Любовь насквозь

А может быть, там, впереди, маяка вовсе нет. Это бред. Это шутит со мной так жестоко моё подсознанье. Этот свет послан мне в наказанье. ♫ Обними Кита — Мой маяк ♫

      — Чувак, ты знаешь, что это звучит, как первостатейный бред… ну или детская страшилка? — Чо Сынён смотрит на него с сочувствием, но попыток дотянуться до телефона, чтобы вызвать врача, не делает, за что Ван Ибо ему бесконечно благодарен. Будь он на его месте, Ибо не уверен, как поступил бы, вывали друг на него подобный мыслепад.       — Знаю, но… я чувствую, что это правда, я знаю, — он подтягивает ноги к груди, устраиваясь на диване удобнее. На столике перед ним и его гостем стоят коробки с пиццей, чипсы и пара бутылок пива, но ни один ещё не притронулся к еде.       — Ты уверен, что этот твой источник информации не врёт? — Сынён обхватывает голову руками, утыкаясь лбом в столешницу, и Ван Ибо сжимает руки в кулаки. Ему правда жаль, что пришлось вывалить всё на него, но ему необходим взгляд со стороны, и Чо Сынён — вечный напарник по всем проделкам — единственный, к кому Ван Ибо готов и может с этим пойти.       — Они разные, — тихо говорит Ван Ибо и вновь выкладывает телефон на центр столика. Скрин, сделанный им сразу после сброшенной СМС, привлекает внимание тремя иероглифами, и Сынён снова и снова перечитывает их.       Тело не найдено.       — Тогда почему… — Неуверенно начинает Сынён и бросает быстрый взгляд на Ибо. Тот качает головой.       — Я… не видел вблизи. Меня не пустили, — его голос срывается и он закашливается, пока Сынён тактично отворачивается, тянясь за банкой пива. Пихает вторую ему в руку и кивает.       — Хорошо, предположим… это действительно странно. Грим, опять же, наложить не так сложно, и издалека не отличишь, — Сынён молчит ещё пару минут, разглядывая обстановку в гостиной друга. Он знает, что у них с Сяо Чжанем обустроена общая квартира — где-то к западу от квартиры друга. В общей те по договоренности проводили время только вместе. Ибо часто возмущался, когда забывал там что-то важное (например, новый набор лего, купленный вместе с гэ, или старый расписанный шлем), но сколько бы раз парни, заколебавшиеся слушать его ворчание, не посылали забрать вещь — он ни разу не нарушил эту договорённость. Дом — для двоих. Чо Сынён иногда пытался представить себе, каково это, быть настолько погружённым в кого-то…       — Больно, — Ибо отставил бутылку, откидываясь на спинку дивана, и Сынён даже растерялся — неужели настолько погрузился в мысли, что озвучил их? — Я бы мог настоять, заставить меня пропустить. Но я не хотел верить.       — Ты и сейчас не веришь, — погладил его по колену Сынён, подвигаясь ближе к дивану и опираясь на него спиной. — Но ты не думал, что… может быть… это устроил сам Сяо Чжань? После той травли он ведь… ему хотелось тогда уйти?       Чо Сынён знает, что друга возмутит подобное предположение, но он также знает, что тот больше всего ценит искренность.       — Нет, — удивляет его Ибо спокойным ответом, и Сынёну даже не нужно смотреть на него — безграничная вера в Сяо Чжаня звучит в его голосе, как и пять лет назад.       — Тогда… если он пропал — должно быть обоснование, почему, разве нет? Почему так быстро отреагировали, почему объявили именно о смерти…       — Если он пропал, это логично, — устало произносит Ван Ибо, прикрывая глаза. — Никому не нужно, чтобы люди начали шептаться и искать. Наши фанаты…       — Перевернули бы весь Китай… если не мир, — кивает понятливо Чо Сынён и вскакивает с места, начиная возбуждённо мерить комнату шагами. — И значит, что-то в тот день произошло, что натолкнуло определённых людей на мысль о его невозвращении. Пусть так, но я всё равно не могу понять, почему ты считаешь, что он жив.       — Он жив, — шепчет Ибо, облизывая губы, и у Сынёна сердце падает куда-то в пятки от вида Ван Ибо. И так худощавого телосложения, сейчас он выглядит, как профессиональный наркоман под дозой. Запавшие глаза на исхудавшем лице — черепе, обтянутом тонкой кожей — кажутся единственным по-настоящему живым местом на его теле. Чо Сынён ещё при первом взгляде на него еле удержался от злобной ругани, но чем бы это помогло другу?       — Почему ты так считаешь? Ты получаешь от него какие-то вести? Тогда нужно, не знаю, обратиться в полицию, и ты же понимаешь, что это может быть не он, а…       — Я вижу сны.       — И тогда… что? — Чо Сынён останавливается резко, будто налетев на невидимый столб, смотрит на него с удивлённым сочувствием, и Ван Ибо закрывает глаза, опуская подбородок на колени, не в силах выносить ещё и этот взгляд.       — Я вижу сны. Разные. Одни — это просто воспоминания, а другие… они иные, понимаешь?       Чо Сынён молчит, и Ван Ибо, подняв голову, с отчаянием осознает: не понимает. А как объяснить, что там, во сне, он чувствует всё — руки, запах, стук сердца — по-настоящему, он не знает. И, вероятно, он действительно похож на чокнутого, сидя сейчас в своей гостиной и пытаясь объяснить, что тот, кого считают мёртвым, приходит к нему в сны…       — Ибо, — осторожно начинает Чо Сынён, подходя ближе и опускаясь перед ним на колени, заглядывает в глаза. Ван Ибо отчаянно мотает головой.       — Не говори этого, я знаю, как это звучит, но… поверь? Просто поверь мне. И помоги.       Чо Сынён стонет, откидываясь на руки и глядя в потолок.       — Помнишь, когда мы залезли в дом того странного мужичка на съемках? — Спрашивает он вдруг, по-прежнему разглядывая тени на потолке. — Нам по четырнадцать было? Не помню, зачем мы вообще туда пошли…       — Сонджу сказал, что каждый уважающий себя подросток хоть раз бывал в заброшке, — хмыкает Ван Ибо и всё же подносит ко рту пиво, делая глоток.       Сынён отмечает это краем глаза, и пусть это движение явно автоматическое, он всё равно радуется, что хотя бы часть друга ещё здесь, с ним.       — Да, действительно, — морщит нос Чо Сынён и тоже делает приличный глоток из банки, ногой подвигая коробку с пиццей к ним. — Так вот, ты тогда был такой мелкий, испуганный…       — Кто бы говорил, — закатывает глаза Ван Ибо, смотрит с лёгкой насмешкой. И от того, насколько знакомым кажется действие от почти незнакомого человека, у Сынёна начинает печь глаза.       — Я просто… просто чувствовал ответственность за тебя! — Возмущается Сынён, торопливо отводя взгляд, будто в смущении. Старательно моргает и вновь глотает окончательно потерявшее весь вкус пиво.       — Да, поэтому первым дёрнул в окно, когда на втором этаже пол заскрипел, — издевательски мычит Ибо.       — Да, в окно, — задумчиво отзывается Сынён. Проводит пальцами по металлу бутылки и вздыхает: — Помнишь наше отражение? Я тогда думал, что мы так перепугались, поэтому у меня в голове всё переклинило, но у тебя уже тогда глаза горели.       — Чего? — Ван Ибо даже слегка наклоняется вперёд. — В смысле, как у терминатора какого-нибудь?       Чо Сынён хихикает, представляя себе эту картину, но тут же качает головой, изображая задумчивость:       — Это как когда вы булочку в танцах изображали?       — Пантеру, — оскорблённо кидает в него подушку Ибо.       — Ах, да, пантеру… — Сынён издевательски улыбается, подкладывая её себе под спину. — Нет, у тебя они горели, как сейчас, будто ты знаешь что-то, и даже если весь мир считает иначе, всё равно будет по-твоему. Я тогда ещё подумал: вот это чувак, он точно добьётся. И что? Ты добился.       Ван Ибо невесело ухмыляется и вновь прикладывается к жестяной банке.       — Добился, — отзывается он, и от горечи в его голосе Сынёна вновь продирает морозом. — А самое важное потерял.       Сынён сжимает губы, барабанит пальцами по полу, отбивая лёгкую мелодию, и Ван Ибо почти сразу подхватывает, узнавая её.       — Не отдавайся этим чувствам без остатка, — пропел Сынён, и Ван Ибо, покачав головой, подпел:       — Не убивайся из-за успехов и неудач*.       Чо Сынён замер, глядя на почти улыбнувшегося друга, и вздохнул:       — Когда ты её писал, о нём тоже думал?       — Когда я её писал, я только о нём и думал, — поправляет его Ван Ибо и всё же улыбается болезненно, и Чо Сынён торопливо отводит взгляд — ведь эта улыбка не ему.       — Ты всё же сошёл с ума, какая жалость, — стонет Чо Сынён и решительно садится, тянясь за куском пиццы: — И я тоже. Я согласен, что бы ты не решил натворить. В деле. Прикрою твою тощую задницу…       Вот теперь улыбка Ван Ибо направлена ему, да только Сынёну от этого не легче. Кажется, будто и его друга обняла смерть, укрывая тленом и стукаясь с ним своими костями: от прежде жизнерадостного парня с сияющей улыбкой — лишь его тень.       — Спасибо. Я знал, что ты поймёшь.

