Любовь насквозь

В нашем доме забытом Веет холодом, Где твоё тепло? Помню, как здесь было Солнечно, а потом Солнце вдруг зашло. ♫ Рок-опера Орфей I часть — Сон ♫

      Впервые что-то, помимо равнодушного интереса, он чувствует ещё спустя пару дней: Орешек не встречает его у дверей, как обычно, а виновато мяукает, когда он бросается её искать и находит рядом с кучкой рвоты. У Ибо вновь трясутся руки и не хватает дыхания, как тогда, когда ему сказали, что его муж найден мёртвым.       Ван Ибо, как и тогда, берёт себя в руки. Сейчас всё можно исправить — если бы только тогда он не был на съёмках в другом городе! — он быстро ищет ближайшие ветклиники, и спустя десяток минут уже переминается в стерильной приёмной.       — С вашей кошечкой всё в порядке, — улыбается ему круглолицый врач и протягивает переноску с небольшим листком на ней. — Здесь витамины, на всякий случай, но стоит отметить, что более здоровой малышки её лет представить сложно. Просто постарайтесь не давать ей больше корм с овощами, кажется, ей пришлось что-то из них не по вкусу.       Как ни смешно, первой мыслью Ван Ибо оказались баклажаны, и он даже слегка приподнял уголок губ для доброго врача. Все его настоящие улыбки — Сяо Чжаню во снах.       При выходе из ветклиники он сталкивается с девушкой, на плече которой устроила пушистую голову довольно крупная собака. Ван Ибо отстранённо размышляет над тем, насколько нужно любить питомца, чтобы носить его на руках, когда девушка пошатывается и чуть ли не падает ему на руки. Ван Ибо ловит её скорее инстинктивно — рефлекс, натренированный за годы съёмок, и смотрит в странного оттенка глаза, пока незнакомка не смущается, отводя взгляд.       — Простите, просто малыш довольно тяжёлый. Простите, — она торопливо опускает собаку на пол и вновь смотрит ему в глаза. Он осознаёт, что его насторожило — зрачок слегка размыт, словно бы вытянут. Наверняка одна из любительниц косплея. — Знаете, сны не всегда нереальны, а реальность не всегда одна.       Она улыбается ему весело, встряхивает прядями коротких светлых волос, и вместе с ехидно ухмыляющейся собакой исчезает за дверьми.       Орешек впервые подаёт голос, и Ван Ибо, заглянув в переноску и получив короткий лизь в нос, отгоняет подлую мысль, что стоило бы последовать совету матери и записаться к психотерапевту. Вместо этого он обнимает переноску крепче и поворачивает к стоянке. За руль он садится впервые за прошедшие — уже? — полтора месяца. Руки слегка подрагивают, но он не гонит, едет к знакомому дому по правилам.       Забирает переноску, выдыхает судорожно, и медленно движется сперва к будке охраны, затем, показав пропуск, к лифтам. Знакомая дверь квартиры сияет новым замком взамен взломанного. В прихожей — оглушающий запах его дома, и у Ван Ибо подкашиваются ноги, когда он делает шаг вперёд. Он прикусывает губу, опускаясь на колени, выпускает заволновавшуюся Орешек, которая мгновенно исчезает в проёме большой комнаты, а Ибо не хочет, не может идти дальше.       Вот сейчас, сейчас послышится хриплый смех Чжань-гэ, когда он поймает Орешек в объятья и громко выкрикнет своё «Бо-ди! Не стой на пороге!». Или выйдет быстро, всплеснёт руками, опустится рядом, прижимаясь всем собой, и они будут долго молчать, думая каждый о своём, но вместе.       Конечно, Сяо Чжань не выходит, а на опущенные на колени руки опускаются только слёзы. Пыль на полочке для обуви и тумбе с ключами и карточками намекают, что без хозяина местом завладевает запустение. Ван Ибо укладывается на пол, сворачиваясь калачиком — он чувствует родство с этим местом, ведь на нём всё та же пыль, покрывает от кончиков волос до самого сердца, забивается в нос, заставляя задыхаться.       Истерика накатывает волнами, он, кажется, сбивает на пол всё, что находилось в прихожей, воет и рычит, уткнувшись головой в колени.       — Почему? Почему ты, гэ? — Нет, он бы не хотел, чтобы Сяо Чжань переживал это. Он всегда говорил, что пережить можно всё, но забыл уточнить, что можно — лишь вместе. Орешек приподнимается на задние лапки, тычется носом в его мокрую щёку, и Ван Ибо опускает ладонь ей на спинку. — Мы остались одни, да, малышка? Давай посмотрим, что… что у нас осталось.       Он бродит по квартире неприкаянным призраком, рассматривает следы недавнего прошлого. Не идёт только в спальню, где, как ему кажется, всё ещё можно уловить отголосок смерти. Он не хочет, он хочет оставить в памяти только их счастье, и останавливается напротив их общей фотографии, смотря в полумесяцы глаз гэ.       — Когда мне совсем плохо, гэ, я читаю фанфики о нас, — тихо начинает говорить он, потому что тишина пустой квартиры почти невыносима. — Помнишь, как нам нравилось читать их по ролям? И ты всегда забирал себе роль Сынёна, если вдруг он там бывал, а я дулся, будто ты не веришь моим словам, что у нас с ним ничего не было. Сынён классный пацан, гэ, и у нас с ним правда ничего не было, но мне было приятно такое внимание. Ты знал, гэ, да?       Он протягивает руку, кончиком пальца проводя по губам и родинке под ними. Под руками — безжизненная фотобумага.       — Я сегодня был в твоей квартире, — в этот раз нарушает тишину Ибо, заставляя мужчину в своих объятиях вздрогнуть. На лице его в первый раз проступает что-то помимо тоски и нежности, но Ван Ибо не успевает сообразить, что именно — вина или тревога.       Сяо Чжань хватает его за руки, прижимая их к груди, и торопливо просит:       — Не читай дневник, Ибо. Пожалуйста…       Ответ он видит в его глазах, но Ван Ибо всё равно произносит:       — Я прочёл. Прости, Чжань-гэ, но сейчас это всё — ты, и я не могу отказаться ни от одной частички. Почему, когда человек уходит, только тогда понимаешь, насколько действительно многого ты о нём не знаешь?       Сяо Чжань мягко гладит его, уткнувшегося ему в шею, по коротким волосам — недавнее требование студии.       — Наверное, потому что всегда кажется, что времени достаточно, — негромко отвечают Ван Ибо. — А его всегда мало.       Ван Ибо просыпается резко, как от толчка, и мгновенно поднимается на ноги, понимая, что заснул на рабочем диване Сяо Чжаня. На мгновение ему хочется возмущённо завопить на всю квартиру: Сяо Чжань ещё ни разу не оставлял его спать тут, да ещё одного! — когда накатывают воспоминания. Он, неловко пошатнувшись, падает обратно и прижимает к груди тетрадь в толстом кожаном переплёте.       «Времени всегда мало» — слышит он, как наяву, любимый голос и видит усталые, тоже запавшие глаза, и подскакивает с места повторно. Он ещё не знает, что собирается делать, но точно знает, что должен двигаться. Орешек тихо мяукает у его ног, глядя выжидающе, и Ибо наклоняется, чтобы потрепать её по голове. Тут же замечает тонкий край бумаги, выглядывающей из-под дивана, и осторожно тянет за этот уголок. На белом листе А4 всего один номер и три иероглифа.       Чтобы добраться до студии Сяо Чжаня и найти его бывшего менеджера, ему потребовалось перенести какие-то свои рекламные съёмки, но госпожа Аи, увидев его отчаянный взгляд по видеозвонку, только сонно кивнула и попросила отправляться с водителем. Водитель добрался до него только через час, но Ван Ибо, шатающемуся в светлеющих сумерках по квартире Сяо Чжаня, даже это время показалось вечностью. Здесь всё пахло им, и он представлял, что Чжань просто отправился на очередные съёмки. Подсознание помогало, показывая Сяо Чжаня загоревшего, с обветренной кожей, и словно бы заматеревшего.       Звонок от водителя застает его на кухне, где он бездумно водит рукой по чистейшей столешнице. В последнюю встречу на личных квартирах он взял Сяо Чжаня прямо на этом столе, и потом Чжань-гэ долго жаловался на спину, пока Ибо бережно намыливал его в душе. Ему всегда нравилось играться с пеной на теле гэ…       — Ибо? Ты слышишь? — Кажется, уже не в первый раз позвал его водитель, и Ван Ибо откашлялся, пытаясь избавиться от удавки на шее.       — Да. Да, я спускаюсь.       — Жду, господин Ван.       Господин Ван. Ван Ибо невесело улыбается, в последний раз проводя ладонью по гладкой поверхности, и присаживается на корточки, зовя кошку.       — Мне плевать, — рычит Ван Ибо в лицо чужому менеджеру ещё спустя почти два часа. — Раз последняя запись в его дневнике об этом, это что-то да значит. К кому он ходил, чтобы разобраться в этой роли?       — Господин Ван, мы не имеем права…       — Ах, уже господин Ван? — Шипит Ван Ибо и леденеет лицом, как учил гэ. — А когда вы получали от нас дополнительное финансирование, много ли вы думали? Я готов заплатить за информацию, но я готов и сам поделиться ей…       — Ты окончательно потерялся, — грустно качает головой господин Ся, прикрывает глаза и сжимает губы. — Я предупреждал его, что это не лучшее решение — заводить отношения, и уж тем более с коллегой по съёмкам. Да только когда бы он кого послушал? Упёртый, даром, что не баран. Вежливо поулыбается, покивает, а поступит всё одно по-своему.       Ворча себе под нос, менеджер Ся махнул рукой, показывая следовать за собой, и направился по коридорам вглубь студии.       — Когда человек знает об окружающем мире чуть больше среднего, остальным это, как правило, совершенно не нравится. Но если с этим ещё могут смириться, то изменения правил не прощают никому, — менеджер Ся кивнул Ван Ибо на диванчик рядом с его кабинетом, и исчез за дверьми, чтобы появиться буквально через пару минут, держа в руках непримечательную папку. — Он вряд ли был бы доволен, отдай я тебе это, но сейчас — какая разница, правда?       — Что это? — Ибо принимает тонкую папку и хмурится, поднимая взгляд на мужчину напротив. Тот пожимает плечами.       — А кто его знает? Только это он всегда хранил в офисе. Смеялся, что брать с собой работу на дом — дурной тон, если это не сценарии. Я не смотрел. Понятия не имею, что там и как, я ещё жить хочу.       Ван Ибо медленно поклонился, благодаря и за переданное, и за предупреждение, развернулся, пряча папку в рюкзак, и уже отошёл на пару шагов, когда менеджер Ся его всё же окликнул:       — Ван Ибо, — когда он оглянулся, менеджер уже приоткрыл дверь и явно колебался, добавлять ли что-то, но всё же кивнул: — Он правда тебя любил. Если не хочешь, чтобы всё было зря — может, стоит всё же отпустить?       Ван Ибо сжал зубы, сверкая взглядом, и менеджер Ся невесело усмехнулся, понятливо кивая. Дверь за ним захлопнулась с негромким звуком, порождая множественное эхо.       Это место больше не было близким.       В папке оказываются имена, адреса и телефоны. Вечером, после съёмок, отзвонившись своей матери и матери Сяо Чжаня — неожиданно общая потеря и забота о кошке сближает их — Ван Ибо просматривает папку, недоуменно хмурясь. Зачем Сяо Чжаню собирать что-то подобное? Тем более, ни одно из имён не было хоть сколь-нибудь на слуху. Разные города, адреса, даже не всегда совпадает возраст. Наконец взгляд цепляется за знакомые иероглифы и, посидев пару секунд, он бросается к куртке, в которой тогда уснул в квартире Сяо Чжаня.       — Где, где, где же ты, — хрипло бормочет он, торопливо роясь в карманах. Наконец, на пол планирует сложенный лист, и Ван Ибо расправляет его, несётся назад. Точно, одно и то же имя, но адреса разные. Разве что…       Вновь подорвавшись с места, он пробегает пару шагов до стола, на котором раскинулся листами дневник Чжаня, и торопливо возвращается на пару страниц назад. Улица и номер дома написаны между страниц, косо, торопливо, словно Сяо Чжань крайне торопился и не успевал даже найти чистые страницы.       Совпадение?       