Дочь Немертвой Богини

      Посланцам пришлось ждать около двух часов, прежде чем Ираза, Кираан и Дайя — вещая Ароба так и не присоединилась к ним — выдвинулись навстречу. Их сопровождали полсотни воительниц, знаменосица высоко поднимала стяг с изображением белого голубя — священной птицы, любимой Богиней; ашрайские предания говорили, что голуби родились из пара, исходившего из уст Чейин, когда та пряталась в ледяном царстве мертвых. Это был знак мирных переговоров — равно как вражеский знаменосец нес пустое, без изображений, полотнище цвета песка.       Вражье посольство изумило Иразу. Она знала в лицо квиннийского военачальника: он обращался к ним перед недавней битвой, постыдно проигранной, предлагая обменять мир на голову царицы. Теперь он возглавлял посольство, в украшенной золотыми узорами броне, с распущенными по плечам длинными волосами. Рядом с ним, сверкая каменьями, что усыпали доспех, и глазами из-под белого полотняного юруза, стоял чернобородый зинворец — очевидно, тоже военачальник. Он казался злобным и отчего-то растерянным, тогда как русоволосый квинниец держался с учтивым бесстрастием. Их тоже сопровождали воины, не меньше полусотни, если не больше. Рядом возвышался шатер цвета темного ларокского вина, туго натянутые стенки его блестели, точно зеркало.       Прежде чем Ираза и ее спутницы подъехали к шатру, оттуда вышла молодая женщина с золотистой косой, одетая в платье с рукавами, какие носят в Зинворе, но в ашрайском покрывале поверх него. Ираза вновь изумилась, едва удержавшись в седле. Эта женщина, Элиб, недавно служила в ее сотне и попала в плен в бою. В груди тотчас вспыхнул гнев: неужели ашрайка, дочь Немертвой, могла добровольно перейти на сторону врагов? Или же ее вынудили Богиня весть какими муками? Впрочем, Элиб вовсе не выглядела сломленной или замученной — и вскоре стало ясно, для чего ее привели сюда.       — Приветствуем посольство Ашрайи, — заговорил квинниец по-зинворски, — от лица Зинвора, Квинны, Пертамеи и Мажани. Быть может, не все из вас владеют нашим наречием, поэтому ваша соотечественница, Элиб, будет переводить. Верно или нет, пусть останется на ее совести.       — Я говорю по-зинворски, — ответила Ираза, когда спешилась. — И я знаю эту женщину, и приказываю ей, как начальница ее, переводить точно, чтобы мои спутницы не упустили и не поняли неверно ни единого слова.       Элиб низко поклонилась — как подумалось Иразе, больше для того, чтобы спрятать пылающее стыдом лицо. Когда же она выпрямилась, в глазах ее мелькнула немая мольба. Молила ли она освободить ее из плена или о чем другом, трудно было сказать. Прежде чем перевести, Элиб бросила быстрый взгляд на одного из воинов — рослого светловолосого сотника, и тот улыбнулся ей уголком рта. Заметив это, Ираза едва удержалась на ногах, пронзенная страшным подозрением.       Пока спешивались Кираан и Дайя, квиннийский военачальник шагнул вперед.       — Ни к чему вести переговоры под жарким солнцем, — сказал он. — Идемте в шатер. И не бойтесь, вам ничто не угрожает — ни жизни вашей, ни свободе. Мы знаем обычаи: посягать на посольство значит бесчестить себя.       Ираза нахмурилась, уловив намек.       — Есть те, — сказала она, — кто полагает главной своей целью победу и не разбирает средств, не разделяет их на честные или бесчестные. За последнее время вы не сделали ничего, мужчины, что подвигло бы нас доверять вам.       Квинниец положил затянутую в перчатку ладонь на рукоять меча.       — Быть может, вас успокоит клятва, — ответил он. — Знаю, вы презираете нашего Единого бога, и клятва его именем ничтожна для вас, хотя священна для нас. Но вы воины, как и мы. Так поверьте клятве на оружии.       