Дочь Немертвой Богини

      — И все-таки мой государь умоляет тебя подумать, о властитель Зинвора.       Полулежащий на низком ложе-престоле Эрден в который раз нахмурился. Взор его упал на одного из старших советников, Имуриба, и тот ответил:       — Думать попусту, о посланец Квинны, — как топтаться на месте, будто увязшая в прибрежной грязи лошадь. Мудрый не сворачивает с пути, пройденного наполовину. Если начата война, ее должно вести до победы. А победа наша близка, тебе это известно, как и всем нам. Царица Ашрайи уже потерпела одно поражение. За ним вскоре последуют другие.       Фиват учтиво поклонился, хотя мысленно вздохнул: за все дни своего посольства он наслушался подобных речей.       — Однако если мудрый осознает, что избрал неверный путь, для него не будет позором остановиться. Когда государь мой Альгам вел переговоры с союзниками, не было речи о полном разорении Ашрайи.       Возражения тотчас посыпались со всех сторон. Фиват их не слушал — ничего нового, как всегда. «Увы, государь, ты плохо знаешь своих союзников и родичей. Пускай ты не желаешь больше воевать — зато они желают. Победа распалила их, и они жаждут новых».       Стоило ожидать этого с самого начала. Король Альгам не собирался завоевывать Ашрайю — лишь проучить тщеславную Киннари. Однако Киннари удивила: не струсила, не запросила мира, и лишь Единый ведает, что она может замышлять теперь. От верных людей Фиват знал, что, когда военачальник Олвиан перед боем предложил ашрайкам мир в обмен на голову царицы, его слова встретили смехом. Если же прямо предложить Киннари мир, она сочтет это трусостью.       «Мы все будто очутились в пещере под завалом», — думал порой с горечью Фиват. Не мог он сказать Эрдену и его советникам и о письме Фез-Эллека, леиррского короля. Альгам получил ответ, пускай запоздалый, зато вполне ожидаемый: союзники Ашрайи оказались верны ей, хотя не стали помогать открыто. Да, Леирр — невелика птица, но все страны срединной и южной Дейны связаны общей торговлей, а значит, безопасными путями — и особенно пошлинами. Верные себе родственнички-казначеи, Сеганд с Эльемером, до хрипоты убеждали Альгама позабыть о гордости и пойти на мирные переговоры. Фиват же впервые в жизни не знал, что посоветовать.       Поэтому он решил взглянуть своими глазами, услышать своими ушами. Поэтому он убедил Альгама отправить его послом в Морн. И вот, он здесь — чтобы повторять вновь и вновь одно и то же и видеть, что усилия его напрасны.       — Благородный государь и благородные мужи много говорят о мудрости, — произнес он, когда советники примолкли. — Но что есть мудрость? Сильный справится с бедой, мудрый ее не допустит. Не допустить нам не удалось, и в том не наша вина. Можно промчаться грозной волной от Мафари до Месама и Саифа, сровнять столицу Ашрайи с землей и оставить позади мертвую пустошь. Это путь сильного и храброго. Мудрый сделает иначе: без крови склонит сердца врагов к себе. Заставит их самих пожелать мира…       — Пока жива Киннари, это невозможно, — сурово перебил сам Эрден.       — Да, властитель Зинвора, — коротко поклонился Фиват, — пока жива Киннари. Но неужели вам неведомо, что мы — не единственные ее враги? Не все ашрайки слепо чтут свою царицу. Есть среди них те самые мудрые, которые понимают, куда ведет их такая правительница…       Низкая сводчатая палата, изукрашенная яркой росписью, вновь вспыхнула яростными голосами: «Неправда!», «Невозможно!», «Они все одинаковы!», «Это твои домыслы, посол!» Фиват терпеливо дождался, пока буря утихнет, и ответил:       — Это не домыслы, благородные мужи Зинвора, это правда. Мне сообщили об этом верные люди — из числа купцов, что ведут торговлю с Ашрайей в Месаме, Саифе и Хиде. В Ашрайе хватает недовольных, просто они молчат до поры до времени. Быть может, в их глазах пора настала. Они увидят поражение, узнают, что к нам подошло подкрепление, и это заставит их действовать, дабы сберечь страну…       На сей раз советники переговаривались спокойнее и не сверкали на Фивата гневными глазами. Эрден тоже казался задумчивым — теребил спадающий на плечо длинный конец парчового юруза и накручивал на палец бородку. Фиват молчал, понимая, что слов его все равно мало. Увы, заслать надежных лазутчиков в сердце Ашрайи невозможно. Не посылать же на такое дело женщин?       «Пока жива Киннари…»       Вновь эти слова уязвили его в самое сердце. Ведь все могло выйти иначе — если бы только наемник-северянин преуспел тогда! Однако Киннари уцелела, о нем же ходили самые невероятные слухи. Фиват не верил слухам, предпочитая доводы разума. Они говорили, что наемник не мог уйти живым.       