♣ 5 ♣
8 мая 2021 г., 12:25
Quand le rideau tombe et que les décors s’effondrent, tu implores le ciel. Dieu que la gloire est cruelle, tu meurs avec elle. ♫ Mozart l'opera rock — Quand le rideau tombe ♫
Мир (κόσμος, mundus, Welt) в собственно философском смысле — связная совокупность множественного бытия в отличие от единого начала бытия (отсюда противоположение: Бог и М.).
— Лао Ван! Не смей обвинять меня в подобном, страдая от очевидного вуайеризма сам! — Сяо Чжань замахивается на него полотенцем для волос, прикрывая другим своё достоинство. — Хэй, твои родители случайно не розы? Как тогда получилась такая колючка? Ван Ибо с хохотом уворачивается от первого замаха, но во второй раз полотенце шмачно шлёпает его по бедрам. Теперь хохочет уже Сяо Чжань, наблюдая, как приоткрываются в удивлении пухлые губы, а и без того большие глаза распахиваются ещё шире. Правда, в итоге он забывает о втором полотенце, и оно немедленно сбегает вниз, шлёпаясь на мокрый поддон ванны. Теперь уже злорадно хихикает Ван Ибо, торопливо хватая с полки у душевой небольшую коробочку. — Я просто забыл наушники, Сяо-лаоши, — мурлычет он, окидывая замершего от чужой наглости мужчину, демонстративно облизывается и весело добавляет: — Но ни о чём не жалею, разве что… Опустившаяся ему на голову чужая футболка заглушила продолжение фразы, и пока Ван Ибо пытался выпутаться из неё, его торопливо вытолкали за дверь. К которой парень и прислонился спиной, прижимая к лицу сладко пахнущий воротник футболки и пытаясь успокоить сердце… и что пониже. Наглеть рядом с Сяо Чжанем было почти таким же удовольствием, как гонять на трассе. Ярко и обжигающе. То, что они творили на съёмочной площадке, называлось «фан-сервисом». Сяо Чжань напоминает это себе каждый раз, когда Ван Ибо в очередной раз толкает его весело в плечо, играясь с мечом. А когда тот провокационно облизывает пухлые вечно искусанные губы — противный мальчишка, прекрати кусать их немедленно — вспоминает об этом дважды. Но когда Ван Ибо вдруг посылает ему на камеру поцелуйчик, у Сяо Чжаня вылетают из головы все идеи к фан-сервисам и он делает целующее движение в ответ. Остекленевший взгляд напротив порождает в нём тёмную волну удовольствия, разбегающуюся по всему телу, сворачивающуюся в паху и покалывающую губы, которыми он вновь и вновь посылает поцелуи сведшему его с ума подростку. Тот столь явно не знает, что делать с высеченным огнём, что Сяо Чжань на секунду сомневается, правильно ли поступает. Но сомнения разбиваются неловким маханием Ван Ибо в сторону кустов. До кустов они не добираются, но номер по-прежнему один на двоих, и медленно раздеваться они начинают сразу с порога. Про фан-сервис больше не вспоминает ни один. — Мы же справимся? — Сяо Чжань прижимается к нему со спины, и Ван Ибо смотрит на его лицо в зеркале. То отражает бесстыдную картину двух обнажённых возбуждённых мужчин, которая, откровенно говоря, будоражит лишь сильнее. — Мы — справимся, — уверенно отвечает он, поворачивая голову и мягко скользя губами по острой линии скул, прикусывает их нежно. Сяо Чжань легонько толкает его бёдрами вперёд, и Ибо послушно делает пару шагов к зеркалу, опускает ладони на него и прогибается в пояснице, дразняще ухмыляясь. Ловит тёмный взгляд в отражении и замирает, облизывая губы — Сяо Чжань обожает искусывать их чуть не до крови, но при этом не позволяет ему касаться их зубами самому. Он считает, сколько раз Ибо прикусил губы на экране, и при встрече покрывает его возбуждённый член таким же количеством поцелуев, доводя его до слёз и беспомощного хныканья. Или делает глубокие толчки внутри, и последний — предоргазменный, должен совпадать с итоговым числом. Честно — они всегда сбиваются на середине. Сейчас Сяо