Он выдвинул меч из ножен на пол-локтя и поцеловал клинок. Его движение повторили все воины, хотя зинворский военачальник скрежетнул зубами и помедлил. Элиб вновь вскинула умоляющие глаза на Иразу и, не смея сказать ничего лишнего, провела двумя пальцами по лицу — от лба через нос к подбородку.       — Она клянется ликом Богини, — едва различимо шепнула Иразе Дайя. — Я же заглянула в их сердца. Они полны гнева, горечи, обиды, усталости, но не лжи и подлости. Не тревожься: если они все же утаили от меня коварные замыслы и решатся напасть, я сумею их отбросить, чтобы наши воительницы успели спастись.       — Хорошо, — кивнула Ираза — и квиннийцу, и жрице. — Мы последуем за вами и выслушаем вас.       Квинниец, назвавший себя Олвианом, военачальником, первым вошел в шатер, за ним последовал хмурый зинворец — его имя было Бахар. Два воина придержали завесу шатра, пропуская ашраек: Иразу, Кираан, Дайю и троих десятниц. В шатре не оказалось ничего, кроме походного стола и простых скамей. Мужчины расположились по одну сторону, женщины — по другую, телохранители же тех и других остались стоять, как и переводчица Элиб.       — Ты имеешь сказать нам что-то новое? — спросила наконец Ираза, поскольку мужчины не спешили начинать разговор.       — Наше предложение в силе, — ответил Олвиан, сложив руки перед собой на столе. — Нам не нужна разоренная, выжженная, мертвая Ашрайя, и вряд ли она нужна такой вам самим. Достаточно уничтожить корень зла, и многое переменится. Выдайте нам вашу царицу или сами избавьтесь от нее. Это станет подлинным делом мира между всеми нашими землями.       Ираза ожидала чего-то подобного, тогда как Кираан не сдержала возмущенного возгласа, как и стоящие позади воительницы. Одна лишь Дайя осталась спокойна.       — Если недальновидный правитель ведет войну, которая губит его землю, — прибавил квинниец, — такого правителя свергают с престола и избирают нового, дабы заключить мир. Вряд ли ваша царица поймет это и согласится сложить с себя власть. Значит, остается лишь действовать силой…       — Скажи, военачальник Квинны, — заговорила вдруг Дайя, — если бы здесь вместо нас перед тобой сидела сама Киннари, царица Ашрайи, ты бы сказал ей то же самое, в тех же словах?       Олвиан помедлил лишь на миг.       — Такого бы не случилось, служительница Богини, — ответил он. — Однако вам, как посланницам, придется передать ей мои слова — слова моего государя и прочих союзных владык. Если она желает спасти Ашрайю и свой народ, она должна пожертвовать собой.       — Ты уверен, мужчина? — резковато высказалась Кираан. — Или твои разведчики не донесли тебе, что к нашему войску подошло подкрепление? Я сама его привела и явилась заменить мать мою, Нурен, убитую вами в бою, и сестру мою Анин, замученную в плену…       Зинворец Бахар дернулся, вновь скрежетнул зубами, глаза его пылали, точно раскаленные уголья в жаровне. Олвиан едва глянул на него и ответил, хотя голос его заметно дрожал:       — Нам доносят обо всем, что происходит в окрестностях нашего и вашего лагерей. Утешу вас: к вам подошло подкрепление — и к нам тоже, и я бы не сказал, что силы равны. Но разве мы дети, чтобы меряться силами, толкая друг друга в плечо? Ваши земли, что к западу от Зуровари, уже разорены до самой пертамейской границы. Мафари наша, за Хидом дело не станет, если он вздумает угрожать нам. Когда мы отбросим вас, мы пойдем дальше — если вы того желаете. Однако прежде чем сделать это, мы предлагаем вам мир — ценой жизни одной женщины, которая весьма невысоко ценит чужие, в том числе ваши. Царица Киннари…       — Царица покинула наш лагерь! — выпалила Кираан, прежде чем успели вмешаться Ираза и Дайя. — Но вряд ли из трусости, как вы наверняка подумали. Быть может, ей ведомы иные союзники, и она желает призвать их.       