Дочь Немертвой Богини

      — Похоже, мы опоздали. — Орима указала на трех лошадей, привязанных к деревьям у входа в пещеру.       Близился полдень, но сам облик Ходрайских гор леденил и тело, и душу, заставляя позабыть о знойном дне. Там и тут торчали голые, мертвые деревья, похожие на каменные, и степная трава будто боялась подступиться к горам. Привязанные лошади, три кобылы — крупная белая в самой богатой сбруе, серая и буланая — тревожно ржали, фыркали и дергались. Впрочем, крапчатая, на которой сидели сейчас Орима и Кателлин, тоже артачилась, и Вьяртану приходилось чуть ли не тащить ее вперед под уздцы.       — Не обязательно, — сказал он, — раз бедные скотинки до сих пор не сорвались и не обезумели от страха. Значит, царица и ее ведьмы еще там. И точно не сбегут от нас — ты говорила, что отсюда нет другого выхода.       — Надеюсь, что нет. — Орима со вздохом спешилась. — Если они еще не успели призвать духа гор, совладать с ними там будет легче, чем здесь, снаружи…       — А по мне, что так, что так опасно, — заметил Кателлин, тоже спрыгивая с лошади, и поправил чуть сползшую повязку на голове.       Здесь, вдали от ашрайских поселений, больше не было нужды в хитрости и переодеваниях, и он вновь облачился в рубаху и штаны — и привычнее, и верхом ехать удобнее. Кателлин потоптался на месте, разминая ноги, и погладил лошадь по крупу.       — Зато хорошо: потом будет на чем уехать, чтобы не ломать втроем хребет бедной животине…       Он осекся и поглядел на спутников, словно с опаской: не рано ли помышлять о возвращении, да и будет ли оно? Ответа Кателлин не получил. Пряча смущение, он потрепал крапчатую по морде, утер пот с бледного лба и прибавил:       — Хотя как оно еще сложится…       — Вот об этом и речь. — Не выпуская поводьев кобылы, Вьяртан взял мальчишку за плечо. — Тебе незачем лезть туда, внутрь. Ты ведь боишься, это видно — хотя тут мало кто не испугается. К тому же, тебя недавно ранили. Подожди нас здесь…       — Ага, вечно мне ждать да приглядывать за лошадьми? — огрызнулся Кателлин. — Вы, значит, идете на верную смерть, а я стану отсиживаться? Нет уж. Про рану я и думать позабыл, а еще ты сказал, что между нами нет долгов, значит, я тебе ничем не обязан. Значит, я сам буду решать за себя, куда идти и с кем сражаться.       Вьяртан улыбнулся.       — Взрослеешь на глазах, парень, — сказал он. — Тогда иди и сражайся. Никогда не знаешь, кто или что где пригодится и для чего. — Он обернулся к Ориме. — А ты — готова?       — Да, — кивнула она и щелкнула кинжалом в ножнах у пояса. — Если надо будет умереть, лишь бы прикончить этих безумных там, внутри, — я умру. Ты же сам думаешь так же.       Вьяртан лишь пожал плечами в ответ; что бы ни говорила Орима, трудно было угадать, о чем он думает сейчас. Не тратя больше времени на пустые слова, они втроем подошли к темному устью пещеры, носящему явные следы кирки и долота давно умерших мастериц. Крапчатую кобылу привязали к свободному дереву, хотя она отчаянно билась, вскрикивая почти как человек. Орима кивнула спутникам, но все трое поневоле помедлили, прежде чем войти.       — По нашим законам, — тихо произнесла Орима, теребя пальцы, — вход в самые дальние пещеры дозволен только жрицам Богини. Я знаю, что мы должны, но…       — Но Киннари же не жрица, — сказал Вьяртан и на миг коснулся плеча Оримы. — И серая ведьма тоже. Раз они вошли, то и мы войдем.       Он взял за руки Ориму и Кателлина и шагнул внутрь. Мальчишка едва успел зажечь припасенный светильник и теперь держал его высоко перед собой, хотя смотреть предпочитал себе под ноги, а не по сторонам. Тусклый свет играл порой на блестящих прожилках в стенах — эти отблески напоминали чьи-то внимательные глаза, словно прожигающие насквозь незваных гостей, которые дерзнули проникнуть в священное место. Было сухо и прохладно, низкое пламя прыгало, и прыгали по неровным стенам тени, мало похожие на человеческие. Шаги не рождали эхо, пещерная тьма будто поглощала все звуки жизни, даже неровное, прерывистое дыхание всех троих. Заговорить никто не решался.       