Думы Фивата, как и беседу королевских советников, прервал топот шагов снаружи. Эрден приподнялся на локте, прочие встрепенулись. В палату вошел, склонившись до земли, один из младших советников, не приглашенных сегодня к королю.       — О благородный властитель наш, милостивая длань Иль-Харифа! — произнес советник. — Только что прибыл гонец из Леирра, он привез послание от Фез-Эллека. Угодно ли будет…       — Веди сюда гонца, — приказал Эрден и уточнил: — Это именно гонец, а не посол?       — Гонец, о владыка, — поклонился молодой советник. — Он сказал, что ему велено передать тебе послание и непременно дождаться ответа, говорить же не дозволено.       Эрден кивнул, советники чуть слышно загудели, закивали увенчанными цветным шелком головами. Фиват же потянулся за платком и украдкой вытер взмокшие ладони.       Что могло понадобиться от Зинвора леиррскому королю?       О недавних посланцах Фез-Эллека к Киннари Фиват знал — его известили люди Олвиана. Зачем они ездили к ней, можно было лишь гадать. Однако зинворские лазутчики в Леирре не сообщали ничего о возможных военных сборах или снаряжении обоза в Ашрайю. Леиррцам сейчас не до помощи другим — им самим бы кто помог. Мысли закрутились быстрее: а что, если Фез-Эллек надеется, как говорят в Квинне, пробежать между медведем и волком? Они живут ашрайским хлебом, стало быть, ашрайские беды коснутся их тоже. Уже коснулись: странное происшествие с двумя купцами в Мафари изрядно напугало прочих и разрушило торговлю. Быть может, Леирр ищет другие торговые пути — и другие союзы?       Пока Фиват размышлял, явился гонец — в богатом вышитом одеянии, слегка помятом: видно, вез с собой, чтобы не предстать пред очи зинворского короля в дорожной пыли. Оружия при нем не было, да и не походил он на воина. После двух низких поклонов и дозволения говорить он приблизился к ложу-престолу.       — Государь Леирра приветствует государя Зинвора, во имя Иль-Харифа и щедрой кормилицы Зуровари, — произнес гонец: насколько знал Фиват, подобное приветствие не могло нести угроз, явных или тайных. — Он шлет благородному государю свое послание.       Эрден чуть повел рукой. Почтенный советник Имуриб, несмотря на полноту, поднялся с мягкого сидения и взял у гонца послание, написанное на свитке тинш. Гонцу же велели выйти и дождаться королевского ответа.       Имуриб развернул было свиток, чтобы прочесть вслух, но Эрден остановил его.       — Постой, — сказал он и протянул руку. — Сперва я прочту сам.       Пока он читал, Фиват не сводил глаз с его лица. Скомканный платок в руках пропитался потом и кровью из разодранных пальцев. Невольно вспомнилось, как топал ногами и бранился Альгам, когда получил то письмо из Леирра. Эрден же не казался разгневанным — скорее, задумчивым. Зато советники, как мельком заметил Фиват, тревожились не слабее его самого, хотя пытались это скрыть.       Эрден медленно поднял голову и отдал письмо Имурибу, который по-прежнему стоял близ ложа-престола. Вскоре шелковые юрузы советников дружно склонились над свитком, чуть слышно зашуршал шепот. Как ни старался Фиват, он сумел различить лишь: «их союз», «не только пошлины», «делать теперь». Шепотки еще не смолкли, когда он ощутил на себе пристальный взгляд — это был Эрден.       — Ты говорил недавно о врагах, которых надлежит сделать союзниками, Фиват, посол Альгама, моего родича, — произнес король Зинвора. — Что ты скажешь о союзниках, которых делают врагами? Фез-Эллек пишет о своих посланцах к Киннари. С ними обошлись… неучтиво.       «Неужели Фез-Эллеку тоже доставили уродливые вонючие трупы послов?» — подумал Фиват — с ответом он помедлил, да его и не ждали. — «Нет, случись так, письма было бы мало». Отбросив прочь пустые надежды и страхи, он приготовился слушать советников. Первым заговорил Имуриб, как старший.       — Тебе должно быть известно, посол, что Леирр давно не торгует с нами, и его нельзя назвать нашим другом. Теперь король Леирра пишет о посланцах, которых готов прислать к нам, чтобы договориться о торговле.       Фиват молча поклонился, показывая, что готов слушать дальше. Мысли же бурлили, точно вода в позабытом на огне котле. Значит, Леирр ищет торгового союза с Зинвором, давним врагом Ашрайи, — но как же быть с собственным их союзом с Ашрайей? Что за «неучтивость» рассорила Фез-Эллека с Киннари? Должно быть, царица не простила Леирру того, что они не поддержали ее в войне, и высказала это послам. Что ж, невесело усмехнулся Фиват, им повезло, если они вернулись на родину живыми и, хм, здоровыми.       — Киннари дала леиррским посланцам понять, что намерена изменить условия торговли, — сказал Диррах, шурин Эрдена и, как давно понял Фиват, явный соперник Имуриба. — Быть может, не только. Эта женщина, — он скривился, — не из тех, кто простит нерешительность. Она сумеет отыграться на вероломных союзниках сполна, быть может, не только высокими пошлинами.       «Если у нее будет возможность…» — тренькнул тихий довольный голосок в голове Фивата. А сам он ответил, опережая собственные думы:       — А что будет, государь, если о письме Фез-Эллека к тебе узнают в Ашрайе? Возможно, уже знают. Леиррцы могли нарочно пустить слухи, чтобы заставить Киннари призадуматься. И, — Фиват умолк на миг, — заставить призадуматься ее подданных. Особенно воительниц, которые гибнут из-за глупости своей царицы.       — Допустим, ты прав, Фиват, и некоторые ашрайки задумаются, — произнес Эрден — сейчас он словно шел по топкому болоту, прощупывая путь. — Но Киннари — никогда.       Кто-то из советников поклонился, кто-то воздел руки, призывая Иль-Харифа в свидетели. Имуриб и Диррах молча переглядывались, не скрывая неприязни, что выросла из давней борьбы за влияние при дворе. Зато сторонники каждого не жалели глоток.       — Киннари не в том положении, чтобы разбрасываться союзниками… И не в том, чтобы защищаться сразу от двух угроз…       — Не забывайте о ее коварстве. Она может для вида согласиться на мир, а потом отомстит — выждет и соберет новое войско…       — Если только ей дадут выждать и не уберут сами…       Фиват глядел на лицо Эрдена — и наконец решил, что подходящее время настало.       — Недовольством, государь, — сказал он, — надлежит мудро воспользоваться.       Споры поутихли. Эрден оглядел всех и задержал взор на Фивате.       — Я догадываюсь, о чем ты поведешь речь, — сказал король. — Союзники Ашрайи бегут от нее прочь, наши же силы растут. Киннари вовеки не запросит мира, она скорее заставит всех своих подданных пасть за нее в бою. Но не все они пожелают пасть. — Он тонко улыбнулся. — Мой родич Альгам говорил, что от твоего взора и слуха не способно скрыться ничто. Если ты говоришь, что недовольные есть, значит, это правда. Меня больше тревожит, кто они и сколько их.       — Ты прав, государь, — поклонился Фиват. — К сожалению, мои люди сообщили немного — лишь то, что им удалось разузнать в Месаме и Саифе, где ашрайки не особо следят за языками и не заботятся о том, знают ли чужаки их наречие. Это может быть горстка недовольных, которым вечно все плохо, — такие люди есть повсюду. А может быть крепкий заговор, в самом деле способный изменить многое. Может случиться так, что война внешняя перерастет в междоусобицу, и это было бы для нас лучшим выходом.       «Но есть еще лучший — смерть Киннари сама собой прекратит войну», — мысленно закончил Фиват. Говорить это вслух он не стал, незачем давить слишком сильно. Одна мысль рождает другую. Плох тот лекарь, который понапрасну торопит роды.       Эрден же улыбнулся открыто. У Фивата потеплело на сердце: не иначе, понял.       — Зачем тратить воинов и серебро на войну, если враги могут сделать все сами? Ловко. Нам останется лишь поддержать нужную сторону в этой войне, если до нее дойдет. Заглядывать далеко в будущее нам не дано, его видят лишь прозорливые очи Иль-Харифа. Одно нам известно: мудрые не забывают тех, кто помог им победить.       — Ты ожидаешь найти у женщин мудрость, о владыка? — вздернул тонкие брови Диррах.       — Те, кто ненавидит Киннари, явно отыскали ее, — тотчас ответил Имуриб, будто позабыл свои недавние слова.       — Нам некуда спешить, — произнес Эрден. — Наше военное преимущество несомненно. Мы предложим ашрайкам — ашрайкам, а не Киннари, — мир и поглядим, что они ответят. Киннари желает воевать до последнего, значит, предложение мира заставит ее врагов действовать. Быть может, они сами убьют ее. Если же ничего не выйдет, мы продолжим войну и уничтожим их, ибо они сами этого пожелали.       — Будь благословен, государь, — ответил с поклоном Фиват, и слова его невольно подхватили почти все советники. Сам же он прибавил негромко: — Не всегда победа оружием — лучшая.       Сидящие на корточках писцы усердно заработали перьями. Пока Эрден с советниками составляли письма — к Альгаму, к Фез-Эллеку — Фиват молчал. Он не сомневался: лицо его не выдаст. Мысленно же он позволил себе чуточку порадоваться.       «Быть может, они сами убьют ее», — сказал только что Эрден. Осталось немногое: убрать это «быть может». Советов предстоит немало, и вскоре зинворцы убедятся, что есть одно лишь условие мира с Ашрайей — смерть Киннари. Мудрые и дальновидные поймут.       Фиват мысленно составлял собственное письмо к Олвиану: сегодня же оно будет отправлено с надежным человеком. В привычно краткие и ясные слова порой вклинивались посторонние думы — о прихотливых тропинках судьбы. А еще судьбу порой сравнивают с колесом, которое вольно катиться куда угодно. Приятно осознавать себя силой, способной управлять этим колесом.       Впрочем, сколь бы многое Фиват ни знал, всеведущ только Единый.