Чжань усталый и нежный. Он входит медленно, движется неспешно и размеренно. Ибо раздвигает ноги шире, прогибается сильнее, смотрит в отражении в затуманенные глаза и почти демонстративно кусает нижнюю губу. Сяо Чжань сбивается на третьей провокации, рычит, обхватывая его поперёк груди и вжимая в зеркало. Ван Ибо стонет сорвано, когда член проезжается по прохладной гладкой поверхности. Внутри ширится ощущение наполненности огнём, что вспыхивает и распространяется по венам лесным пожаром, стоит Сяо Чжаню особенно сильно проехаться по давно изученной точке. Он кричит и бьётся в его руках, когда Сяо Чжань сжимает зубы на его загривке, сжимается на твердом члене и ощущает дрожь тела сзади. По зеркалу они съезжают вдвоём, размазывая телами сперму Ибо, укладываются на ковре лицом к лицу, медленно целуясь. В их квартире тепло, несмотря на прохладный дождь снаружи. В их квартире всего три комнаты, зато в гостиной — огромные панорамные окна, а в спальне — не менее огромное зеркало, опороченное ими уже не раз. В их квартире стены расписаны самим Сяо Чжанем, зато все полочки и шкафчики собирал Ван Ибо своими руками. В их квартире они дома и всегда вместе. — Ибо? Что ты делаешь? — Сяо Чжань стоит в проёме двери, одетый, кажется, в костюм со своей последней дорамы. — Чжань! — Ван Ибо напрыгивает на него с разбега, обхватывает бёдра ногами и с наслаждением чувствует, как правильно ложатся ладони на его ягодицы. Сяо Чжань, слегка пошатнувшись, делает шаг назад, удерживая равновесие, и крепко целует его. Дико, необузданно, жёстко царапая его подбородок и губы колючей щетиной. Он всегда довольно быстро зарастает ей, и Ван Ибо часто ворчит на это — но, на самом деле, ему это безумно, безумно нравится. — Я скучал, Ибо, — шепчет Сяо Чжань, на рефлексах добираясь до кровати и роняя на неё мужа. Укладывается сверху, и Ван Ибо сам тянется верх, впиваясь в губы — вот, Чжань-гэ, смотри, как соскучился я. — Очень, гэ, — шепчет всё же Ван Ибо, отстраняясь вдохнуть кажущегося лишним между ними воздуха, и тихо стонет, когда к шее прижимаются влажные горячие губы. — Гэ… я скучаю, Чжань-гэ… Он осознаёт, что плачет, только когда по виску мажет влажный кончик языка, собирая слёзы, а Сяо Чжань обнимает его крепче, притягивая к груди и укладывая их на бок, лицом друг к другу. Ноги привычно переплетаются, пока пальцы пробегают по лицам, изучая и запоминая вновь дорогие черты. Он понимает, что плачет во сне, когда слышит хлопок двери в палату. Осознаёт, что задыхается, когда испуганная медсестра жмёт на тревожную кнопку, а перед глазами вновь плывёт, размывая контуры белой комнаты. Чудится в этом что-то ланьчжаневское, и он захлёбывается смешком. По щекам всё же текут слёзы, даже когда на него торопливо надевают кислородную маску. Ван Ибо без разницы, потому что настоящего Сяо Чжаня нет. И не будет, даже если прождать тринадцать, шестнадцать или тридцать лет. Он бы дождался… Очередная потеря сознания приносит долгожданное спокойствие. Молодой организм справляется с отравлением быстро, и уже через неделю его обещают выпустить из-под одного неусыпного контроля под другой. Ему всё равно. Он механически жуёт подсунутое питье и столь же автоматически пьёт жидкие кашицы. Он послушно ходит на осмотры, и, возвращаясь, сворачивается клубком у матери под боком, но не протестует, когда её просят покинуть палату после окончания часов посещения. Он не хочет просыпаться, потому что во снах Сяо Чжань всё ещё с ним, и пусть он не помнит их разговоров, но он помнит любимое, полное нежности, лицо. Но, наверное, он всё же слабее Лань Ванцзи. День цепляет день, вывязывая недели, как Сяо Чжань вывязывал свой глупый красно-зелёный шарф — «На удачу, Бо-ди, будешь защищать шею на гонках», приближая