Длинный пустой проход привел в огромную пещеру, чей дальний конец терялся во тьме. Откуда-то налетел порыв ветра, совсем не похожего на обычный земной: словно сотни и тысячи ударов незримых рук обрушились на живых, которые посмели потревожить давно умерших. Удушливым дымом заклубился повсюду низкий, рокочущий шепот, стелясь от стен к середине. Орима невольно споткнулась, Кателлин подался ближе к Вьяртану и взмахнул светильником, будто отгонял кого-то невидимого.       — Это души умерших, призванные чародейством, — прошептала Орима; в тусклом свете исхудавшее лицо ее казалось мертвым — лишь горящие глаза оживляли его. — Они растревожены. Дальше этой пещеры я не бывала…       — Жжет, — прошептал Вьяртан, словно в ответ.       Он отпустил Ориму и, сунув руку за распахнутый ворот, вытащил тускло-желтый амулет. Темные вкрапления в «морской слезе» переливались, и казалось, что внутри что-то шевелится.       — Хотя тут и без амулетов кто угодно ощутит колдовство, — прибавил Вьяртан более твердым голосом и переглянулся со спутниками. — Должно быть, ведьмы уже начали свою ворожбу.       Будто в ответ, донесся с новым порывом ледяного ветра в лицо отзвук далеких голосов, певучих и грозных. Своды пещеры отвечали, и отвечали змеиным шепотом пробужденные души, предназначенные в жертву духам — обитателям гор. Кателлин вновь махнул светильником, выпустил руку Вьяртана и обтер мокрые от пота пальцы о рубаху. Прозрачные капельки на его лбу, щеках и висках казались рыже-алыми.       — Скорее! — Орима пробежала несколько шагов и, обернувшись, махнула спутникам. — Я чувствую, мы должны поспешить, иначе…       — Некогда болтать, бегом!       Вьяртан слегка подтолкнул опешившего Кателлина и помчался вперед. Пол под ногами был почти ровным, спутники не отставали. На бегу Вьяртан проверил, легко ли выходит из ножен меч, и скорее услышал, чем заметил, что Орима с мальчишкой сделали то же самое. Впрочем, прежде чем погребальная пещера закончилась, все звуки — шаги, шорох одежды, звяканье оружия, хриплое дыхание — оказались поглощены другими.       Пронзительно-тонкий вскрик, почти визг, вонзился в уши всем троим, словно длинная острая игла. Амулет на груди Вьяртана вспыхнул еще жарче. Впереди показался странный свет — мертвенный, синевато-белесый, он озарял что-то вдали, точно полная луна. Орима выдохнула на бегу: «Там еще одна пещера!» Свет стал ярче, очертил низкий вход — одна Орима прошла бы в него, не пригибаясь. Трудно было различить, что происходит в той пещере, она вся словно источала то самое колдовское сияние. Из этого сияния лились, сплетаясь в незримое чародейское полотно, два звонких голоса.       До входа оставалось сто шагов… пятьдесят… двадцать… Кателлин споткнулся, выронив светильник, но продолжил бежать. Когда же осталось десять шагов, все трое резко остановились и едва не упали — будто врезались в прочную преграду.       — Это еще что? — выдохнул Вьяртан, сумев удержаться от брани. — Невидимая стена? Колдовская защита?       — Да, — кивнула Орима и указала вперед. — Это Адор.       Чародейский свет больше не резал глаза — или они попросту привыкли к нему. Внутренность пещеры различалась без труда: у черного камня, похожего на жертвенник, стояла спиной к ним, воздев руки, Адор, серая ведьма. Она казалась не то призраком, не то ожившим мертвецом-нежитью, серебряные волосы трепыхались вокруг головы, будто от бешеного ветра. По правую руку от нее плела свои заклятья рослая старуха в красно-черном одеянии жрицы. Царица Киннари же стояла по левую руку от Адор и тискала рукоять кинжала на поясе, по точеному лицу ее бегали судороги, но черные глаза пылали, как звезды в безлунную ночь.       — Она держит защиту, — пояснила Орима, — а Лагиша, жрица, должно быть, призывает духа. Пока защита стоит, мы не войдем. — Она с досады стукнула кулаком по ладони. — Я должна была предвидеть такое.       — И что делать? — чуть не плача, спросил Кателлин, когда вновь попытался преодолеть невидимую преграду — тщетно.       — Попробуем так, — процедил сквозь зубы Вьяртан.       Двумя пальцами он выхватил из правого наруча дротик, сдернул со шнурка амулет из «морской слезы». Отхватив кинжалом у себя прядь волос, он примотал амулет к дротику — диковинный камень вправду почти ничего не весил. Вьяртан сжал оружие в руке и медленно, глубоко выдохнул.       — Владыка неба, не оставь, — прошептал он и прицелился.       В тусклом голубоватом свете сверкнула живая золотисто-алая искра. Пущенный дротик пронесся сквозь колдовскую преграду, прогудел могучим шершнем, рассек на миг кружевные сети заклятий. Адор словно почуяла угрозу, дернулась, желая обернуться, — поздно: дротик вонзился ей в основание черепа. Чародейка содрогнулась, ее жестоко скорчило, будто ей разом переломали все кости. При этом она не издала ни звука — тем сильнее пугало это зрелище. Волосы ее вновь зашевелились, поднялись дыбом, словно превратились в змей. Две-три судороги — и она осела на каменный пол навзничь серым ворохом, разметав тонкие руки.       Когда труп ударился о пол, дротик вонзился глубже и проткнул шею Адор насквозь, окровавленный кончик его показался из-под подбородка. Горящий на жертвеннике огонь — тот самый мертвенно-голубой, что освещал пещеру, — слегка опал и потускнел. Прежде чем Лагиша разорвала собственную сеть заклинаний и бросилась к нему, чародейская защита упала.       Киннари издала дикий вопль — вернее, почти звериный рык. Ее бледное лицо с кроваво-алыми губами и горящими глазами казалось живым воплощением ярости, напрасного гнева и густой, неистовой ненависти, которой нет имени в человеческих языках. Застыв с воздетыми руками, она смотрела на своих врагов, только что вбежавших в пещеру. Орима оскалилась ей в лицо, Вьяртан вскинул меч в насмешливом приветствии. У царицы вырвался новый крик, явно проклятье, утонувшее в пении жрицы Лагиши, которая опомнилась первой и продолжила призыв.       Молча Орима обнажила кинжал и бросилась в бой. Киннари ушла от удара, лягнула противницу по голени и выиграла миг, чтобы самой выхватить оружие. Клинок устремился в живот Ориме, она отбила его, получив легкую царапину на костяшках пальцев. Девушка попыталась отбросить царицу, но та была слишком высока и сильна. Зато ловкостью и быстротой Орима превосходила Киннари, что вскоре доказали бегущие по левому предплечью царицы тонкие алые струйки.       — Торопись, Лагиша! — вскричала Киннари, уходя от очередного удара: Орима едва не наступила ей на подол.       — Пресветлые небеса, мать-земля! — рявкнул Вьяртан на всю пещеру и всадил меч в спину жрице.       Лагиша повалилась на колени, изо рта ее хлынула кровь. Выпрямившись, жрица собрала ее в горсти обеими руками и бросила левой — на жертвенник, а правой — перед собой на пол, где горели тем же колдовским синим светом начертанные знаки. Последним усилием она допела прерванное заклинание, оскалилась, глядя на врагов, и упала без чувств набок. Залитые кровью руки дернулись и скрючились, словно когти стервятника. Глухо звякая, покатился по каменному полу слетевший с головы жрицы блестящий убор из цепочек.       Посреди пещеры застыл на месте Кателлин и хлопал глазами, словно размышлял, кому помочь. В этот миг замерла на полу в луже крови бездыханная жрица, и он кинулся к Ориме, которая с трудом отбивала мощные удары Киннари. Подставить царице подножку, свалить — а потом кинжал, его или девушки, довершит дело.       