Теперь настала очередь мужчин изумленно вскрикивать и перешептываться. Бахар привстал с места, губы его скривились, словно он подыскивал наиболее язвительный ответ. Но сказать он не успел — вмешалась Дайя.       — Это правда, воины Квинны и Зинвора, — произнесла она, и все перешептывания вмиг стихли. — Мы в самом деле прибыли сегодня из столицы и обнаружили, что царица Киннари исчезла из лагеря, не предупредив о том никого. И я благодарю Богиню за то, что оказалась здесь именно сегодня, когда вы призвали нас на переговоры. Потому что вы правы. Война бессмысленна.       Ираза не верила ушам. Она хотела было прервать жрицу, но та слегка повела в ее сторону тонкой ладонью. Пришлось повиноваться знаку и молча гадать, что имела в виду служительница Немертвой. Такое же недоумение, граничащее с яростью, похоже, охватило Кираан — она потемнела лицом и стиснула под столом руки.       — Это понимают многие, — продолжила Дайя, — и в столице, и в войске. Не понимает лишь одна царица и те, кто в слепой преданности ей потерял разум. Что она замыслила, какие пути отыскала и зачем, мне неведомо, Богиня не открыла мне этого…       — Вы не можете желать мира! — воскликнул Бахар и хлопнул ладонью по столу, так, что подскочили все сидящие за ним. — Такова ваша сущность, ашрайки! Сколько лет мы живем бок о бок, столько лет вы изводите нас постоянными набегами…       — Потому что это угодно царице Киннари, — мягко прервала Дайя. — Вы все, воины, прожили много дольше, чем я, но вряд ли кто-то из вас помнит времена до восшествия Киннари на престол Ашрайи. Ты, военачальник Квинны, верно сказал о корне зла. А чтобы никто из вас не сомневался в словах дочерей Богини, мы принесем вам клятву, которую никогда прежде не давали мужчинам. Встаньте, сестры.       Кираан, видимо, уже устала удивляться. Ираза терзалась думами и загадками — слишком невероятны были слова и дела жрицы Немертвой. А та преспокойно поднялась с места, сделав им всем знак повиноваться. Как бы ни были тяжки мысли Иразы, раскалывающие ей голову и гнетущие сердце, она не смогла противиться, как и прочие.       Дайя широко развела руки, воздела их к небу и соединила перед собой. Между тонкими полупрозрачными ладонями сверкнула бело-алая искра. Мужчины с криками подались назад, Кираан и стражницы вытаращили глаза на жрицу Богини. Ираза сумела сдержаться, чувствуя, что полностью покорна воле Дайи — вернее, Немертвой Чейин, говорящей ее устами.       — Священным ликом Богини клянемся, — произнесла Дайя, — что все слова наши, сказанные здесь, — правда. Клянемся, что сердца наши чисты от подлости и коварства, а помыслы устремлены к миру и созиданию. Да будет Немертвая Чейин свидетельницей нашей клятвы и да покарает ту, чьи уста или сердце родят ложь. Да славится вечно лик Богини!       Все ашрайки нестройно повторили последние слова Дайи. В черных глазах зинворца Бахара застыл немой ужас пополам со жгучей ненавистью, Олвиан же словно пытался сдержать отвращение — боги Квинны и Зинвора презирали чародейство. Ираза едва не скривилась: законы веры не помешали этим мужчинам прибегать к помощи колдуна, недавно погибшего в незримом противостоянии с Риайей и Адор. Однако священная клятва именем и ликом Богини требовала чистоты сердца и помыслов, и пришлось отбросить все низменные чувства.       — Пусть мои слова станут знаком наших добрых и честных намерений, — прибавила Дайя, когда вновь села и велела сесть прочим. — А моя сила не позволит вам думать, что вы смогли купить мир с Ашрайей задешево. И у нас, и у вас будут свои условия, обсуждать их, разумеется, придется еще долго — быть может, не мне.       — Мы согласны, — ответил Олвиан слегка дрожащим голосом. — И мы принимаем вашу клятву. Нам известно, как ревностно чтут ашрайки свою Богиню, поэтому вряд ли вы пойдете на святотатство. Однако клятва — это по-прежнему слова. Чем вы подтвердите свои «добрые и честные намерения»?       Ираза уловила на себе взгляд Дайи: жрица явно уступала ей черед говорить. Размышления продлились недолго. Пока велись все эти нежданно-странные разговоры о мире, Ираза сильнее осознавала правоту Дайи — и правоту врагов-мужчин. Ашрайе неоткуда ждать помощи, что бы ни замышляла тайно от всех царица Киннари. Тогда как союзники Зинвора и Квинны, ободренные успехами, станут присылать новых и новых воинов, оружие, коней, снаряжение и припасы. Эввель и Леирр вероломно отступили, но кто знает — вдруг они тоже решат присоединиться к победителям, чтобы урвать свой кусок добычи? И тогда Ашрайя будет растерзана, стерта с лица Дейны навсегда.       Но Ашрайя хочет жить, как жила прежде, — служить Богине, торговать, процветать и богатеть без всякой излишней жестокости, столь любимой царицей. Нельзя закрывать глаза на очевидное: эти мужчины могли поступить иначе, могли опрокинуть ашрайское войско, разорить всю страну и потом всем скопом навалиться на столицу. Однако они поступили иначе — выбрали путь мирных переговоров. Глупо думать, что они сделали это ради унижения противниц.       Ираза вспомнила все, что знала о способах ведения войн и заключения мира в других землях, — и посмотрела в упор на Элиб. Та встретила ее взгляд спокойно, мольба в ее глазах сменилась плохо сдерживаемой радостью, которая прорвалась даже в голос.       — Насколько я знаю, — сказала Ираза, вновь глядя на военачальников, — враждующие войска могут обменяться пленными. Вчера наши воительницы взяли трех ваших разведчиков, они живы и здоровы. Если Элиб — не единственная пленница, которая уцелела у вас, мы готовы совершить такой обмен.       Олвиан, казалось, слегка смутился и посмотрел на Бахара.       — У нас есть еще пленницы-ашрайки, — ответил он, — и хотя они живы, трудно назвать их вполне здоровыми, поскольку не со всеми обошлись так, как с Элиб. Зато их больше, чем наших у вас, — полтора десятка. Если такой обмен вас устроит, совершим его. Можете взять Элиб прямо сейчас, когда мы закончим наши переговоры. Прочих пришлем на закате и заберем своих. Надеюсь, что…       — Не тревожься. — Ираза угадала тайные страхи военачальника. — Вы получите своих невредимыми, и мы не будем вымещать на них зло за причиненное нашим воительницам бесчестье. Станет это верным доказательством наших намерений?       — Без сомнений. — Олвиан слегка склонил голову к немалому изумлению Иразы и прочих ашраек. — Мы не забудем данной вам клятвы, не забудьте и вы своей. Служительница вашей Богини упомянула недавно, что дальнейшие переговоры продлятся еще долго, поскольку надлежит обсудить многое. Мы пошлем гонцов в Морн, дабы призвать мудрых и опытных советников. Полагаю, вы тоже призовете своих из вашей столицы. До тех пор предлагаю заключить соглашение: воздержаться от нападений, даже от мелких стычек…       — Кроме дозорных разъездов, — прервала Кираан. — Но без столкновений.       Олвиан улыбнулся и кивнул.       — Именно так.       Тотчас позвали писца, который составил краткий договор о прекращении нападений — на зинворском и ашрайском языках. Каждый был снабжен знаками: полумесяцем Зинвора, звездой Квинны и сияющим черепом Ашрайи. Свой свиток Олвиан оставил у себя, другой забрала Ираза.       — Мы пришлем пленных сюда же, на закате, — сказала она. — Надеюсь, дочери Немертвой не пожалеют о том, что поверили мужчинам.       Олвиан лишь молча склонил голову и посмотрел на зинворца Бахара, словно предлагал ему ответить Иразе. И тот ответил, хотя недавняя злость и ярость еще полыхали в его голосе:       — Не пожалеете, клянусь золотыми чертогами Иль-Харифа.       