месяц с его ухода, и всё отдаляя время до. Игра, ставшая привычкой с момента страшных слов и запечатлённой на подкорке картины в палате, становится всё болезненнее. «Вчера в это время мы переписывались, и он пытался убедить меня, что съесть одновременно рыбную запеканку и попробовать турецкую кухню — не лучшее решение» определённо звучало лучше, чем «Ещё неделю назад с самого утра первым сообщением было «Бо-ди, ты снова надел мою футболку в аэропорт, придурок» и уж точно лучше, чем «Всего семнадцать дней назад мы планировали полететь в Лондон вместе». — Ибо, как давно ты ел и спал? — Встревоженный Хань-гэ ловит его после первых съёмок после на выходе из гримёрки. Ван Ибо равнодушно пожимает плечами, и тот осторожно подхватывает его под руку и заталкивает в гримёрную обратно. Здесь полутемно, но Ван Ибо больше не боится темноты. И пауков. Он не боится даже противных гусениц или кузнечиков, и сейчас позволил бы занять каждый миллиметр своего тела любой из этих ползучих тварей в самой тёмной комнате, только бы ему позволили всё изменить. Как поздно он понял, что боятся надо было не того. — Ибо, поговори со мной, — Хань-гэ всегда был заботливым. Он позволял ему совершать ошибки, поддерживал и давал возможность поучаствовать в разговорах. Он помогал. Ван Ибо знает, что должен вести себя осторожно. Он ещё в детстве понял, что если хочешь сохранить что-то — нужно утаить это от всех, и даже себе показывать осторожно. Полностью — это только для него и для Сяо Чжаня. Для двоих. — Я устал, — Ибо падает на диван марионеткой с перерезанными нитями. Смотрит в пол, облизывая губы, и поднимает совершенно больной и шалый взгляд на старшего друга. — Я не верю. Он не мог умереть. — Ибо… — Вздыхает Хань-гэ и присаживается на низкий столик напротив. Ван Ибо машет головой, поднимает руку в умоляющем жесте, подаётся вперёд и смотрит словно в самое сердце. — Хань-гэ… мы же хотели жить, понимаешь? Мы хотели жить. У нас была мысль купить потом свой остров и остаться там. Потом, когда мы перестанем быть нужны. Сколько бы этой славе? Лет десять, пятнадцать, двадцать. Мы работали, мы были лучшими, мы брали от жизни всё. И мы бы стали незаменимыми, чтобы быть вместе. Мы бы смогли… Сяо Чжань, он же даже делал проект дома и острова, он есть, он сохранён. Ван Ибо торопливо выхватывает из кармана телефон, и Ван Хань с печалью смотрит на глубокие тени под глазами, на острые скулы и лихорадочный блеск глаз. Когда Ван Ибо подскакивает, поднося к нему телефон, дрожь его рук мешает рассмотреть план дома, начерченный уверенной рукой и украшенный мелкими рисунками кроликов по бокам. Ван Хань сглатывает, мягко сжимая запястья диди. — Ибо… — Ему приходится откашляться, прежде чем продолжить. Контраст с тем жизнерадостным подростком, что несколько лет назад пришёл в их команду, ослепляя всех внутренним огнём, сейчас слишком силён. Ван Хань хотел бы ненавидеть человека, который сломал их диди. — Не нужно, Хань-гэ, — отчаянно трясёт головой Ван Ибо, улыбается криво. — Я знаю, что он не хотел умирать. Он бы не оставил меня, веришь? Ван Хань не может ненавидеть. Он, к сожалению, верит. Он видел, как зарождались эти отношения, как они развивались — по радостному, грустному, злому, весёлому, влюблённому и сияющему Ван Ибо. И видеть смерть сейчас — больно. Но ещё больнее понимать, что для человека напротив это может быть тоже концом. И он пробует снова. — Ибо, послушай. Сяо Чжань любил тебя больше жизни, и он бы хотел, чтобы ты жил, исполняя ваши мечты… Его прерывает сорванный смешок. Ван Ибо откидывается назад, крепко сжимая в руке телефон, трясёт головой, справляясь с собой. — Не переживай, Хань-гэ, эта попытка уйти была глупостью. Если я умру, я могу больше не увидеть