Вьяртан стряхнул с меча кровь Лагиши и кинулся к трупу Адор. Лицо ее, с отвисшей челюстью, оскаленными зубами и полностью черными, невидящими глазами, казалось личиной ужаса и смерти. Вновь он вспомнил тот ее взгляд, пронзающий насквозь душу и разум, — и отсек ей голову. Он занес меч вновь, чтобы пронзить ей сердце, как полагалось поступать с погибшими колдунами, когда воздух в пещере зашевелился и сгустился, будто глина, из которой незримые руки лепили чье-то видимое подобие.       — Успела, проклятая… — процедил сквозь зубы Вьяртан и отер пот с лица и вмиг промокших волос.       Встречный порыв ветра едва не сшиб всех с ног, заставил позабыть о битве и согнуться, прикрывая лица локтями. Окутавший пещеру густой запах тления мешался с рудничным смрадом и отчего-то с вонью нагретого железа и паленых волос. Мертвенный свет, чад от сгоревшей в чародейском огне крови и этот запах словно ткали тот самый видимый образ — телесное воплощение горного духа.       Дух гор Ходрай возвышался над людьми почти на два локтя, едва не задевая головой свод пещеры, между плечами его поместился бы пятилетний ребенок. Он напоминал тех чудовищ, чьи изображения высекли в погребальной пещере в незапамятные времена: словно нескольких разных живых существ слепили вместе неким чародейством. Мощные ноги — или лапы — походили на львиные, выпуклая грудь и руки были человеческими, но покрытыми длинной сине-бурой шерстью. На голове круто изгибались кверху три толстых витых рога, сама же голова имела всего три отверстия-провала. Два полыхали черным огнем, из третьего вырывалось багрово-синее пламя.       — Живые смертные! — выдохнула огненная пасть на неведомом наречии — однако все его поняли. — Кто из вас призвал меня?       — Я! — звонко ответила Киннари.       Она шагнула вперед, опустив руку с кинжалом, слегка запятнанным кровью. Растрепанные волосы окутывали ее черным змеистым плащом, на щеках вспыхнул рдяный румянец, глаза и зубы сверкали, точеный подбородок был гордо поднят. Вздумай некое божество принять смертный облик, оно не отыскало бы лучшего.       — Я, Киннари, дочь Немертвой Чейин, царица Ашрайи, призвала тебя, дух гор Ходрай, чтобы сразиться с тобой как с равным. Мне помешали эти нечестивцы, не ведающие совести и правды. Убей их всех, пожри тела и души — и прими мой вызов!       Дух рассмеялся — будто лавина сошла с гор.       — Я — Ушту, рожденный с Дейной и этими горами, для меня ничто все людские царства и их владыки. Каждый, кто входит сюда, во плоти или нет, принадлежит мне. Если же смертный столь безумен, чтобы бросить мне вызов, горе ему. И радость мне и горам Ходрай, моему дому.       — Размечтался, — бросил Вьяртан на языке севера.       Ушту мигом обернулся к нему, навис всей своей громадной тушей. Свалявшаяся шерсть шевелилась, точно клубок змей, рога опустились, черные провалы глаз пожирали дерзкого смертного, из пасти, будто слюна, стекали длинные языки пламени, от которых тошнотворно смердело. Вьяртан слегка поморщился и зажал меч под мышкой, освобождая обе руки.       — Пресветлый Ва-Катоа, владыка неба, мне защитой! — Он поднял руки пальцами вверх, глядя в упор на духа. — И щедрая Тэ-Тамау, мать-земля, его супруга! Если ты впрямь сверстник Дейны, то должен знать их. — Он чуть обернулся к Киннари и прибавил по-ашрайски: — Вот так я говорю, царица, — ты вроде желала послушать мой голос.       — Проклятый! — процедила Киннари, догадавшись, что он задумал.       Ушту вновь разразился хохотом, напоминающим землетрясение.       — Безумный смертный! — проревел он. — Твои боги далеко!       — Мои боги всегда со мной, — ответил Вьяртан и сжал рукоять меча обеими руками, подняв клинок вверх перед собой. — Так что там насчет боя?       