Ван Ибо кусает губы и бросает взгляд в зеркало, которое отражает безумца с всклоченными волосами, искусанными губами и глубокими тенями под глазами. Завтра очередные бессмысленные съёмки, и он вновь получит от своих стилистов, которые в последнее время всё чаще просто мирно делают своё дело, пристыженно отводя взгляд. Ему кажется, что они бы с большей радостью по-прежнему замазывали синяки от бессонных ночей и россыпь засосов по ключицам.       Он вздыхает, бросая взгляд на часы. Полночь, и, как бы ни хотелось, отправляться в путь на другой конец Пекина даже ему не кажется хорошей мыслью. Орешек под ногами переливчато мурлычет, и он, сдаваясь и обнимая дневник, в который запихнул всё остальное, отправляется в их холодную пустую спальню.       Перед тем, как уснуть, он лезет в телефон и открывает официальную страницу их с гэ черепашек. И задыхается, не зная, благодарить этих неугомонных или проклинать. Но на закреплённой записи предупреждение, которое Ван Ибо перечитывает жадно раз за разом. Иероглифы складываются в предложения, и он кусает губы, отчаянно сдерживая желание заорать.       — Если бы хоть одна из их версий была правдивой, да, Орешек? — Тихо шепчет он устроившейся на уже привычном месте кошке. Она муркает, поднимая головку и сонно моргая. — Я бы отдал сейчас, кажется, всё, только бы иметь возможность хотя бы просто жить с ним под одним небом и знать, что он счастлив.       Орешек встаёт, потягиваясь, и перекладывается ему под бок, цепляется за него коготками и начинает громко, успокаивающе тарахтеть. Ван Ибо откидывает телефон, закрывая глаза.       На не потухшем экране бегут строчки.       «Внимание! Эта группа посвящена пэйрингу bjyx. Если вы не являетесь их поклонниками, просьба покинуть нашу обитель, не вынуждая администраторов выписывать баны.       В связи с последними событиями — любое предположение в вине Ван Ибо в случившемся, любое высказывание, способное спровоцировать спор, негативное отношение или способствующее разжиганию ненависти к одному из Бочжаней, будет рассматриваться как нарушение правил сообщества. Ниже вы можете ознакомиться со списком версий случившегося, а также с личными предположениями черепашек. Помните, тяжелее всего сейчас в любом случае не нам, а Ван Ибо, давайте поддержим его вместе!       Бочжани — вчера, сегодня, всегда».       — Выглядишь ужасно, — виновато шепчет Сяо Чжань, размазывая их общую сперму по животу Ван Ибо. Они лежат в студии Чжаня на небольшом диванчике, и это их первая встреча за месяц. Она короткая, Ван Ибо через два часа необходимо быть в центре Пекина на съёмках, но ему совершенно не хочется помнить об этом, когда Сяо Чжань так близко.       — Меня заставили сожрать целую партию подозрительных закусок, — жалуется Ибо, прижимаясь ещё крепче и закидывая ногу мужу на бедро. — Помнишь, как в ту поездку на фанмит в Тайланде.       — Хмм, это тот, в котором ты сделал предложение, и через пять минут сбежал на толчок? — Сяо Чжань трясётся всем телом, хохоча ему в плечо, пока Ван Ибо мстительно кусает его за ухо.       — Это ты сказал, что твой муж должен пройти испытание семи перцев!       — Я шутил! Кто ж знал, что ты воспримешь всё буквально и ринешься доказывать, что круче тебя только… перец…       Сяо Чжань хохочет ещё громче, а Ван Ибо, надувшись, пытается отстраниться.       — Но зато мне понравилось всё, что было после, — шепчет Сяо Чжань ему в волосы, и член Ван Ибо заинтересованно дёргается от этого тона голоса и от воспоминаний. — Первая брачная ночь была незабываемой…       — С тобой незабываема любая часть суток, — выдыхает Ван Ибо в искусанные им губы.       Сяо Чжань по-прежнему смущается, когда Ван Ибо вдруг выдаёт подобное. Вот и сейчас покраснел скулами, занавесил глаза ресницами, пряча их счастливый блеск, и обнимает крепче:       — Мне так страшно, что однажды это закончится, — признаётся он негромко, и у Ван Ибо сердце колет от того, насколько открытым сейчас является тот, показывая свой страх перед ним. — Я будто в сказке, которая всегда может прийти к итогу.       — Знаешь, чем хороши сказки, гэ? — Широко улыбается Ван Ибо, обхватывая его лицо обеими руками, и, дождавшись полного надежды взгляда, смеётся: — Если закончится одна сказка — мы с тобой напишем новую.       Студия размывается, и Ван Ибо оказывается сидящим голым задом на каком-то валёжнике в глухом лесу. Он мгновенно поднимается на ноги, торопливо оглядывая это бревно и странного оттенка задницу на предмет наличия какой-нибудь насекомочной гадости, а потому не сразу слышит пронзительный свист. Оглядывается и замечает свернувшегося у костра Чжаня, который выглядит откровенно хреново — потрёпанный, с окровавленной на бедре штаниной. Мгновенно забыв об опасностях, он бросается вперёд и понимает, что встревоженный свист издаёт он сам. Лапы подгибаются, и он шлёпается на склизкую листву рядом с костром. Сяо Чжань тихо стонет, не раскрывая глаз, и Ван Ибо медленно поднимается на трясущихся конечностях. Хвост мешается, когда он делает осторожные шаги ближе к человеку, обходя огонь. Его заносит пару раз, но он всё равно умудряется ухватить поблизости в пасть какую-то палку и затащить её в прогорающий костёр, мгновенно чихнувший снопом искр. Испуганно пискнув, он отскакивает в сторону и настороженно оглядывается на слабо пошевелившегося человека.       Сил тому явно не хватает, и Ибо грустно вздыхает, подлезая ближе. Обнюхивает мужчину, выискивая причины подобного состояния, и останавливается всё же у бедра. Тычется носом в пропитавшуюся кровью повязку, вызывая очередной болезненный стон, и шипит раздражённо, чуя запах гноя, примешивающийся к сладкому родному аромату. Ему только и остаётся, что, разорвав остаток холщёвой штанины, зубами и когтями содрать с раны эту грязную тряпку. Когда ткань с противным хлюпаньем отрывается от покрасневшей кожи, Сяо Чжань вскрикивает и бьёт его больно по морде, заставляя обиженно взвизгнуть.       Ван Ибо замирает, встретившись с затуманенным взглядом Чжаня, который приподнимается на дрожащих руках, удерживая в руке полуржавую железку. Она ходит ходуном, вторя дрожи руки, и Ибо насмешливо фыркает, ловко подныривая под неё и тычась холодным носом в ладонь. Железяка скользит по его шкуре, падает на влажный песок, и Ван Ибо замирает, упоённо вылизывая чужое запястье, слизывая родной запах, ощущая родной вкус на языке.       — Ты… привет, — хрипло шепчет мужчина, и Ибо наконец отлипает от руки, слегка пятится, чтоб присесть у его ноги и вновь тянется к тряпке, срывает её одним движением, заставляя Сяо Чжаня вскрикнуть и разразиться руганью. Рука на холке Ибо сжимается сильнее, когда он устраивает одну лапу на бедре пониже раны и, опустив голову, с силой проводит языком по рваным её краям. Сяо Чжань почти орёт, ногтями впиваясь в его холку, но Ибо не обращает внимания — он знает, что необходимо снять, вытянуть из раны весь гной, и его язык для этого — лучшее решение, как и слюна, что укроет открытый участок, не допуская больше микробов.       Кажется, на третьем движении языка вглубь Сяо Чжань всё же теряет сознание, но Ван Ибо не может позволить себе отвлечься, и лишь когда рана приобретает правильный красный окрас, покрытая блестящим слоем его слюны, он медленно отползает и косится на тяжело дышащего мужчину. По посеревшему лицу того скользят капли пота, приоткрытые глаза дрожат слезинками, но Ибо не позволяет себе двинуться с места, пока дыхание того не выравнивается, и тот не засыпает. Только тогда он оборачивается к костру, смеривая взглядом не особо крупную кучку сухих палок, и скептически фыркает.       В процессе рысканья вокруг оказывается, что его хвост прекрасно приспособлен для ударов по нужным хворостинам, а если обхватить их несколько — вполне можно притащить целую охапку. Натаскав несколько крупных, больше него самого, куч хвороста, он, подхватив в зубы подозрительного вида котелок в зубы, мчится к близкому ручью, набирая воду.       