной в три. К этому столу стражницы понесли жертву.       — Ты не будешь разжигать огонь? — тихо спросила Киннари, вспомнив обычные ритуалы.       — В этом нет нужды, царица, — ответила Адор и подняла голову к ясному небу. — Света нам довольно, а огонь — слишком живое вещество для того, что надлежит сделать.       Она обошла стол и на каждой его стороне бросила на землю по щепотке легкого, как пыль, серебристого порошка. Киннари смотрела, как невесомые пылинки словно тянутся одна к другой, образовывая почти незаметный круг. Эреш и Шеанма при этом заметно вздрогнули и шагнули назад, как будто желали убежать прочь.       — Стойте, — приказала Адор, и обе замерли. — Надо было уходить раньше, теперь вы не выйдете, пока я не сниму чары. Впрочем, вы пригодитесь — когда придется держать ее. — Она кивнула на жертву.       — Держать? — спросила Киннари, подходя ближе. — Она должна быть в сознании с самого начала?       — Непременно, — был ответ. — Она отравлена ядом, сейчас ее кровь бежит по жилам медленнее. Любая рана — это боль и кровь. Одна боль поглощает другую. А ты, царица, пока спусти платье с плеч, так, чтобы грудь была открыта. И подбери волосы, чтобы они не лезли в лицо.       Молча Киннари повиновалась. Ослепительно белое тело — с предательским следом от раны — ярко сверкнуло в свете луны. Волосы царица связала на затылке лентой. Адор тем временем доставала из кожаного мешка свои орудия: непрозрачную склянку, несколько мешочков и длинный узкий нож из серебряного сплава.       — Молчите, — велела она стражницам. — Когда понадобитесь, я махну вам.       Они поклонились, при этом Эреш вытерла с лица пот, а Шеанма шумно сглотнула. Адор подошла к столу, сняла повязку со рта жертвы и капнула из склянки ей на губы. Женщина тотчас зашевелилась, насколько позволяли путы, у нее вырвался тихий стон. Она распахнула глаза — и не сдержала испуганного крика.       — Где я? Что со мной? — Она глянула на перетянутое веревками тело и отчаянно завозилась, словно надеялась освободиться.       Прежде чем ответила Адор, Киннари шагнула ближе к столу.       — Радуйся, дочь Немертвой, — сказала она. — Тебе оказана великая честь — помочь твоей царице сберечь красоту. Скоро ты уйдешь к Богине, и я верю, что она щедро вознаградит тебя за этот подвиг.       — К Богине? — Женщина помертвела, губы ее задрожали, взгляд побелевших глаз замер на ноже в руке Адор. — За что, о Лучезарная? Клянусь жизнью моей, я не совершила ничего дурного! Меня зовут Уман, мне двадцать лет, и я два месяца как непраздна. Молю тебя, о Солнце Ашрайи, пощади меня и мою дочь!       — Непраздна? — сказала Адор, склоняясь над нею. — Тем лучше, царица. Две жизни сильнее одной.       Она знаком подозвала Эреш и взяла у нее кинжал, которым разрезала одежду Уман, обнажив грудь. Женщина продолжала кричать и извиваться, моля о пощаде. Адор же раскрыла один из мешочков и опустила туда палец. Этим пальцем, окрашенным в темный цвет, она провела вокруг лица жертвы и спустилась по шее к груди до самых сосков, словно портниха, кроящая ткань. Уман завопила еще сильнее, когда на смену пальцу пришел серебряный нож.       Адор кивнула стражницам. На дрожащих ногах они приблизились: Шеанма взяла жертву за волосы, удерживая голову, Эреш навалилась ей на ноги, от которых разило свежей мочой. Киннари же не двигалась с места и завороженно смотрела, как Адор делает надрез вдоль лица через шею к груди жертвы. Закончив, чародейка взялась за другой мешочек, в воздух взлетела алая пыль — словно кровь брызнула. Крови же пока натекло немного, хотя жертва продолжала биться, но уже не кричала, а надрывно хрипела с пеной на губах.       Ногтями Адор подцепила край надреза и потянула на себя, помогая ножом. Киннари заметила, как изменилась в лице Шеанма, держащая жертву за волосы, — словно ее сейчас вырвет. Самой ей тоже сделалось жутко, хотя зрелище было не таким уж жестоким — не сравнить с казнями на площади. Страшило иное: незримое присутствие, могущественное и пугающее.       Киннари видела, что льющаяся на стол кровь исчезает на глазах — словно ее слизывает кто-то невидимый. Адор тем временем содрала кожу с лица жертвы, осторожно прорезав глазницы, нос же и губы она постаралась оставить нетронутыми. Выпученные глаза в трепещущей алой маске мышц побелели, закатились, и Адор, отложив на миг нож, капнула еще из склянки в обнажившиеся оскаленные зубы. Жертва вновь обрела голос, крики звенели так, что, казалось, облетали всю Ашрайю. Киннари вовремя вспомнила о чародейском круге Адор и успокоилась.       С шеей и грудью жертвы Адор пришлось потрудиться: она стиснула губы, взор застыл, на бледном лице поблескивал пот. Бело-алый, как знамя Немертвой, лоскут кожи становился все больше, Адор бережно держала его на свободной руке, точно служанка — новое платье. Время, казалось, застыло, и Киннари чудилось, что эта ночь и этот обряд будут длиться вечность.       — Ложись рядом с нею, царица! — отрывисто приказала Адор, срезая нижний край кожи на груди.       