Мужчины первыми вышли из шатра, следом — Дайя, Кираан и стражницы. Ираза сделала Элиб знак следовать за собой, но та вдруг упала к ее ногам и вжалась лбом ей в колени.       — Прости меня, госпожа, — прошептала она, — и выслушай.       — Говори, — кивнула Ираза, — только быстро, чтобы никто не подумал, что мы плетем тайные козни.       — О нет. — Элиб мотнула головой так, что покрывало сползло на плечи. — Я знаю, переговоры о мире продлятся долго. Но… когда они закончатся… я смогу… — Она осеклась и покраснела до самой груди.       — Я поняла тебя. — Ираза глядела на нее, не зная, гневаться или презирать. — Мужчина, который силой взял тебя, нашел путь к твоему сердцу?       — Он… он был добр ко мне… — Элиб утерла глаза краем покрывала. — Поверь, госпожа, не все они таковы, как говорят нам с детства…       — Послушаем, что скажут о них те, кого освободят вечером, — отрезала Ираза.       Она зашагала к своей лошади, не глядя на Элиб. Голова пухла от дум: странный день, странные переговоры, странный мир с мужчинами — разве такое возможно? «Еще как», — вонзилось в разум, точно стрела, — «если дочери Богини готовы бежать на край Дейны за чужаками-язычниками, позабыв честь и гордость! Заключить мир не означает мешать священную кровь Немертвой с грязной жижей в жилах нечестивцев. Но, во имя Богини, что, если Элиб не одна такая? Она первая дерзнула сказать — но сколько еще скажут вслед за нею?»       Поглощенная думами, Ираза едва заметила, что жрица Дайя обогнала их, на всем скаку припустив к лагерю. Когда же Ираза отослала воительниц, а перед тем наказала не болтать попусту, и вела Кираан к своему шатру, навстречу им вышла Дайя вместе с Аробой.       Темно-серые глаза вещей жрицы провалились, бледные губы дергались. Ираза поневоле застыла на месте, едва не врезавшись в широкую спину Кираан.       — Я получила весть от госпожи Замтару, — тотчас заговорила Ароба странным звенящим голосом. — Верховная жрица Лагиша покинула храм и город. Куда она отправилась, никто не знает. Известно лишь, что она держала путь на восток.       Ираза и Кираан переглянулись.       — Но что в этом странного, вещая? — спросила Кираан. — Лагише лучше знать, куда и когда отправляться. Быть может, Богиня призвала ее…       — Лагиша много лет не покидала стен храма, кроме великих празднеств или обрядов, как пять лет тому назад во время жестокой засухи. — Дайя содрогнулась. — Что, если ее позвала царица? Всем известно, как Лагиша предана ей.       — Она уехала на восток, сестры мои, — продолжила Ароба. — На восток! А что у нас на востоке? Горы Ходрай. Быть может, вы, воительницы, не понимаете, что это означает. Так я скажу вам. В горах обитают злые духи…       — Которые пожирают тела и души, а еще исполняют желания тех, кто победит их? — подхватила Ираза. — Все мы слышали подобные слухи. Не могут же они быть правдой…       — Могут, — произнесли обе жрицы в один голос, затем Дайя продолжила: — Если это тот выход, тот способ победить, который отыскала царица Киннари, у нее достанет сил и решимости ступить даже на столь опасный путь. И горе всем нам, если она преуспеет. Особенно после того, что случилось сегодня там, — она указала в сторону места недавних переговоров.       — О Богиня… — Ираза похолодела, хотя вовсе не от страха перед духами и их мощью. — Они сочтут нас обманщицами и клятвопреступницами… Позор всем нам…       — Поверьте, сестры, — мрачно закончила Ароба, — если Киннари одолеет горного духа, позор станет меньшей из грядущих бед.