его, — от улыбки Ибо Ван Ханю не по себе, как и от слов. — Да и не могу я сдаться так просто… Он не мог умереть сам, понимаешь? Он любил жизнь, мы любили жить, гэ не оставил бы нас так просто. В глазах Ван Ибо отражается что-то, не поддающееся описанию в системе координат Ван Ханя, и тот с отчаянием кусает губы, но кивает покорно, и крепко обнимает дрожащего Ибо. Может быть, время поможет. Глядя вслед решительно расправившему плечи Ван Ибо, чеканящего шаг и глядящего прямо вперёд, Ван Хань сомневается в этом. Разговор с Ван Ханем наводит Ибо на мысль, и он крутит телефон в руках всё время, пока машина везёт его к дому. Решается он только перед собственным подъездом, и набирает номер матери Сяо Чжаня, ожидая всего — от ругани до проклятий. Однако, к его удивлению, мама Сяо Чжаня говорит с ним мягко и тепло, зовёт в гости и соглашается на его просьбу с первого раза. Звонки ребят из UNIQ остаются привычно проигнорированными. Ещё через неделю в его квартире появляется новая жительница. Орешек ходит по комнатам, принюхивается, и в итоге сворачивается на второй подушке — там, где всегда спал Сяо Чжань, когда оставался, и, если крепко уткнуться в неё носом, можно ощутить его аромат. Сердце сжимается болезненно при виде этой картинки, но дышать становится чуть легче — будто, привезя сюда его кошку, он создал ещё одну ниточку между ними. Сяо Чжань кажется вымотанным, но под пальцами Ван Ибо — тугие мышцы плеч, каких не было даже, когда он снимался в той тупой дораме про волка. Тупой её считал только Ван Ибо, и Сяо Чжань был уверен, что это всё из-за того поцелуя, но на самом деле куда больше Ибо бесили цыпки на нежных руках, обветренные губы и синь гематом по его рёбрам. — Как проходят твои съёмки? — Обводя кончиками пальцев синяки на его рёбрах — совсем как тогда! — Ван Ибо заглядывает в глаза цвета горячего шоколада, и с удивлением слышит тихий смешок. — Если бы… на самом деле, всё гораздо интереснее, чем можно представить. И воздух мне очень нравится, а про звёздное небо можно только помолчать. Но знаешь, в моей вселенной ты навсегда — самая яркая звезда, Бо-ди, и только твоего света мне не хватает. Ван Ибо подаётся вперёд, накрывая движущиеся губы, целует нежно — так, как всегда целовал только его, и ощущает улыбку губами. — Я всегда буду светить для тебя, Чжань-гэ, — шепчет Ван Ибо, доверчиво заглядывая в глаза. — Ты только смотри на меня. Обещаешь? — Обещаю, — тянется за поцелуем Сяо Чжань, не отводя взгляда. Ван Ибо вновь просыпается в слезах, сжимая обеими руками подушку, и кричит в неё же. Это первый сон, который ему запомнился, и, быть может, дело в том, что его сумасшествие прогрессирует, но он всё ещё чувствует покалывание в губах. Он кидает быстрый взгляд на часы, и усмехается невесело. Три часа в сутки на протяжении более трёх недель — его рекорд, и скоро он будет видеть сны уже наяву. Не сказать, чтобы он был против — при условии, что в них будет его Сяо Чжань. Потревоженная Орешек недовольно муркает, заползает лениво на его грудь и устраивается на ней. — Ты как твой хозяин, — тихо шепчет Ибо, стараясь улыбнуться и не пропустить влагу из глаз. К своему удивлению, он всё же засыпает под тихое мурлыканье — без снов, и просыпается почти бодрым по будильнику. И даже поднимается, ведь ему нужно покормить любимую девочку Сяо Чжаня. Он и кормит, отчитываясь за каждое движение перед ним, проговаривает вслух скинутые менеджером планы, извиняется перед кошкой и отправляется на очередные съёмки. Сами по себе они ему неинтересны, но на представлении продукта будет интересующий его человек. Судя по словам его охраны, знакомства в «большом мире» стоило начинать с него. А раз он хочет отомстить — ему понадобится много, очень много знакомств.