И вновь Киннари повиновалась, хотя ей едва хватило места. Она не шевельнулась, когда теплая, еще трепещущая кожа накрыла ей лицо, шею и грудь. Сквозь прорези глазниц она смотрела в ясное небо, но вместо звезд видела мерцание чародейского порошка. Слабеющие хриплые вопли жертвы, которая явно умирала, заглушил негромкий серебряный голос Адор, нараспев произносящей заклинания. Киннари не понимала языка, зато всем телом ощущала чью-то мощь, пронизывающую ее. Лицо и грудь жгло, запах освежеванной плоти и горячей крови делался сильнее, она едва не теряла сознания — и знала, что не потеряет, совсем как жертва рядом.       Холодный камень леденил тело, неведомая мощь прожигала насквозь, и Киннари словно замерла в туманном безвременьи. Серебристый голос слился с серебряным мерцанием, звезды в небе прыгали в неистовой пляске, весь мир не то застыл, не то помчался вперед быстрее ветра, что гонит песчаную бурю. В голове сделалось пусто, звуки померкли, а влажная, липкая кожа по-прежнему жгла лицо.       — Вставай, царица.       С лица Киннари сорвали уже остывший лоскут кожи. Одновременно Адор протянула ей руку, помогая подняться. Лишь сейчас Киннари поняла, как продрогла, пока лежала на камне, все кости ее болели и ныли, точно у старухи. Она выпрямилась и замерла, неловко воздев руки — не то желая дотронуться до лица, не то страшась оглядеться по сторонам.       — Вот, царица. — Адор протянула ей глиняную чашу с водой, куда бросила щепоть очередного своего порошка. — Умойся.       Вода мерцала странными темными огоньками. Киннари погрузила дрожащие пальцы в чашу, зачерпнула пригоршню. Невесомые капельки скатились с лица, словно их унес теплый ветер. Она принялась тереть лицо — казалось, кровь и срезанное мясо жертвы присохли к нему. Но Адор качнула головой.       — Не надо, просто умойся.       Чародейская вода впиталась в спущенное с плеч платье. Закончив умываться, Киннари опустила взгляд — и едва не вскрикнула: на груди не осталось и следа от раны. Невольно она вскинула руку к щеке.       — И здесь тоже нет? — спросила она хриплым шепотом.       — Нет, царица. — Адор улыбалась, точно юная девушка. — Когда вернешься во дворец, зеркало не солжет тебе. Ты вновь прекрасна и безупречна, как и подобает властительнице Ашрайи.       — Адор… — В порыве чувств Киннари будто растеряла все слова. — Я знаю, ты не желаешь никакой награды…       — Моя награда — служить тебе, царица. — Чародейка низко поклонилась. — Ты устала, как и все мы. — Она оглянулась на стражниц. — Пора возвращаться.       — А как же…       Киннари оглянулась на то, что осталось от жертвы. Та была мертва и лежала, изогнувшись так, что касалась камня только затылком и пятками. Ободранное лицо и грудь походили на темные провалы в неведомое царство — царство тех, кого призвала сюда Адор. Вытаращенные белые глаза и зубы сверкали в свете луны, и Киннари почудилось, что жертва смеется.       — Не тревожься. — Адор взяла ее под локоть — на руках ее не было ни капли крови — и повела к реке, спокойно переступив границу чародейского круга. — Те, кто помог тебе, еще не насытились. Они напились крови, теперь они хотят мяса. Да, они здесь, хотя ты их не видишь. Сейчас мы уйдем, и тогда они не оставят к утру ни единой косточки.       Онемевшие Шеанма и Эреш с трудом повиновались знаку и зашагали к лодке, спотыкаясь. Адор на миг выпустила руку Киннари и бросила в лицо каждой стражнице по щепотке серебряного порошка. Обе заморгали, переглянулись и молча занялись лодкой и веслами. Под скрип уключин, шуршание песка и плеск воды Адор пояснила:       — Они забудут то, что произошло здесь, им ни к чему помнить это. Довольно им знать, что сегодня ночью они не смыкали глаз, исполняя свой долг перед царицей.       — Да, — кивнула Киннари и забралась в лодку.       Теперь скамья не показалась ей жесткой и неудобной. Едва они отплыли, царица поневоле оглянулась на жертвенный камень. Тела на нем уже было не разглядеть, его окутал странный темный туман, который шевелился и копошился. Киннари даже почудилось жадное хлюпанье и чавканье, но она тотчас уверила себя, что это скрипит лодка или волны бьются в борта. Эреш и Шеанма молча гребли, впереди черной громадой высились стены столицы. Киннари глянула в бегущую мимо темную воду — и на миг увидела в ней свое отражение, осиянное звездным венцом.       Адор была права: отныне царица Ашрайи вновь безупречно прекрасна. Гладкие щеки сияли почти как луна, и быстрая рябь реки не развеивала чудесного отражения. Киннари заставила себя отвернуться, чувствуя, как губы расходятся в торжествующей улыбке.       Она вновь победила. Хвала Богине и таинственным силам Адор, она победила. Все усилия наемника-убийцы оказались тщетны.       Киннари выпрямилась, оперлась локтем на борт лодки. Встречный ветер трепал ее волосы, освобожденные от ленты, — больше ей нет нужды в ухищрениях со сложными прическами. Нет нужды стыдиться своего лица, которое вскоре станет ликом ужаса и смерти для нечестивцев, что дерзнули сговориться против нее.       Воистину, это знак: Богиня даровала ей столь высокий жребий — значит, дарует и силы исполнить свое предназначение. Скоро начнется война с язычниками-мужчинами, которая не может закончиться поражением. Нет, эта война станет началом того, о чем они с Лагишей говорили в святилище: началом великого торжества. Не только ее собственного, но и всех женщин Дейны, и самой Немертвой Богини Чейин.