***

      — Вот она, царица!       Киннари взглянула туда, куда указывала Адор. По серо-зеленому степному полю плыла им навстречу одинокая всадница. Не знай Киннари, кто это, она ни за что не заподозрила бы в ловко сидящей в седле женщине семидесятилетнюю старуху. Темное покрывало окутывало голову и руки Лагиши, пышное одеяние почти полностью скрывало ноги. Она держалась прямо, пока ее крепкая буланая кобыла бодро рассекала грудью высокую траву — словно всадница своей мощью придавала ей сил.       — Мне тревожно, Адор, — прошептала Киннари. — Это знак? Или подобное чувствуют все, кто решается на то, на что решилась я?       — Это голос твоего человеческого естества, — ответила чародейка. — Оно боится, что его заставят совершить невозможное. Однако люди преодолевают высокие горы, переплывают бурные реки, побеждают сильнейших врагов и, оглядываясь на совершенные подвиги, говорят себе: это было не так уж трудно. Точно так же скажешь и ты себе, когда твоя человеческая сущность сменится божественной.       — Да будет так, — сказала Киннари и стряхнула тревогу, точно платье перед сном.       Лагиша уже близко, а при ней не стоит вести подобных разговоров — при ней подобает быть сильной, вознестись над всеми человеческими страхами, волнениями и прочими знаками слабости душевной и телесной. До гор Ходрай осталось меньше суток пути: прежде чем наступит завтрашний полдень, они будут на месте. «Завтра», — повторила мысленно Киннари, — «завтра величайший день в моей жизни, день славы, победы и торжества. День безграничной мощи и бессмертия».       Они с Адор придержали лошадей, чтобы Лагиша могла догнать их, не утомляя свою кобылу. Когда жрица приблизилась, она слегка кивнула царице, на Адор же взглянула со вздохом, как смотрят на нечто неприятное, но необходимое.       — Приветствую тебя, глаза и уста Немертвой, — произнесла Киннари и кивнула в ответ.       — Приветствую и тебя, царица Ашрайи, вышедшая на великий бой за свой престол, землю и народ, — сказала в ответ Лагиша. — Не будем тратить время на пустые беседы, лучше поспешим. Твои враги, что остались позади, не дремлют.       Больше она не прибавила ничего, лишь подтолкнула в бока свою кобылу и помчалась вперед. Длинные седые волосы, свисающие из-под покрывала, вились за нею на ветру и хлестали по спине. Адор сделала Киннари знак ехать следом, сама же держалась позади, словно прикрывая царицу от возможных опасностей.       Небо темнело, око Немертвой моргало на западе, длинные тени плясали впереди на шелковистой степной траве. С каждым шагом лошади Киннари будто оставляла позади злость, недоумение, проклятья вероломным союзникам-мужчинам — и собственным подданным, что решились на гнусную измену. Одна лишь мысль владела ею, соседствуя с тайным трепетом: что именно ей предстоит завтра, сможет ли она победить? В том, что победит, она не сомневалась, лишь размышляла о высокой цене. Найдутся ли у нее в будущем сторонницы, подобные Адор и Лагише? Так ли обязательна их грядущая жертва? Адор не раз говорила, что готова принести эту жертву. Лагиша не говорила ничего — лишь молча, без капли страха следовала зову своей Богини и своей царицы.       Горы Ходрай давно уже маячили впереди: невысокие, напоминающие изломанную пилу, они закрывали восточный окоем. Слева, к северу, находились рудники и каменоломни; их же путь лежал дальше, южнее — к пещерам, что были древнее самых первых цариц Ашрайи.       Всадницы не остановились, когда небо полностью затянуло покрывалом ночи. Лошади мчались без устали, ибо их поддерживали чародейством Адор и Лагиша. Никто не ощущал голода, не испытывал иных телесных нужд. Киннари, не мигая, глядела на темный восток, на едва различимые горы и всей душой торопила солнце, точно маленькая девочка накануне праздника. Лишь незадолго до рассвета они сделали краткий привал у ручья, спугнув дремлющих иашхай. Киннари зачерпнула горстью прозрачную воду, и ей показалось, что она никогда прежде не пробовала напитка вкуснее.       