***

      По донесениям разведчиц, до ставки царицы оставалось не более суток пути. Кираан, дочь Нурен, вглядывалась в широкую полустепь-полупустошь, небрежно перебирая узорные поводья лошади. Спокойствие ее было показным: сердце в груди трепетало так, что отступали в бессилии голос разума и голос совести. А веселые степные ветра не могли остудить пылающее тело.       Кираан размышляла о войне, которая столь щедро одарила ее, лишив двух грозных соперниц во влиянии — матери и старшей сестры. Хотя сама она была советницей царицы, она не льстила себе и прекрасно понимала, кто на самом деле щит и копье Ашрайи — и кто впоследствии унаследует ей. Урав и Аберра, две другие ее сестры, что служили в Хиде и Саифе, были недостаточно умны и сильны для должности начальницы, хотя вряд ли менее честолюбивы. А прочие сестры давно у Богини: две умерли в детстве, Вишха погибла в приграничном бою пять лет тому назад.       Если умело проявить себя, у царицы не останется иного выбора на должность старшей военачальницы Ашрайи.       Из мерного гула глуховатых шагов, шороха травы, свиста хлыстов и далекого скрипа телег вырвался легкий перестук — кто-то нагонял Кираан. Она едва повернула голову и слегка изумилась: к ней подъехала Ароба, юная жрица Богини.       Эта девушка, обладательница вещего дара, должна была заменить в ставке царицы погибшую Риайю. Аробу и еще одну жрицу, Дайю, отправила с подкреплением госпожа Замтару, дочь Лагиши. Почему это сделала она, а не сама верховная жрица, Кираан не задумывалась — хотя мать ее наверняка задумалась бы.       — Разведчицы не вернулись? — спросила Ароба.       Светловолосая, с нежным певучим голосом, она отличалась почти нечеловеческой красотой, как все обитательницы храма Богини, — красотой столь безупречной, что это подчас пугало. Впрочем, Кираан считала себя выше страха, как низменного, так и благоговейного.       — Они выехали не так давно, — ответила она. — Вряд ли вражеские разъезды могут забраться так далеко.       — Отчего же нет? — улыбнулась Ароба краешками губ. — Я чувствую впереди пламя схватки… хотя это не пламя — лишь крошечный огонек. Когда твои разведчицы вернутся, они привезут нечто любопытное.       Кираан не ответила, лишь пожала плечами. Когда же Ароба развернула свою лошадь и поскакала назад, она оглянулась — но не на жрицу, а на вверенное ей войско.       Высланное подкрепление насчитывало полторы тысячи воительниц: Кираан вела передовой отряд из пятисот всадниц, прочие следовали за ними, как и обоз, где ехали вместе с жрицами четыре целительницы, и запасные лошади. Путешествие из столицы прошло мирно, в любом поселении войско получало пищу и кров согласно велениям царицы, а ночами, во время стоянок, чародейство жриц защищало их от диких львов и прочих хищников. Кираан сама удивилась, отчего слова вещей Аробы так задели ее — если не встревожили.       Не прошло и часа, когда из-за невысоких, поросших травой холмов на западе показались высланные вперед разведчицы. Кираан, обладающая взором соколицы, с изумлением заметила, что они возвращаются не одни. В середине отряда ехали трое мужчин, без шлемов и оружия, со связанными руками. Четырех коней вели в поводу: их всадницы лежали на шеях своих скакунов — не то мертвые, не то раненые.       Кираан тотчас подозвала вестниц и передала всему войску приказ остановиться. Тем временем разведчицы приблизились; их десятница, с правой рукой на перевязи и багровой ссадиной во всю щеку, пришпорила коня и опередила прочих.       — Мы наткнулись на квиннийский разъезд, госпожа, — поклонилась десятница, лишь только поравнялась с Кираан. — Их было около дюжины. Мы потеряли двоих, еще двоих довезли живыми — милостью Богини они могут поправиться. Зато мы взяли трех пленников.       Кираан оглядела ее и усмехнулась.       — Твой вид говорит яснее любых слов, — сказала она. — Снимите пленных с лошадей и ведите ко мне, я сама их допрошу.       — Быть может, госпожа, приказать развести огонь? — спросила одна из приближенных вестниц.       — Не стоит, — ответила Кираан и погладила рукоять кинжала. — Обойдемся тем, что есть. А может быть, эти мужчины струсят и сразу расскажут все.       