* Строчки взяты из песни Wang Yibo "无感 (No Sense) (wu(2) gan(3)).

      Чо Сынён всё же кормит его — отобрав пиццу, садит за детское пюре, которое Ван Ибо послушно съедает, не поморщившись, после слов Сынёна, что Сяо Чжань же с нас шкуру сдерёт, если ты от гастрита загнёшься.       Сынён сидит рядом с ним, когда Ван Ибо закрывает глаза и, обняв одной рукой ярко-жёлтую игрушку Пикачу — она подарена гэ, не смей улыбаться, а другой прижав к груди тетрадь в тёмном переплёте, засыпает. Орешек на второй подушке наблюдает за этим с лёгким прищуром и, встретившись с вопросительным взором Сынёна, мягко облизывается и сворачивается клубочком.       Он отводит взгляд от умиротворённо дышащего молодого мужчины на кровати и медленно оглядывается, с сочувствием покачивая головой.       В одном углу спальни — сваленные вперемешку вещи, в другом — брошенный скейт. Чо Сынён уверен, что он стоит там со смерти Чжаня, как и куча шмоток копится с того времени. И это столь нетипично для Ибо, который, даже устав на тренировке до дрожащих рук и подгибающихся ног, всё равно умудрялся вылизать общую комнату до блеска и рычал на брошенный у кровати носок, что Сынён всё же трёт предательски слезящиеся глаза.       Здесь буквально всё кричит о запустении.       Так не должно быть, но он понимает, что потеря просто не могла пройти бесследно. Они с ребятами, услышав о произошедшем, собрались в конференции и первые десяток минут просто молчали, несмотря на то, что времени у каждого было в обрез. Исюань всё время тёр лицо, а Вэньхань нервно барабанил по колену пальцами — он был в аэропорту, и из-под маски виднелись только уставшие глаза. Прожив бок о бок столько лет, невольно становитесь близкими, и каждый из них, когда сияющий Ибо показал им кольцо, радовались за своего младшего. «Вот ты попал» осталось не озвученной тревогой на грани сознания: Ибо всегда был другим.       Чо Сынён вздыхает. Исюань, самый старший из них, первым выдохнул своё «Пиздец», и остальные молча согласились. Вероятно, только Сонджу мог бы сказать, что чувствует Ван Ибо, потеряв самого близкого человека, но он лишь отвернулся от камеры, разглядывая что-то за панорамным окном. Ему же принадлежали и слова, которые Сынён сейчас вспоминал, снова и снова возвращаясь взглядом к ровно дышащему Ибо. «Это то, что никогда не проходит. Вот тебя было двое — и вот ты один. Перед тобой был весь мир, который ты любил, постигал, дарил единственному, кто был за спиной, и к которому всегда можно было вернуться. Он сам был миром. А после — только пустота, и непонятно, что дальше, и зачем нужна эта обесцвеченная реальность, если тебе больше не к кому в ней возвращаться. Вы говорите сейчас о нём, как о больном. Но он здоров. Он просто потерял всё, так с чего вы ожидаете, что он скоро начнёт жить?».       Это было через пару недель, когда Ван Ибо уже вышел из больницы, и фотки с его пустым взглядом заполонили интернет. Он не брал трубку, а менеджер Аи только сдавленно отвечала, что он «в порядке, мой подопечный просто устал».       Они всё равно звонили каждый день. И каждый день отслеживали новости, в которых Ван Ибо с каждой неделей всё больше походил на безжизненный манекен. Наверное, это отметили только они и особо чуткие фанаты: секс, превосходство, завлекающие улыбки айдолы давно выдавали на рефлексе, а Ибо к тому же был действительно хорошим актёром.       А потом он позвонил сам.       Сынён, пройдясь неслышно по комнате и собрав на пальцы пыль с полочек и фотографий, вновь присел на стул у кровати и тихонько вздохнул, глядя на испачканные руки.       