Когда око Немертвой подняло наконец алые свои ресницы, Киннари и ее спутницы вновь неслись вперед — до гор было рукой подать. Все трое знали место: им доводилось бывать здесь во время совершения ритуалов. Волнующий трепет сменился дрожью страха, когда Киннари различила среди темных провалов и щелей, что изрезали горы, черное устье заветной пещеры.       Издревле здесь погребали воительниц, павших в бою. Ныне их тела и души станут пищей для горных духов, чтобы ритуал удался. Мысль эта всегда страшила Киннари, но сейчас она отбросила ее, словно неуклюжего раба — пощечиной. «Иначе нельзя», — сказала она себе. — «Я должна обрести мощь и бессмертие. Я царица, и я могу принести такую жертву — равно как обязана принять ее».       Горы приблизились, закрыли полностью окоем и даже небо, словно поглотили собою всю Дейну. Киннари подавила дрожь, лошадь ее тряслась и фыркала, и успокоить ее не удавалось ни лаской, ни уздой. Но они ехали вперед, темное устье приближалось с каждым шагом. И как ни ободряла себя Киннари, на один шаг приходилось десять ударов ее сердца.       Кое-где у подножия гор росли суковатые смолистые деревья без листвы — к ним, спешившись, привязали всех лошадей. Пока Киннари оправляла платье, она заметила, что Адор настороженно оглядывается.       — Что такое? — спросила Киннари. — Ты чуешь духов?       — Нет, царица. — Адор сняла со спины своей лошади притороченный мешок. — Не духов. Меня не оставляет чувство, что за нами следят, но не здешние божества, а обычные люди. — Она улыбнулась — губами, а не глазами. — Не думай об этом, тебе сейчас пристали иные мысли. Пора идти.       — Пора. — Лагиша сухо кивнула ей и тоже взяла свой скарб. — Идем, Владычица Ашрайи. Та, что не ведает страха, войдет туда, куда не каждой дозволено входить.       Лагиша вынула из своего мешка закрытый светильник, зажгла его кончиками пальцев и первой вошла в темный свод. Киннари и Адор последовали за нею: проход был достаточно широк, чтобы идти плечом к плечу. Пока он напоминал обычную пещеру — неровные серые стены, кое-где сверкающие искорками руд или других пород, пол хотя не безупречно гладкий, но без ям, камней и ухабов. Молчаливая тьма пока не дышала угрозой, ибо главный страх таился там, впереди. Киннари шла — и с каждым шагом ощущала, как поднимается ее душа над низменными человеческими страхами.       Проход привел их в просторную пещеру, огонек светильника едва разгонял черноту кругом. Лагиша повела пальцами над ним, и свет разлился на десять локтей. Молча Киннари смотрела на темные ниши по обе стороны пещеры — именно здесь хоронили павших в бою ашраек. Около дюжины были прикрыты грубо отесанными камнями, прочие казались черными провалами в бездну смерти. Тлением здесь не пахло: сухой воздух, слегка отдающий пылью, обжигал горло.       — Пора призвать их, — обратилась Лагиша к Адор, голос ее не дрожал.       Словно отражения друг друга, они запустили руки в мешки. Пальцы их, алые в отсветах огня, замелькали в воздухе, плетя заклинания, как мастерица — кружево. Носились туда-сюда цветные пылинки порошка, который рассыпали у стен пещеры обе чародейки. Время словно замерло. Киннари слышала, как падают крупинки на каменный пол, как шепчутся мельчайшие камешки в дальних углах, как шуршат нити в ткани ее одежды. А потом в этот шепот вплелись иные голоса, от которых все волоски на теле вставали дыбом, а кожу покрывал холодный пот.       «О Немертвая, какое же это святотатство!» — крутилось в голове Киннари, пока она шла на негнущихся ногах вслед за своими спутницами. Откуда-то подул холодный ветер, качнул светильник в руке Лагиши, растрепал волосы всех троих. А они шли вперед, и чем дальше шли, тем быстрее таял в душе Киннари последний страх — страх перед гневом Богини.       «Чем ты заслужила мое почтение, мое поклонение, Чейин Немертвая?» — говорила она мысленно, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — «Тем, что отвернулась от меня и моего народа? Тем, что не пришла нам на помощь, когда мы взывали к тебе? Или я мало чтила тебя, мало принесла жертв, мало загубила мужчин тебе в угоду? А может быть, ты отвернулась от меня, потому что сама боишься — боишься, что я стану тебе соперницей и противницей, сравняюсь с тобой в силе, могуществе и власти? Да, я сравняюсь — и тогда поглядим, чья божественная сила возьмет верх!»       Воодушевленная этими думами, Киннари шла обок с двумя чародейками, среди шорохов и шепота, среди голосов и стонов давно умерших своих подданных. Каждый шаг приближал долгожданный час победы. О том, что будет после, Киннари старалась не думать, хотя грудь разрывало сладостным предвкушением. Воистину, враги ее горько пожалеют о том, что явились на свет! Они трепетали даже перед нею смертной — что же станется с ними, когда она обретет бессмертие?       Длинная, почти в половину поприща, пещера показалась ей пятью шагами. Своды нахмурились над головой, впереди чернел низкий вход, украшенный полустершимися барельефами: смутно различались голые черепа и неведомые чудовища — женщины со змеиными головами и хвостами, крылатые львы с клыками длиной в локоть, рогатые лошади с острыми, как у хищников, зубами. Лагиша и Адор подошли к входу и словно раздвинули руками незримую завесу. Повинуясь знаку, Киннари вошла вслед за ними.       Здесь она не бывала ни разу. Пещера оказалась почти безупречно круглой, около пятидесяти шагов в поперечнике. Стены ее напоминали застывшее мутное стекло, и Киннари вздрогнула, увидев свое искаженное отражение. В пещере не было ничего, кроме округлого камня-жертвенника, черного, словно от копоти — или давно пролитой крови. Здесь ощутимо пахло тлением, но запах не вызывал отвращения, а словно возбуждал.       Адор переглянулась с Лагишей и шагнула к жертвеннику. Жрица встала по правую руку от нее и принялась вычерчивать на полу пещеры знаки, рассыпая блестящий темно-багровый порошок, похожий на высушенную кровь. Вскоре запахло свежей кровью: Адор чиркнула серебряным кинжалом по запястью и вытянула руку над жертвенником. Глядя на нее, Киннари поневоле вспомнила недавний ритуал, когда чародейка сводила с ее тела шрамы от ран. Ей почудилось, что сейчас появятся те же темные клубки и начнут слизывать невидимыми языками любимое лакомство.       Сердце сжалось, но не от страха, а от внезапно нахлынувшего дурного предчувствия.       — Поспешите, — шепнула Киннари почти умоляюще — говорить здесь во весь голос она не посмела.       На жертвеннике были разложены шестиугольником неведомые травы и нечто похожее на расколотые в щепки кости. На них алели брызги свежей крови Адор. Взвились в воздух блестящие крупинки очередного порошка, и огонь вспыхнул сам собой, без огнива, без прикосновения. Серовато-синее низкое пламя дрожало, будто на сильном ветру. Адор отстранилась от жертвенника и, воздев руки, обернулась вокруг себя, подол ее платья закрутился водоворотом. Своды пещеры сотряслись от громового ее крика, но его не подхватило пещерное эхо. То, что донеслось в ответ, больше напоминало неведомый голос — грозный, нечеловеческий.       Серые рукава платья Адор и обнаженные руки Лагиши словно летали в воздухе, голоса свивали одно заклятье за другим. Сперва Киннари хотелось зажать уши, пока она не ощутила — костями, волосами, плотью, кожей, кровью — что каждое слово будто вливает в нее новые, неведомые силы. Она коснулась рукояти зачарованного кинжала на поясе и застыла, вглядываясь во тьму.       Невидимый пока противник был близко — ближе, чем она думала.