Кираан спешилась, пока та же вестница придерживала ей стремя, а потом взяла лошадь. Пленных уже стащили с седел: двое были явно квиннийцами, в одинаковой кожаной броне с заклепками; третий, самый молодой, носил легкую, видавшую виды кольчугу. Его смугло-золотистое лицо, крупный нос и полные губы напомнили Кираан собственные ее черты, поскольку отцом ее был раб-броассарец.       — Кто из вас, мужчины, понимает меня? — спросила Кираан по-зинворски — она не знала квиннийского языка. — Отвечайте, пока я не приказала снять с вас заживо кожу.       — Я понимаю. И я отвечу.       Вперед шагнул мужчина лет сорока, с длинными темными волосами и плохо выбритым лицом. Квиннийский говор в его речи ничуть не мешал Кираан понимать его. Держался он прямо, несмотря на скрученные за спиной руки, и, будучи более крепкого сложения, чем его молодые товарищи, словно прикрывал их собой.       — Вряд ли тебе понравится то, что я скажу, — продолжил пленник без всякого на то дозволения. — Попрошу лишь об одном: пощадите мальчишек. Если хочется кого-то помучить, отыграйтесь на мне.       — Сперва послушаем, что ты скажешь, — нахмурилась Кираан, в глубине души коря себя: мать бы давно свалила наглеца с ног доброй затрещиной. — Куда вы ехали и зачем? И почему ты сказал, мужчина, что твои вести не понравятся мне?       — Мы сделали именно то, что нам было велено, — узнать, не идет ли к ашрайскому войску подкрепление, — ответил пленник. — Теперь в нашем лагере уже знают об этом, от тех, кто спасся. А раз ваша царица вызвала подкрепление, значит, она вряд ли желает говорить о мире. Тогда как наши военачальники желают.       Воительницы кругом зашумели. Послышались крики: «Лжец!», «Трус!», «Все мужчины — трусы!», «Поджали хвосты, подлые язычники!», «Ишь чего захотели — мира!», «О мире Лучезарная Киннари станет говорить над полем, усеянным вашими трупами!» Были и те, кто недоверчиво перешептывался. Кираан же не находила нужных слов. Слух ее вырвал из тучи ропота позади чей-то возглас — не то изумленный, не то испуганный. Но крик не повторился, словно кричавшая зажала себе рот краем плаща.       — Ты хочешь сказать, мужчина, — наконец заговорила Кираан, — что ваши начальники собираются просить мира у Владычицы Ашрайи?       Пленник едва заметно ухмыльнулся.       — Нет, конечно, — сказал он. — Они собираются поставить царице Киннари свои условия. А сама она не в том положении, чтобы отвергать их. Хотя не мне судить, я простой воин. Вот и все. Сказать мне больше нечего.       — Возможно, ты скажешь больше, — Кираан нахмурилась пуще прежнего и лязгнула кинжалом в ножнах, — если не хочешь, чтобы твои юные товарищи лишились сперва глаз, потом ушей, носов, губ, языков…       Юноша-броассарец при этих словах заметно вздрогнул, щеки его посерели; второй, очевидно, не понял. Старший пленник сумел удержать лицо, но кадык его дернулся, и челюсти сжались крепче. Прежде чем он ответил, на плечо Кираан мягко легла рука Аробы, вещей жрицы.       — Не принимай поспешных решений, госпожа, — сказала она по-ашрайски. — Мне доступно большее, чем прочим, и я не вижу в сердце этого мужчины лжи. Он говорит правду, как бы странно она ни звучала, или же ту часть правды, которую он знает. То, чего он не знает, у него не вырвать никакими муками — думаю, ты сама это понимаешь.       — Так что ты посоветуешь, вещая? — спросила Кираан.       — Посоветую скорее продолжить путь. — Жрица улыбалась почти блаженно. — Явиться пред очи Лучезарной Владычицы, выслушать ее волю. Дождаться слова наших врагов — если они в самом деле готовы говорить. А что будет потом, всецело в руках Немертвой Чейин.       — А как быть с ними? — почти шепнула Кираан, указывая взглядом на пленных.       — Если их слова о посольстве мира подтвердятся делами, эти мужчины нам пригодятся — как залог и доказательство добрых наших намерений. Поэтому береги их, обращайся с ними хорошо. Если царица повелит казнить их, мы всегда сможем это сделать. Тогда как убитым не вернешь жизнь, а искалеченным — здоровье.       