Он быстро глянул на Ориму. Та кивнула, перехватила кинжал поудобнее, и, пригнувшись, бросилась на Киннари. Царица едва успела отбить удар, нацеленный ей под грудь, и отступила на шаг-другой. Орима носилась вокруг нее, точно злая пчела, растрепанная коса хлестала ее по плечам. Обе противницы разжились еще несколькими царапинами, но верх пока не брал никто.       В когтистых руках Ушту появилось из ниоткуда копье на толстом древке, с широким лезвием, способным разить не хуже меча. Копье взлетело над головой Вьяртана, пронзительно завопил на всю пещеру Кателлин, застывший на месте от ужаса. Удар не достиг цели: Вьяртан змеей ушел в сторону и тотчас направил свой клинок в лохматое брюхо Ушту. Дух перехватил меч копьем, надавил со всей силой, рассыпая из глаз и пасти смрадные искры. Его противник и не подумал сопротивляться — просто отвел копье по дуге и лягнул Ушту в колено.       Видимо, телесная оболочка горного духа была чувствительна к боли. Ушту взревел так, что пол и стены пещеры качнулись, со свода посыпалась каменная пыль. Размахнувшись, дух отбросил Вьяртана ударом мощной лапы — тот врезался спиной в стену с шумным выдохом, выругался сквозь зубы. Одним прыжком Ушту подскочил к нему — грузное тело оказалось на диво проворным, — копье высоко взметнулось, сверкая тускло-синим в свете костра на жертвеннике. Но не опустилось — его перехватил меч.       На сей раз Ушту заревел иначе, словно воззвал к самим горам, что даровали ему жизнь и мощь. Больше его копье не ловило отблески жертвенного света — оно вспыхнуло собственным, буро-красным, точно засохшая кровь на камнях.       За годы наемничьей жизни Вьяртан испытал немало телесной боли и научился терпеть ее молча. Та же, что пронзила его сейчас, не могла сравниться ни с чем, что он знал прежде. В голову и в хребет словно ударило молнией, а жилы и кости, казалось, вспыхнули, как сухая степная трава. У него вырвался протяжный утробный крик, который вплелся в рев противника. Взывая во весь голос к богам своей земли, Вьяртан ушел в сторону, так, что наконечник копья Ушту врезался в стену пещеры. Стена вмиг оплавилась, будто воск от горящей лучины.       Орима обернулась на крик — и едва успела увернуться от взмаха клинка. Киннари подсекла ее ногой, но Орима подпрыгнула и отступила на шаг. Царицу увлекло вперед силой удара, так, что она едва не налетела на выброшенный вверх кинжал противницы. Чудом успела она повернуть голову, и ей лишь рассадило кожу на челюсти рукоятью.       Киннари не таила гнева. С уст ее то и дело слетали оскорбления, она вовсю честила Ориму изменницей, ослушницей, грязной девкой и мужской подстилкой. Орима билась молча, хотя глаза ее сверкали так, что могли бы убить не хуже пламенного копья Ушту. Как ни хотелось ей съязвить в ответ, она сдерживалась, словно сберегала силы для некоего заветного мгновения — и выжидала его.       Кателлин наконец стряхнул оцепенение, заодно обругав себя распоследними словами: мол, струсил, как только запахло жареным. Вновь он вертел в отчаянии головой, не зная, кому помогать. От вида огромного духа с огненным копьем у него сжимались поджилки и коварно ныло в животе. А Вьяртан бился с этим чудовищем, хотя по его волосам и разодранной одежде струилась кровь, лицо побагровело от нечеловеческого усилия, а меч будто раскалился от жара вражеского копья. Орима же сражалась с царицей: растрепанные, окровавленные, они кружили так быстро, что не уследить глазу.       — Огонь! — закричала Орима, улучив миг. — Жертвенник! Погаси огонь!       Чародейское синеватое пламя на жертвеннике продолжало гореть, хотя ничто его не подпитывало. Кателлин глянул на него, точно в глаза змеи, тряхнул головой и заставил себя подойти, хотя ноги дрожали так, будто все кости в них превратились в масло. Прикрыв глаза, мальчишка сорвал с себя плащ и хлестнул им несколько раз по жертвеннику. В лицо пахнуло смрадным ветром, плащ вспыхнул, а огонь словно разгорелся ярче. Вновь взревел неистово Ушту, вновь призвал небесного владыку Вьяртан. Кателлин оглянулся на него, на Ориму — и с воплем «Пресветлые небеса, мать-земля!» прибил пламя голыми руками.       