Ради тебя и всеобщего блага

      Ночью снова не спалось. Кошмары то и дело выбрасывали из сна, сердце после такого пробуждения бухало где-то в горле, воздуха не хватало. А во сне они всё смотрели на неё мертвыми глазами и бесконечно долго обвиняли. Ты. Ты. Это ты убила нас. После такого в голове звенело, было невыносимо жарко и хотелось кричать, но она лишь громко выла, сжимая зубами уголок подушки. Каждый раз хотелось открыть окно, но Беллум будто сама себя наказывала и держала его закрытым, даже к шторам не прикасалась.       В одну из таких ночей лунный свет пробивался через тяжёлую ткань. Ники поднялась с кровати, мутным взглядом оглядывая скудный интерьер, и вздохнула. В шкафу, в самом углу, в широкой коробке, нашлась большая воздушная пачка винного цвета и черные пуанты. Коробка, перевязанная бантом, была подарена на день рождения Питером. Он получил достаточно косых взглядов, но сама девушка ещё долго благодарила его: старая пачка пришла в негодность, а из пуантов она предсказуемо выросла, хотя до сих пор продолжала надевать их через мучения, как ещё один способ наказать себя за причинение боли другим.       В спортзале было тихо и темно, одиноко. То, что и искала истерзанная переживаниями Беллум. Верхний свет включать не было никакого желания, а потому она просто пробежалась пальцем по выключателю, и подсветка загорелась по верхнему контуру зеркала на стене. Мысли не давали спокойно дышать, полумрак играл страшные шутки с израненным сознанием, то тут, то там, являя кровавые образы. Терпеть это уже не было сил. Девушка вздохнула и прошла глубже, присаживаясь на пол.       Она больше не могла держать это в себе: грудь разрывало, внутри все кипело и бурлило в агонии. Сил не оставалось, и боль по каплям выливалась на других и жалила как кислота. Никто не должен был видеть её переживаний, те куски отчаяния и страха, что один за другим отваливались от её бравады из глупого юмора и кривых ухмылок. Они никогда не должны были узнать, что ей тоже больно, и совершенно точно плевать, что это они научили её улыбаться.       В её жизни не так уж и много радости. Сначала это были скупые похвалы от её учителей, кураторов и бесконечной вереницы тренеров. Потом случился кошмар из постоянных страданий и жара, который разрывал все тело, но и тогда, она умудрялась ловить одобрительные переговоры докторов и ученых. Теперь же у неё была Семья. Странное и диковинное слово для той, которая помнила только застенки холодных стальных подвалов и бесконечные ряды жестких кроватей с колючими и неудобными одеялами. Оно все такое теплое и хорошее, будто предсмертное видение. Светлое, как солнце, которое она увидела благодаря Тони. И шоколад, и лук со стрелами, и коньяк по ночам с покером за небольшим столом. Последнее желание и несбыточная мечта полумертвой девочки. Но даже если это и мираж, она не была готова с ним расставаться. Хрупкий, он дрожал в её руках и стремительно рассыпался, а осколки почему-то летели вверх, попадая в глаза, раня лицо и руки.       Ники гордилась своей Семьей, любила её остатками того маленького сердца, которое когда-то разворотила Гидра. Она не могла и подумать, что может причинить им вред. Но истинная природа всегда рано или поздно проявляет себя. И её природа оказалась не особо краше уродливой и смердящей от гнили Гидры. В Беллум сидело все то, что она воспитывала в своих солдатах: кровавая жажда, жестокость и лицемерие — все худшее, что есть у Гидры, живет в ней. Преданный ребенок войны, она готова убивать по приказу своей беспощадной матери даже спустя три года счастливой жизни. Её не исправить, не вытравить все то, что вложили учителя, не вырвать с мясом науку убивать — это прикончит её. Так что же делать?! Что уготовано таким, как она — кровожадным тварям, которые, услышав заветные слова, бросаются на любимых людей и рвут их зубами? Что делать тем, кто не может сопротивляться?       В её жизни никогда не было счастья. Ники всегда скиталась брошенным и ничтожным созданием, одной из тысячи таких же серых и убогих. Она никогда не чувствовала растекающееся в груди, то самое и заветное чувство абсолютного спокойствия, умиротворения и нежности. Беллум никогда не жила. И только три года, что пролетели перед ней потрясающим мгновением, показали, как она слаба. И только Семья научила, что можно лучше.       Пальцы в пуантах впервые за два года не болели, но запуганный мозг имитировал самоистязание в привычных его проявлениях. Первые несколько па прошли незаметно, но кровавое месиво у её ног не давало сосредоточиться. Два шага закончились слишком быстро, она упала с высоты своего роста и ударилась головой об пол, встречая это, как ещё одно наказание. Вставать заново на палки, в которые превратились её ноги, было невозможно. Деревянные мышцы, скованные судорогой не поддавались, но Ники вновь поднялась на носки и продолжила привычные упражнения. На этот раз приземление было на грудь, оно выбило воздух из легких, растекаясь пятном по телу.       Она больше не встанет, не может держать даже свое тело, кто там сказал, что она сможет сопротивляться им?       Бесполезная и замученная, брошенная в собственном припадке, Беллум уперлась лбом в пол и зарыдала.              Слезы нескончаемым потоком лились из глаз, все было кончено. Она живо видела, как Наташа медленно задыхается и синеет в её руках от удушения. Стив, добрый и надежный — он умер быстро, от пули в лоб — не успел среагировать на внезапную атаку. Мягкий и смешной Тони сгорел в своем костюме — не смог выбраться из-под обломков рушащейся башни. Питер, такой тихий и скромный, талантливый — ему она проломила голову, как безнадежной тряпичной кукле: об пол, и затих. Брюс — боль и страдания как плата за то, что стремился помочь — умер от удара током в своей лаборатории. Клинт, плюющийся кровью и проклятиями, погиб от стрелы в горле.       От неё их никто не спасет.       Вся та боль, что копилась в ней, израненным воплем вырвалась наружу. Она громко кричала, пытаясь отделаться от липкости и горячей крови на ладонях. Перед глазами была темнота и отвратительное красное пятно. Её всю трясло, кости выламывало, совсем как в детстве, но Ники продолжала кричать и рыдать, задыхаясь от нехватки кислорода. Дышать было уже нечем: всюду кровь, смерть и смрад, а они все глумятся. Смех растет отовсюду, он на подкорке, ломает мозг и давит на волю.       Красная пачка оказалась под рукой так не вовремя. Она разлеталась на ошмётки, как вата — легко рвалась, точно плоть без костей. Алая кровь по пальцам, вокруг и во рту. Она везде, они везде, боль неизбежна, как закат солнца. — Им никто не поможет! — оглушительный истошный вой стал последним гвоздем в крышке её гроба, и даже смех затих. Никто никому не поможет.       А она?       Умерла.