Кираан задумалась, проклиная мысленно злую свою судьбу. Насколько просто начальствовать в битве — и насколько сложно принимать вот такие решения, как сейчас, когда не видишь одного истинно верного пути. Точнее сказать, истинно верный путь один — казнить этих мужчин, ибо они враги. И все же в словах вещей Аробы есть смысл. «Кто знает, много ли пленных уцелело в нашем лагере», — подумала Кираан. — «Ведь царица любит развлечения. Да, вещая права: гораздо приятнее Бессмертной Владычице будет получить новую забаву, а не остывшие трупы. А награду за это можно лишь вообразить себе».       — Связать им ноги, посадить в телегу и стеречь, глаз не спускать, — приказала наконец она. — Но не трогать. Они станут нашим даром Солнцу Ашрайи.       Пленных увели. Те, что моложе, попытались сказать что-то на своем языке, но старший вмиг оборвал их — видимо, он был их начальником, десятником или полудесятником. Обозные и рабы забрали праздных лошадей, раненых воительниц унесли к целительницам. Кираан оглядела всех, кивнула, подзывая свою ближайшую вестницу, что держала ее лошадь. Теперь можно было продолжать путь.       Правда, Кираан не знала, куда он приведет.

***

      Разведчицы наконец-то принесли добрые вести: подкрепление из столицы на подходе. Даже те воительницы, что не несли дозоров, взобрались на холмы, вглядываясь вдаль, откуда вскоре должен был показаться передовой отряд, ведомый госпожой Кираан. Сотница Ираза, ставшая негласной начальницей в лагере, поневоле поддалась всеобщему вихрю любопытства. Такое бывало и прежде: сколько ни слала за минувшие дни она разведчиц на юг, к вражескому лагерю, помыслы и сердце ее неслись на север, навстречу своим.       Ираза сама не знала, радоваться ей нежданному повышению или стонать под тяготами нежданных забот. Все случилось будто само собой: после гибели Нурен и ее дочери именно в ней, главной помощнице Анин, увидели ее преемницу. Согласно ашрайским законам, это должна была объявить сама царица — но царица молчала. Мало кто в лагере вспоминал, когда в последний раз Лучезарная Владычица появлялась на людях, — за последнюю четверть луны она не покидала своего шатра. И никто не задавал вопросов — словно разум всех обитателей лагеря, от Иразы до последнего раба, окутал некий колдовской туман.       Разве обязана царица Ашрайи, возлюбленная дочь Богини, отчитываться перед своими дочерьми-подданными? Если она уединилась в своем шатре, Немертвая весть, для чего, значит, на то ее воля. Царице даны силы, что превыше сил обычных смертных, и она может обратиться к ним, если сочтет нужным. Однако, размышляла Ираза, уединение царицы все же придется прервать — чтобы доложить о прибытии войска из столицы.       — Идут! Идут! — закричала дозорная на холме.       Крик тотчас подхватили сотни голосов, словно само прибытие подкрепления уже сулило скорую и блистательную победу. Ираза сумела остаться выше суеты, что охватила весь лагерь: в чистой тунике и броне, при оружии, как подобает старшей военачальнице, она дожидалась близ своего шатра, пытаясь убедить себя, что спокойна.       Спокойствие, пускай мнимое, продлилось недолго. Его сменили привычные хлопоты: хотя военачальнице не пристало самой отправлять воительниц на постой, думать о палатках, кострах, лошадях, телегах и припасах, без зоркого глаза и твердой руки в лагере начнется подлинный хаос, сравнимый с темными временами, когда злые боги-мужчины едва не погубили юную Дейну. У Иразы были перед глазами достойные образцы, и она следовала полученному опыту. Поэтому разместить всех удалось меньше чем за час и еще половину.       Госпожу Кираан, дочь Нурен, и двух жриц Богини Ираза приветствовала лично. Ее слегка удивил юный возраст обеих служительниц храма, но вряд ли верховная жрица Лагиша отправила бы на столь важное дело слабых или недостойных. К тому же сила Богини проявляется не в телесной мощи и не в величавом облике.       — Мы взяли по дороге трех пленных, — сказала Кираан после долгих приветствий. — Один из них поведал нечто странное. Быть может, ты и твои разведчицы смогут объяснить…       — Как бы ни было, об этом следует известить царицу, — ответила Ираза и вспыхнула душой, едва заметила одобрительные взгляды обеих жриц. — Лучезарная всецело поглощена заботами, которых у нас немало. Идемте к ее шатру: она будет счастлива знать о вашем прибытии — и разрешит своей мудростью все наши недоумения.       