К окутавшей пещеру вони прибавилась новая — мерзкий дух обожженной кожи и мяса. Но это был запах человеческой плоти, запах жизни. Чародейский огонь зачадил и погас, повалил клубами удушливый дым. Словно не чувствуя боли от свежих ожогов, Кателлин набросил на жертвенник свой плащ и навалился сверху животом и грудью.       — Что ты наделал, проклятый?! — завопила Киннари, будто желала криком обрушить горы Ходрай.       Орима оскалилась, точно голодная львица, кинжал пролетел у самого носа Киннари. Та взметнула собственный, готовая вонзить его сверху в шею противницы. Вновь царица не рассчитала силу замаха, более ловкая Орима поднырнула под кинжал и выставила вперед свой. Белое с красным одеяние сделалось еще краснее. Узорный кинжал царицы звонко брякнул по полу.       — Богиня… — Киннари хлопнула глазами. — Я дочь твоя…       Она судорожно вздохнула, на губах показалась розоватая пена. Лицо задергалось, словно с него заживо сползала кожа. Руки тряслись, пальцы немыслимо выворачивались — не то от ярости, не то от невыносимой боли.       — Ты труп! — взревела Орима и рассекла ей горло одним ударом.       Слова Киннари заглушило бульканье крови в горле. Орима отпрыгнула, чтобы не испачкаться. А царица сперва осела на колени, затем рухнула на левый бок, продолжая корчиться. Глаза ее тускнели и проваливались, волосы седели, белая гладкая кожа морщилась и темнела. Иссеченная в бою одежда сделалась слишком велика, обнажив тощие ключицы, жалкие обвисшие груди и желтые голени в бурых пятнах. Прежде чем царица Ашрайи испустила дух, она превратилась в иссохшую древнюю старуху.       — Молодец! — крикнул Вьяртан.       Задыхающийся, мокрый от пота, он не давал Ушту продыху, а тот, видимо, не ожидал от противника такого упорства и такой выносливости. Дух отмахивался копьем, точно от назойливой мошки, а раскаленный меч кружился, едва не задевая его. Вновь Ушту врубился копьем в стену пещеры — и в тот же миг заревел на все горы. Из рассеченного живота его повалил черно-бурый вонючий дым. Вьяртан тяжело выдохнул, отер лицо — и не успел уйти от копья. Лезвие обрушилось ему на левую руку, распоров ее от плеча до локтя, и взрезало бок.       В этот самый миг погас огонь на жертвеннике.       Кателлин, дуя на обожженные ладони, кинулся было к чародейским знакам на полу, чтобы затоптать их. Но вовремя опомнился: это было единственное освещение здесь. Царица Киннари корчилась в предсмертных судорогах, захлебываясь собственной кровью, и старела на глазах, встрепанная Орима молча глядела на нее. Раненый Вьяртан рывком выпрямился и вскинул меч — уже одной рукой.       — Уходите! — рявкнул он.       — Никто никуда не уйдет! — так же отозвался Ушту.       Без чародейского огня он явно ослабел — съеживался, рассыпая клочья бурого дыма, пока не сделался почти одного роста с Вьяртаном. Огненное копье куда-то исчезло. Ушту с ревом воздел лапы к своду пещеры, и недра гор отозвались неистовой дрожью. С потолка полетела густая пыль, а следом — мелкие камни.       — Никто не уйдет, смертные! — повторил дух. — Мой дом похоронит всех вас здесь, ваши тела и души станут для меня пищей. Разве что, — темные провалы-глаза прожгли всех троих по очереди, — один из вас пожертвует собой, чтобы прочие ушли. Но я знаю смертных. Век ваш краток, и вы держитесь за каждое его мгновение. Своя жизнь вам дороже.       — Вот же утроба ненасытная, — хрипло процедил Вьяртан, лицо его кривилось от боли. — Мало тебе жертв, что ли? Не наелся? Души мертвых сожрал — или сожрешь, да еще эти три бабы. — Он указал мечом на трупы. — Неужели мало?       — Горы Ходрай не выпустят живых, — сказал Ушту, однако в голосе его мелькнуло нечто похожее на уважение. — Но ты храбр, смертный, дитя богов. Я позволю тебе уйти. Мне достанет этих никчемных, — он махнул лапой в сторону Оримы и Кателлина.       