Но что бы ни говорил Сонджу, верить в то, что Сяо Чжань жив только из-за снов — разве это не признак болезни? И если она прогрессирует, разве Сынён, как здоровый человек, не должен сейчас взять на себя ответственность и настоять на госпитализации Ван Ибо?       Тот на кровати тихо стонет, мотая головой, и Чо Сынён прикипает взглядом к нему. По договоренности, он должен отслеживать его состояние, и отмечать любые странности. Пока что всё спокойно, если не считать того, что Ибо периодически вздрагивает и вертится на кровати ужом.       И это напрягает, потому что… Сынёну хочется верить, что его друг не сошёл с ума после потери мужа. Пусть они встречаются во снах. Ему глубоко плевать, главное, чтобы встречались. Пусть Сяо Чжань даст их другу наводку, где его искать. Столько лет работать в их индустрии, и не верить в сверхъестественное — это ещё постараться надо. Пусть расскажет тайны мироздания, пусть окажется инопланетянином или вампиром. Чо Сынёну плевать, и если его друг будет с ним счастлив, он поможет им. Но если у друга галлюцинации…       Он уже осмотрел вены Ибо, потому что вид его действительно пугал. Он пролез по всем шкафчикам в ванной, спальне и гостиной, найдя только бесконечные какие-то запасы презиков и смазки — серьёзно, они что, устроили тайники с этим даже в подоконнике и на микроволновке? И он бы постебался над другом и его мужем с их кроличьими замашками, если бы.       Он тихо стонет и вновь вжимает ладони в глаза — версию с наркотиками всё же приходится отбросить.       Чо Сынён вздрагивает, когда Ван Ибо неожиданно садится на кровати, вцепляясь руками в собственное горло.       В этот раз они сидят в машине, и Ибо наблюдает за тем, как уверенно Сяо Чжань держит руки на руле. Это заводит.       — Прекрати так смотреть, — ворчит тот, бросая быстрый взгляд на облизывающегося парня.       — Как? Вот так? — Ухмыляется Ибо, жадно всматриваясь в украшаемое пробегающими пятнами света от встречных фар лицо.       — Ван Ибо, ты человек вообще? — Стонет Сяо Чжань, не отрывая взгляда от дороги, и пытается устроиться удобнее, заставляя Ибо тихо, на выдохе, заскулить. Сяо Чжань произносит под нос слово, которое Ван Ибо распознает как нечто очень неприличное и старательно ёрзает на своём сидении. Ремень впивается в низ живота, и Ибо часто-часто облизывает губы, тяжело дыша. — Ван Ибо! Мы так доедем только до ближайшей заправочной станции!       — С тобой хоть на всех заправочных станциях, Чжань-гэ, — Ибо мурлычет, откидывая голову на сиденье, прикрывает глаза и вдруг вспоминает. — Чжань… Чжань-гэ, а куда мы едем?       Он смотрит на удивлённо поджавшиеся губы и сосредоточенное лицо остановившимся взглядом, чувствуя, как нарастает стук сердца, а ремень безопасности сдавливает горло всё сильнее.       — Чжань… Чжань-гэ… Куда? КУДА ТЫ ИДЁШЬ?       Ремень не позволяет протолкнуть в горло больше воздуха. Ибо дрожит, рвётся с сиденья, глядя на странно притихшего Чжаня, и видит лишь несущийся на них свет. Предупредить не получается, а Сяо Чжань смотрит наконец на него и, пожав плечами, тихо шепчет:       — Я должен дойти до столицы…       В следующее мгновение ослепительный свет сталкивается с их машиной.       — Ибо! Ибо, чёрт бы тебя побрал! Очнись, ты…       Ван Ибо распахивает слезящиеся глаза, кричит, отталкивая от себя человека, и вскакивает. На пол с кровати слетает дневник, рассыпая вокруг листки из папки и рисунки. Орешек встревоженно мяукает, сидя на краю постели. Чо Сынён, держась за наливающуюся кровью щёку, встревоженно смотрит на него, и Ибо прекращает судорожно оглядываться, заставляет себя медленно опуститься на край постели и запускает руки в волосы, с силой дёргая вновь отросшие пряди.       — Ибо… Ибо, что… что тебе приснилось?       