Вчетвером они зашагали к шатру царицы. Мало кто из воительниц приветствовал их поклонами: некоторые ставили палатки и устраивались на новом месте, некоторые, не доверяя рабам своих лошадей, сами обихаживали их. Большинство же утонуло в бурной пучине разговоров — кто приветствовал родственниц или знакомых, кто припоминал старые обиды. Сквозь добродушные и злобные усмешки, сквозь хохот и вскрики, сквозь голоса, что полнились изумлением, недоверием и надеждой, Ираза с Кираан и жрицами приблизились к шитому золотом и шелком шатру, поставленному взамен сгоревшего.       У завесы-входа стояли две стражницы: как все телохранительницы Солнца Ашрайи, они были хороши собой — рослые, крепкие, черноволосые, похожие, словно сестры. Обе тотчас шагнули вперед, хотя не позабыли отдать поклоны.       — Бессмертная Владычица отдыхает, — сказала одна из стражниц, Хурашу. — Она не желает, чтобы ее тревожили. Если у вас есть вести для нее, мы передадим. — Она переглянулась с Лифой.       — Наши вести — мы сами, — ответила Кираан, опередив Иразу. — А наш долг — приветствовать Лучезарную не чужими устами, а лично. Вести же, что мы несем ей, извинят нас, даже если мы нарушим сон Бессмертной. Ступайте и разбудите царицу, мы подождем здесь.       Стражницы вновь переглянулись, взгляды их забегали, пальцы крепче стиснули древки копий. Казалось, они колеблются, тщетно пытаясь выбрать между страхом, долгом и Богиня весть чем еще.       Ираза, глядя на них, впервые за минувшие дни заподозрила неладное. Кираан же бросилась вперед, меч ее лязгнул в ножнах — видно, она готова была прорваться силой. Ее удержала взглядом и движением узкой ладони одна из жриц, Дайя.       — Не надо, — сказала она. — Эти женщины всего лишь исполняют отданный им приказ. Богиня уже открыла мне правду: царицы нет в шатре. Если взор мой не застила тьма, царицы вообще нет здесь, в лагере.       Дайя и Ароба посмотрели друг на друга; Иразе померещились на их лицах едва заметные улыбки. Жрицы шагнули вперед — словно тени скользнули по земле. Лифа и Хурашу тотчас выронили копья и повалились на колени.       — Пощадите нас, служительницы Богини! — заговорили они наперебой, задыхаясь и всхлипывая. — Вы правы, Лучезарная повелела нам, приказала своей волей и именем Немертвой! Она сказала, что никто не должен знать… Она сказала, что лишь нам может доверить это…       — Когда она уехала? — спросила Ароба. — Она была одна? Куда отправилась?       — Наутро после нападения убийц и пожара, госпожа, — был ответ, — четверть луны тому назад. С нею была Адор, чужеземка. Мы не знаем, куда они уехали… Бессмертная лишь сказала нам, что мы должны послужить ей, Богине и Ашрайе, и что ни одна живая душа не должна знать… Пощадите нас, госпожи, именем Немертвой, мы всего лишь повиновались…       — Встаньте, — приказала Ираза, вновь ощутив себя в силе — или же жрицы безмолвно уступили ей. — Вашей вины здесь в самом деле нет, вы не могли ослушаться царицы. Тогда как мы все были слепы, даже я, как ни горько признавать. Как можно было раньше не догадаться или хотя бы не заподозрить? Или нами владел некий колдовской морок?       — Возможно, так и есть, — кивнула Дайя. — Адор — могущественная колдунья, ей подвластны странные силы. Наше же прибытие и благое присутствие чар Богини разрушило злое колдовство. Что ж, войдем, сестры, и решим, как быть. А вы, — она посмотрела на Лифу и Хурашу так, что они, едва поднявшись, вновь упали на колени, — никому не слова — пока. Стойте у входа, не впускайте никого, не говорите ни с кем. Разве что дозорные принесут вести.       Стражницы поднялись на дрожащие ноги, с поклонами раздвинули занавеси у входа в шатер. Он в самом деле был пуст, хотя убран роскошно: резной походный престол с шелковым покрывалом, медная ванна, сундуки с нарядами, заваленное подушками ложе — нетронутое. Едва уловимый запах благовоний не перебивал тяжкий дух нежилого помещения и нагретого солнцем сукна.       Других сидений, кроме престола, не нашлось, и жрицы опустились на ложе. Обе военачальницы остались стоять.       — Что нам делать? — заговорила Кираан, словно смущалась от собственных слов, ее смуглое лицо вспыхнуло. — Скоро пойдут слухи, как бы мы ни таились. Что задумала царица, почему она тайно покинула свое войско? Не могла же она сбежать обратно в столицу? Бессмертная отважна, она не ведает страха…       — Разумеется, царица не сбежала трусливо, — ответила Дайя. — Куда бы она ни отправилась, у нее были на то причины. Ты спросила верно: что делать нам? — Она подчеркнула последнее слово. — У нас есть война, есть готовые к нападению враги — и есть странное известие, которое передал пленник-квинниец.       — Что за известие? — решила напомнить о себе Ираза. — Мне, как нынешней начальнице, следует знать. Приказать привести его на допрос?       — Зачем? — Дайя как будто удивилась. — Больше, чем он уже сказал, мы от него не узнаем. По его словам, наши враги желают заключить мир… Но не спешите кричать: «Ложь!» или обвинять их в трусости. Как бы ни бурлила в жилах отважных горячая кровь, как бы ни звали в бой пылкие сердца, мир всегда лучше войны.       — Если только это правда, — задумчиво протянула Ираза. — Ведь пленный мужчина мог солгать, нарочно, чтобы смутить нас…       — Мог, — кивнула вещая Ароба. — Хотя я не увидела лжи в его сердце — разве что сам он был обманут, Богиня весть, зачем. — Она помолчала. — Мне думается, мы приехали вовремя, сестры, милостью Немертвой. Не кори себя понапрасну, Кираан, славу можно стяжать не только в бою. Я чувствую, что грядут великие перемены, но к добру ли или к худу, ведомо одной Богине. Мы предпочтем довериться ей. Знаю, вам, воительницам, это будет нелегко…       Жрицу прервали быстрые шаги и тяжелое дыхание снаружи шатра, словно вестница мчалась во весь опор. Коротко прозвенели голоса стражниц, и завеса шатра тотчас распахнулась. Пропыленная разведчица, чьи белокурые волосы казались серыми, поклонилась — и упала бы, не поддержи ее Ираза.       — Госпожи и мудрые служительницы Немертвой, — выдохнула разведчица. — К нам едет посольство от Зинвора и Квинны под знаком мира. В лагере уже вооружаются…       — Не сметь. — Дайя поднялась так резко, что разведчица отшатнулась, а Кираан с Иразой едва устояли на месте. — Желаете повторить недавнюю ошибку и сделать еще хуже? Посольство придется принять и выслушать. Потом решим, как быть дальше, точить ли нам копья или очинивать перья для письма. Ступай, — она сделала разведчице знак выйти.       Под пристальными взглядами обеих жриц Ираза ощутила себе увереннее. Она посмотрела на Кираан и слегка поклонилась ей.       — Ты вовремя прибыла сюда, госпожа, — сказала она. — Смени одежду, стряхни дорожную пыль, утоли голод. Когда будешь готова, мы с тобой примем вражеское посольство. Надеюсь, служительницы Богини согласятся сопровождать нас и не оставят своей мудростью?       Жрицы оценили любезность и склонили светловолосые головы под темными покрывалами.       — Если только посланцы не решат, что мы намереваемся применить чары, — сказала Дайя и улыбнулась. — Но мы не станем. Как бы ни было велико искушение, в переговорах о мире чары — дурное подспорье.       — Но как же царица — вернее, ее исчезновение? — остановила всех Кираан. — Разве мы можем вести переговоры без дозволения Бессмертной, не зная, чего желает она сама? Что, если наше решение погубит нас и Ашрайю?       От ответа жрицы Кираан попятилась, в ее черных глазах застыл немой ужас.       — Царица уже сделала все, чтобы погубить нас и Ашрайю. А нам Богиня дает возможность исправить это. Не станем упускать дарованную нам милость, сестры. Идемте.       Ираза твердой рукой взяла Кираан под локоть и повела в собственный шатер. По дороге она подозвала ближайшую полудесятницу и велела позаботиться о благородной военачальнице. Сама же она созвала всех сотниц и полусотниц, приказав выставить дозорных, а самим быть наготове на случай, если враги замыслили прикрыть посольством вероломное нападение. Пока начальницы отряжали стражу на посты и следили, как все вооружаются перед возможной битвой, Ираза вернулась к жрицам — и с изумлением увидела, что одна из них, Ароба, исчезла.       — Она вещая, — пояснила Дайя. — Богиня послала ей видение. Никто не знает, как долго оно продлится. Если недолго, Ароба вскоре присоединится к нам — особенно если узнает нечто важное.       Ираза склонила голову и знаком пригласила жрицу следовать к своему шатру, где должны были приготовить трапезу. Не стоит отправляться на переговоры, терзаясь телесным голодом, — довольно им голода сомнений и любопытства.