Притащить его обратно полным выходит лишь с третьей попытки — лапы разъезжаются на мокром песке, хвост путается в них, и приходится задействовать весь опыт танцора, чтобы не улететь кубарем под откос. На то, чтобы поставить воду достаточно близко к Чжаню, ему требуется ещё много времени. Чтобы прополоскать все грязные тряпки в окружении мужчины и кое-как развесить их по периметру костра — ещё дохренища минут. Про поиски съедобных корешков и про попытки поймать глупую птицу можно вообще молчать — ничего цензурного, но, наконец успокоившись, он сворачивается под тёплым боком забывшегося сном мужчины.       Просыпается он непривычно умиротворённым, долго лежит, закрыв глаза и вспоминая каждую секунду из снов. Он уже научился отделять те, которые выдёргивали записанные в подкорку воспоминания и те, другие. И пусть он был не самим собой, а неведомой зверушкой, и Сяо Чжань сказал ему не более двух слов, но ощущение нужности и полезности греет, заполняя привычную пустоту в грудине.       И, кто знает, быть может…       Открывать глаза страшно, но под боком требовательно мяукает Орешек, и Ван Ибо всё же садится, на ощупь откладывая по-прежнему крепко удерживаемый дневник, и, отогнав мысль, что хотел бы вовсе остаться там, во сне, где Сяо Чжань так тепло дышит, распахивает глаза. Чтобы тут же заорать.       Стоит пройти первому ужасу, он всё же отползает осторожно по кровати назад, не сводя взгляда со своего отражения. Сяо Чжань как-то говорил ему, что располагать зеркало напротив кровати — хреновая идея по каким-то феншуям, и даже уговорил его не делать этого в их квартире. Сейчас Ван Ибо платится за то, что не послушал его мудрых советов при выборе планировки собственной комнаты.       Подняв трясущуюся руку, он касается кончиками пальцев собственного лица, с недоумением глядя на отчётливо проступающие чёрные вены. Кажется… кажется, такие же накладывали Юй Биню на съёмках Неукротимого. Но прошло почти пять лет, и Ибо не уверен, насколько это верно, тем более что в его квартире никого не должно было быть, да и стягивающей кожу краски не ощущается. Рядом копошится Орешек, лезет к нему на колени, начиная еле слышно мурлыкать, и Ибо на мгновение отворачивается от зеркала. Когда он смотрится в него вновь, оно показывает лишь истощенного молодого мужчину с взъерошенными волосами и красными глазами.       Ван Ибо хихикает тихо, но постепенно смех перерастает в истерический хохот, пока он обнимает дневник Чжаня. Кажется, он всё же сошёл с ума. Кажется, ему без разницы. Орешек грустно мявкает, и Ван Ибо кивает: здесь его удерживает только она, их с Чжанем родители и, немного, желание поквитаться с неизвестным врагом.       — Ван Ибо? — По тому адресу его встречают на веранде небольшого домика, смотрят внимательно. У незнакомки пронзительно синие глаза, длинные, смоляного оттенка волосы крупными кольцами и наряд какой-то из малых народностей. — Тётушка ждёт вас, проходите.       — Мне жаль, — это первые слова, которые слышит Ван Ибо, когда, пригибаясь, заходит в небольшую комнатку. Кажется, женщина говорит искренне. Она сидит на полу, в традиционной позе для чаепития, перед небольшим столиком, и указывает ему на место напротив. — Я говорила ему, что дело не в нём, но он слишком боялся потерять тебя.       — Чжань? — Ван Ибо уже не удивляется происходящему вокруг. Он не уверен в том, реален этот разговор или же бред его воспалённого сознания. Он не знает, какой сегодня день, месяц, какой на дворе год. Он не помнит, что сегодня ел и ел ли вообще. Он не может ответить, говорил ли сегодня с братьями из Day Day Up, когда в последний раз созванивался с ребятами, какая тема была у очередных съёмок, и даже не ответит, в рекламе к чему снимался — трусы, помада, ролики? Да хоть прокладки. Ему плевать, главное, что с момента последнего разговора с Чжанем прошло ровно пятьдесят три дня, сегодня он видел Чжаня во сне, а одна из важных шишек согласилась с ним на встречу.       — Кто же ещё, — ворчит женщина. Она стройна, длинные чёрные волосы заплетены в косу на западный манер, на пальцах — множество тяжёлых колец. Возраст выдают лишь глубоко посаженные, обрамлённые сеточкой морщин яркие небесного оттенка глаза. Ван Ибо невольно теребит в пальцах подвеску в виде головы быка, с которой не расстаётся уже много лет. Женщина ловит это движение и вздыхает: — Я всего лишь Видящая, милый.       После недолгого разговора он замирает у забора, обхватив руками столб и упираясь в него лбом. В голове — мешанина фраз и фактов, которые не желают складываться в цельную картину. Ему хочется заорать как можно громче, чтобы мегаполис прекратил своё движение, замер, прочувствовав его боль. Но что она этому миру?       Он тянется рукой к карману, нащупывая телефон, и по памяти набирает номер.       — Ван Ибо! — Голос на другом конце срывается к концу фразы, и Ибо чувствует свою вину, слегка ёжится — по правде говоря, сегодня довольно холодно для Пекина. Или дело в поднимающемся из канализации паре, цепляющим ноги и стелящемся по улице во все стороны, куда хватает видимости? Ибо переступает ногами, приближаясь к своему байку, пока голос в трубке тарахтит, вываливая на него все тревоги друга. — Я надеюсь, что ты звонишь не попрощаться.       — Нет, — Ибо качает головой, но не пытается никак смягчить голос, да и для улыбки в реальности его сил по-прежнему не хватает. И не надо, главное, чтоб их хватало во снах. — Мне нужна твоя помощь.       — Без бэ, — облегчением в голосе Чо Сынёна можно поднять все воздушные шары с Небесной ярмарки. — Я прилечу завтра.       — Ты можешь? — Ван Ибо, конечно, давно потерялся в этом мире, но о том, кто они такие, ещё помнит.       — Ребята прикроют, — твёрдо отвечает ему Сынён и добавляет: — Мы чуть с ума не сошли, Ибо, не думай о нас хуже, чем мы того заслуживаем.       Ван Ибо благодарно угукает, скидывая звонок.       Теперь его ждут в последнем месте.       Когда его снимают с мотоцикла, вежливо прося надеть на глаза шёлковую чёрную ленту, он только независимо дёргает плечом, следуя указаниям. Машины-коридоры-лифты сменяют друг друга, но он и не пытается запомнить путь. Он здесь не за тем.       — Добрый день, господин Ван. Выглядите не лучшим образом, ваши фанатки не врут, — когда с него снимают повязку, он оказывается напротив крепкого стола из тёмного дерева, за которым устроился невысокий мужчина, хорошо знакомый многим в Китае по новостным сводкам.       — Простите, не могу ответить той же монетой, ознакомиться с мнением ваших фанатов не было возможности, — Ван Ибо совершает вежливый поклон под негромкий смех мужчины. Его охрана покинула их, стоило снять любые ограничители с Ибо, но он не обольщается — покалывание в висках и мурашки в районе сердца намекают, что его по-прежнему держат на прицеле.       — Наглый, будет толк, — одобрительно кивает его собеседник, проводит пальцами по губам и пожимает плечами: — Правила ты знаешь — один вопрос, один долг. Ты решил, что спросишь?       — Сяо Чжань был убит? — Медленно выговаривает Ван Ибо свой единственный вопрос. От ответа на него будет зависеть многое, но ещё до встречи с госпожой Фэн вопросы были иные. Теперь же…       Мужчина напротив приподнимает удивлённо брови, но кивает, подтверждая принятие запроса.       Ответ Ван Ибо получает, когда гонит на мотоцикле домой. Вибрация телефона вынуждает его свернуть с трассы на ближайшем перекрёстке, и он, прижавшись к обочине, тянется до телефона. Три чётких иероглифа заставляют его выдохнуть и, с силой ударив ладонями по рулю, сдавленно заорать.       Конечно, мир за шумом трассы его не слышит.