Он молчит, не желая рассказывать больше. Он уверен — из-за того, что он рассказал, что он позволил кому-то увидеть их мирок, Сяо Чжань может пострадать. Или может и вовсе больше не прийти в его сны. Зачем, зачем он послушался Сынёна и решил выяснить, где находится Чжань-гэ? Им было хорошо так, вдвоём.       — Я могу уйти из агентства, — хриплый шёпот под заполошный стук сердца. — Мне хватит денег, чтобы заплатить неустойку. Я просто буду жить, и мы будем встречаться во снах, я больше никому не расскажу, только не уходи, не уходи, не уходи снова.       Он не осознаёт, что плачет, и даже когда Сынён крепко обнимает его, обхватывая поперёк талии вместе с руками, продолжает, повышая голос, кричать.       Сынён плачет вместе с ним, отвернув голову, прижимаясь щекой к жёстким волосам.       Он проклинает тот день, когда его друг встретился с Сяо Чжанем. Он молит, чтобы их диди смог оправиться от его смерти. Он не знает, что ему сделать, чтобы содрогающийся от рыданий в его объятиях младший смог пережить произошедшее.       Успокаиваются они не скоро. За окном уже встало солнце, распространяя свои лучи на весь мир, но до этой, словно навечно погрузившейся в сумрак комнаты, они не дотягиваются.       — Я не знаю, что произошло, — сорванным шёпотом признаётся Ван Ибо, когда Сынён тихо шепчет, как он напугал его, пытаясь задушить себя. — Мы разговаривали в машине, и я попытался узнать, куда он идёт. Мне кажется, что он идёт, знаешь, и машина была красная, как его рана в лесу. Он сказал, но нас… нас сбили, кажется.       Ибо тихо всхлипывает и отстраняется, неловко похлопывая друга по плечу. Опирается локтями о колени, пряча лицо в крупных ладонях.       — По крайней мере, теперь ты знаешь, куда он идёт, — наигранно бодро говорит Сынён и морщится от того, как сипло и ненатурально это звучит.       — Но где? — Тоскливо шепчет Ибо, и тянется рукой к дневнику. Соскальзывает с кровати и встаёт на колени, собирая рисунки, а Сынён сжимает губы: вчера он смотрел на него с такой надеждой, теперь — совершенно разбит.       — Давай помогу, — он протягивает ему несколько картинок, улетевших к его ногам, и пару минут они молча прибираются, пока Чо Сынён торопливо пытается придумать, как быть дальше.       Поощрять болезнь не советуют.       Он уходит на кухню, позволяя Ван Ибо побыть в одиночестве, на автомате готовит завтрак из оставшихся с вечера продуктов. Лезет к окну, распахивая его и запуская в квартиру порцию свежего воздуха, пахнущего дождями и осенью. Ван Ибо даже не отметил свой день рождения.       — Вряд ли мы поймём всё, что ты видишь, — наконец говорит он, когда они уже сидят за столом, и вскидывает руку, останавливая готового разразиться грозой Ван Ибо. — Я просто думаю, что… может быть… тебе стоит сходить к той женщине в пряничном домике?       — К госпоже Фэн?       — Ага, — Сынён кивает, увлечённо гоняя по тарелке бобы. — Ты сказал, она Видящая… что это вообще значит? Тип, она смотрит в будущее? Или способна, как рентген, просветить от трусов до почек?       — Сомневаюсь, что ей так уж интересно твоё нижнее бельё, — фыркает Ван Ибо, отодвигая от себя тарелку с почти не тронутым фруктовым пюре. Чо Сынён с тоской провожает её взглядом, думая, что вот если только Сяо Чжань вернётся, ему точно не поздоровится за то, что позволил другу запустить свой гастрит. И почти сразу замирает испуганно, понимая, что только что мелькнуло в мыслях. Безумие заразно? — Ладно.       Ван Ибо соскакивает со стула резко, все его движения — хаотичные, ломанные, так непохожие на прежнюю плавность танцора. Сынён трёт щеки, отодвигая тарелку. Он так устал сравнивать друга с ним прежним, но как же тяжело оказывается не: не думать, не вспоминать, не пытаться вернуть.       — Вот, Сяо Чжань написал адрес среди строк, а затем ещё раз на листе. Мне кажется, он думал отправиться туда, но… — Ибо замолкает, дёргая плечом, и кидает на стол раскрытый дневник и сложенный лист бумаги. Сынён осторожно раскладывает сперва лист и, удерживая на лице спокойное выражение, пока сердце заходится испуганной птахой, тянется к раскрытому дневнику. Руки всё же подрагивают, и лист планирует на стол, а Чо Сынён поднимает на Ибо потерянный взгляд.       — Что? — Раздражённо рычит тот, и Сынён осторожно подвигает к нему бумаги, краем глаза отмечая, что ножи находятся с его стороны и довольно далеко. За мысли стыдно. За Ван Ибо страшно. За себя тоже.       — Тут пусто, Ибо, — всё же тихо говорит он, когда Ван Ибо не отводит яростный взгляд даже спустя пару минут. Тот сразу тянется к бумагам, и растерянность, отражающаяся на его лице, заставляет Сынёна отвернуться. В мобильнике с ночи сохранён номер больницы.       Он не хочет им пользоваться.       — Я… — Ван Ибо опускается на табурет, крепко, до побелевших костяшек, сжимая в руках абсолютно чистую бумагу со знакомым сгибом по краю. — Тут был адрес.       Голос звучит потерянно, и оба, переглядываясь, понимают это. То, что Ибо осознает, что что-то не так, радует Сынёна, но это никак не может помочь им решить, что делать дальше. Ибо — ехать ли по знакомому маршруту. Сынёну — звонить ли по номеру.       Тащить друга с собой он отказался наотрез, и Сынён сдался, взяв с Ибо обещание, что тот будет отзваниваться ему. Ван Ибо пообещал с чистой душой — со всем этим дерьмом ему действительно нужно было хоть какое-то устойчивое пространство.       Едет до места он по памяти, останавливается напротив, и, стягивая с головы шлем, не отрываясь смотрит на знакомый и в то же время совершенно не знакомый вид. В углу крыльца облупилась краска — так было или нет? Под окнами растут розы — росли там они или георгины, которые так любила бабушка?       Ван Ибо выдыхает и, расправив плечи, направляется к двери, заносит руку, чтобы постучать, и обращает внимание на копающегося в цветнике мальчишку:       — Хэй, привет.       Парнишка вздрагивает, поднимает голову и неуверенно улыбается ему, вопросительно склоняя голову к плечу. Он кого-то неуловимо напоминает, но Ибо старается отрешиться от мыслей и воспоминаний, сознательно отгоняя всё лишнее.       — Скажи, а госпожа Фэн дома? — Ибо присаживается на корточки, держась за перила, чтобы быть чуть ближе к ребёнку.       Мальчишка мотает головой, пожимает плечами, разводит руками. Показывает на себя. Снова пожимает плачами.       — Ты не знаешь, кто это? — Мальчишка кивает, глядя на него донельзя доверчиво, и убегает куда-то за дом. — Так, ладно…       Ибо поднимается, растерянно переминается с ноги на ногу и, наконец решившись, сильно толкает дверь. Она приоткрывается совсем немного, натыкаясь на перекрывающие вход доски и Ван Ибо, сглотнув, перегибается через перила, заглядывая в небольшое оконце: оно изнутри тоже заколочено, и, судя по виду, здесь и в саду никого не было уже долго. Сейчас, глядя на палисадник, покрытый расколотыми и поросшими травой плитками дорожек, он вспоминает сказочную картинку ухоженного сада в прошлый раз.       Что-то ему подсказывает, что за пару недель трава сквозь кафель не пробивается. Он отступает от дома спиной вперёд, вспоминая, что у мальчишки под губой сияла знакомая родинка. Отходит, старательно дыша, чтобы справиться с накатившей паникой, и торопливо тянется к карману. Сынён берёт трубку после первого же гудка и встревоженно выпаливает:       — Ну что? Как ты?       — Её нет, Сынён. Здесь пусто.