Они невольно подались друг к другу, не смея вмешаться. Камни сверху полетели сильнее. Несколько обломков прибили чародейские письмена, свет вмиг потускнел. Пол дрожал, от пыли сделалось трудно дышать. Вьяртан оглянулся на спутников, опираясь на меч, по лицу его пробежала судорога.       — Решай скорее, смертный, горы не станут ждать.       — Я решил. — Вьяртан убрал меч в ножны и обернулся к Ориме и Кателлину. — Уходите, быстро! — Они помедлили, и он прикрикнул: — Я сказал, уходите! А ты, Ушту, бери мою жизнь — и душу. Если сможешь прикоснуться к душе сына богов.       — Нет! — закричал Кателлин и рванулся было, но Орима схватила его в охапку.       Ушту исчез. Вместо него появилось клубящееся черное облако, пронизанное сине-багровыми искрами, словно отблесками пламени. Из облака медленно вытянулось множество трепещущих, жадных щупальцев и устремилось к Вьяртану. А он стоял, выпрямившись, насколько позволяли раны, и чуть прикрыл глаза — не то впрямь готовился к смерти, не то выжидал неведомо что.       — Смотри! — прошипела Орима в ухо Кателлину.       Она кивнула в сторону жертвенника. Там, позади живого облака, шевелилось что-то красно-черное. С изумлением Кателлин понял, что это жрица Лагиша, смертельно раненая, но еще живая: путаясь в седых волосах, она ползла к жертвеннику, боги весть, зачем. Кателлин и Орима переглянулись, кивнули друг другу — и опрометью бросились вперед.       Орима звонко взвизгнула на всю пещеру. Облако забурлило, несколько щупальцев замерли, словно отыскивая себе еще жертву. Кателлин добежал первым и неуклюже сгреб Лагишу — она в самом деле была жива и в сознании, лицо перекосила лютая злоба, окровавленные губы разомкнулись. Прежде чем она успела сказать хоть слово — очевидно, проклятье, — Кателлин швырнул ее прямо в облако.       — Вот теперь — уходим! — хрипло выдохнула Орима и подхватила Вьяртана под правую руку.       Кателлин тотчас подхватил его под левую, увернувшись от очередного падающего камня. Вьяртан шумно выдохнул от боли, скрежетнул зубами. По его лицу дождем катился пот, глаза были красны.       — С ума сошли… — выдавил он. — Бросьте, не дотащите ведь… Мне все равно подыхать…       — Заткнись, — сказал Кателлин уже на пороге пещеры.       Чародейский свет погас, камни с потолка летели, словно ливень. Пол под ногами ходил ходуном, пыль окутала все вокруг. В погребальной пещере стены дрожали от неистового визга, будто души всех похороненных там вопили в нечеловеческих муках. Зато здесь прекратился камнепад, хотя своды, пол и стены по-прежнему содрогались, а пыльный смрадный воздух вился клубами и безжалостно душил не хуже песчаной бури.       Вьяртан бессильно висел на плечах спутников, но заставлял себя идти. Сзади будто катила темная лавина — и все-таки они опережали ее. Должно быть, Ушту и прочим духам гор Ходрай достало той пищи, которую они получили. А может, северные боги не оставили своих детей.       Дневной свет увесистым кулаком ударил всем троим по глазам. Словно не веря в свое спасение, они вырвались из черного устья и повалились на землю — такую теплую, такую живую и родную после холодных каменных недр. Одна из привязанных лошадей — белая кобыла царицы — все же сорвалась и теперь мчалась далеко на юг сверкающим пятнышком. Прочие по-прежнему тряслись и фыркали, но как будто успокоились, завидев и почуяв людей.       — Надо же, уже смеркается, — заметил Кателлин еще дрожащим голосом. — А мне показалось, мы там пробыли всего ничего…       Вьяртан перевернулся на спину и молча отдыхал. Дыхание его клокотало в груди, ребра ходили, точно кузнечные меха, пот стекал со лба на уши и пропитывал торчащие в стороны волосы. Зато на губах мелькнула усталая улыбка.       — Вроде стихает, — сказала Орима, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. — Надеюсь, духам хватило пищи. — Она помолчала, вгляделась в черный проход. — Теперь путь к ритуальному покою закрыт. Погребальные пещеры наверняка целы, а та завалена — должно быть, навсегда. Если даже захотят расчистить, Богиня весть, позволят горные духи или нет.       — Не такая уж она сильная, ваша богиня, — сказал Кателлин. — И ваши колдуньи…       — Помолчи-ка, умник, — оборвал его Вьяртан, по-прежнему лежа на земле, и приподнялся на локте здоровой руки. — Никогда не говори неуважительно о чужой вере. Вряд ли тебе было бы приятно слышать такое о своей.       — Ты бы сам тоже помолчал, — сказала Орима. — Давай гляну, что там у тебя.       — Лучше мальчишке помоги, — ответил Вьяртан. — Он же руки сжег…       — Ничего не сжег, — отозвался Кателлин, хотя поморщился, глядя на обожженные ладони. — Так, шкуру слегка опалило, терпимо. Тебе-то всяко больше досталось, чем мне.       Орима опустилась рядом с Вьяртаном на колени, с помощью Кателлина сняла с него обе разодранные рубахи. Раны почти не кровоточили: раскаленное копье Ушту сразу прижгло их. Рука и бок были рассечены до костей, и Орима вмиг помрачнела и прикусила губу, глядя на черное, опаленное мясо. Кожу вокруг ран исчертили синие прожилки, сама же рука была странно холодна, будто мертвая.       — Чувствуешь руку? — спросила Орима, голос заметно дрогнул.       — Нет, — выдохнул Вьяртан и усмехнулся по привычке. — Что, плохо дело? Я же говорил, что сдохну.       — Такой, как ты, не сдохнет из одного лишь упрямства, — ответила Орима и попыталась улыбнуться. — Но, как ты говоришь, посекли тебя изрядно. Сейчас я ничего не сделаю, нужно найти хорошее место — и спокойное. И наши, ашрайские лекарства.       Пришлось пока обойтись простой перевязкой: разодрали припрятанную в мешке Кателлина ашрайскую тунику. Вьяртан кое-как поднялся и направился к лошадям. Он выбрал буланую кобылу — самую крупную из оставшихся; она слегка успокоилась, хотя еще дрожала и взбрыкивала.       — Эх, был бы Ниврин жив… — вздохнул Кателлин, взбираясь на свою крапчатую. — Он-то нес, будто матушка родная на руках, — ни брыкнет, ни понесет, ни встанет как вкопанный ни с того ни с сего. — Мальчишка помолчал и опасливо оглянулся на вход в пещеру. — Слушайте, а эта царица точно умерла? Не воскреснет?       Орима невольно содрогнулась.       — Не тревожься, умерла. Я же целительница, знаю, как и куда бить. С такими ранами не живут. А если бы и выжила, теперь от духов не уйти.       Кателлин тоже вздрогнул, словно ее отражение.       — Мерзость какая… — прошептал он. — Она была такая красавица — а сделалась уродливой старухой.       — А кто она, по-твоему? — сказал Вьяртан. — Ей же было лет сто или около того. Да что тут говорить, едем отсюда.       Он не проехал и пятисот шагов, когда молча рухнул на шею буланой кобылы. Кателлин вскрикнул, Орима поймала поводья и стиснула дрожащими пальцами правое запястье Вьяртана — к левому она боялась прикоснуться.       — Он жив, — сказала она. — Но кровь еле бьется. Мне кажется, дело не в ранах. Он сражался с горным духом — этого довольно, чтобы лишиться сил. Недаром Киннари заручилась колдовской поддержкой, да не одной колдуньи, а двух. А он бился без всякой поддержки.       Кателлин посмотрел на бледное лицо Вьяртана, на приоткрытые пустые глаза и отвернулся.       — А он очнется? — робко спросил мальчишка.       Орима отвела взгляд.       — Надеюсь. Я никогда прежде такого не видела… — Она помолчала и прибавила, стараясь говорить бодрее: — Сейчас главное — найти пристанище. Я знаю одно место, в дне пути отсюда, где можно его поискать. Так что едем.       Она подтолкнула в бока серую кобылу, ведя в поводу буланую, Кателлин ехал следом. Впереди неспешно заходило солнце и поблескивала золотисто-алым мутная Зуровари.