Любовь насквозь

— Какая цена у вас на уме? — спросил Фрумпель, нетерпеливо потирая руки. — Твоя жизнь. — Моя… О! Я понимаю. Да, это… гм… будет приемлемой ценой. Р. Л. Асприн

      — Я всё понимаю, сын. Но тебе не кажется, что тебе пора идти дальше? — Ван Ибо смотрит на экран телефона, который транслирует деловито поправляющего галстук отца. У него — работа с шести и до двенадцати. В этом Ибо пошёл в него. А ещё — совершеннейшее равнодушие к женщине, с которой он связал жизнь, и вот этого Ибо совершенно не понимает.       — Дальше? — Тупо переспрашивает он. Отец сегодня позвонил впервые за несколько лет. До этого всегда была мать, даже после случившегося — в больнице, в разговорах по полночи, в присланных с охраной домашних носках.       — Дальше, сын. Подумай о том, что это может быть и к лучшему? Он тормозил тебя, не позволяя…       — Отец, — этот тон, лёд с осколками, он тоже когда-то перенял у него, ещё тогда, когда и подумать не мог, что однажды может использовать против старшего Вана. — Это мой муж.       — В Китае запрещены однополые браки, — брезгливо морщится отец, а Ван Ибо от этого уже даже не обидно. Было время, когда он злился, требовал, возмущался, ещё больше раздражаясь от терпеливой улыбки Сяо Чжаня. У того семья ориентацию и выбор сына приняла до обидного спокойно, несмотря на видимую консервативность. А теперь…       — Мы заключили брак в Таиланде, — пожимает плечами Ибо, и ернически улыбается: — В любом случае это абсолютно не важно. Он — мой муж.       — Да не в этом дело же, — вздыхает его отец и внезапно смотрит в самую камеру. — Не в этом, Ибо. Дело в том, что ты живой, и он — пусть твой, но мёртвый муж.       Озвученная правда неожиданно больно впивается под рёбра, мешая сделать очередной вдох. Ибо честно пытается, даже когда в ушах продолжает звучать расчётливый отзвук рассуждений отца, но лишь роняет отключающийся в полёте телефон на сиденье автомобиля, несущего его на съёмочную площадку.       Он хрипит, царапая ногтями кожаную обивку салона, и лишь теперь сидящая впереди менеджер опускает тонкую преграду между ними. Её губы движутся, но шум в ушах нарастает, и он скатывается по сиденью вниз, не в силах сделать и единственного глотка воздуха.       — …бо! Ты слышишь? — По глазам бьёт ярким светом, и Ван Ибо с тихим стоном прикрывает их тяжёлой рукой. На языке привкус нашатыря, и лёгкий ветерок вокруг смешивает его с запахом палёной резины. Отвратительная смесь, которая вдруг порождает приятные воспоминания о тёплых руках на талии и заливистом смехе. Тогда солнце также яростно било в глаза…       — Ван Ибо! — Этот голос ему знаком по многочисленным съёмкам вместе, и он немного хмурится: только два раза он перекликался с необходимым. Глаза открывать не хочется, но макушки аккуратно касаются. — Бо-ди.       Имя бьёт по нервам током, так что он мгновенно садится, расплачиваясь за резкое движение позывом к тошноте, но, уперев руки в переднее сидение, старательно дышит, проталкивая колкий воздух в лёгкие.       — Порядок, — хрипит он наконец, поднимая голову, и бросая беглый взгляд вокруг. Судя по всему, они у чёрного входа, и им очень везёт, что эта часть отгорожена от чужого появления. Рядом с ним сидит Ван Хань, обеспокоенно держа на его плече ладонь, на переднем сиденье изворачивается тревожно госпожа Аи.       — Простите, что заставил поволноваться, — он складывает руки и слегка кланяется, насколько это позволяет машина, и тут же получает лёгкий подзатыльник.       — Мы за тебя волнуемся уже несколько лет, — устало отзывается госпожа Аи. — И можем поволноваться гораздо дольше, — добавляет Ван Хань и слегка сжимает его плечо: — Просто позволь нам это.       — Спасибо, — Ван Ибо совершает повторный полупоклон, чувствуя предательское покалывание в глазах.       — Дайте ещё пять минут, — тихо просит Ибо, и, когда из машины выходят, оставляя одного, но не удаляясь далеко, быстро набирает мать.       — Привет, ма, — он слабо улыбается, разглядывая знакомое, слегка постаревшее лицо. Прости, ма.       — А-Цзе, — встревоженно хмурится она, и от давно не слышанного детского имени горло вновь перехватывает. Сейчас бы туда, где не было потерь больших, чем закатившийся за кровать мячик и вновь сбежавшая куда-то деталь нового лего. Или хотя бы туда, где потерей стали проёбанные на пару с Чжань-гэ носки, из-за чего на красную дорожку пришлось выходить в туфлях на босую ногу. — Как… Орешек?       Ибо уверен, что мать тактично заменила «ты» на имя кошки в последний момент. Как он? «Я, кажется, окончательно сошёл с ума, мам. Мне чудятся несуществующие адреса и люди, я ловлю паническую атаку от разговора с отцом и заставляю друга проверять бредовые теории о снах... а так, всё нормально».       — Орешек уже привыкла, что меня часто не бывает дома, — тускло хмыкает Ибо и вдруг прислоняется лбом к телефону, как когда-то совсем мелким прислонялся к плечу матери. — Мы так скучаем, ма.       Конечно, мама понимает, о ком на самом деле идёт речь.       — А мы с госпожой Сяо даже нашли общий язык, — тихо говорит она, и Ибо слышит лёгкое шуршание по динамику. Отстраняется, наблюдая, как мать с грустной улыбкой гладит телефон. — У неё множество рецептов…       — Наверняка убойно острые, — он качает головой, вспоминая сына госпожи Сяо, явно унаследовавшего талант к готовке.       — Совсем как ты, — тихо смеётся госпожа Ван. — С виду — сладкая булочка, а внутри — пожар, который ни одному океану не потушить.       — Спасибо, ма, — Ван Ибо легонько кивает и улыбается почти живо. Он не потухнет.       После разговора становится неуловимо спокойнее, и Ибо заставляет себя двигаться. Он разберётся и с госпожой Фэн, и с пропажей Сяо Чжаня, и со сновидениями. Даже если он не может от них отказаться, и даже если все встреченные люди — плод его безумия, он может с этим справиться. Как всегда. Упрямо сжав губы, он решительно выскользнул из машины и вопросительно глянул на госпожу Аи.       В этот раз съёмки были связаны с какой-то мифологией — Ван Ибо успел только просмотреть листы по диагонали, как, впрочем, часто за последние недели. Где должен быть, что делать — знал, а остальное уже не казалось таким значимым.       Шаманский танец, после которого пришлось срочно переодеваться, прошёл быстро. Чуть не свалившись в ведро уборщика, смерившего его тяжёлым взглядом из-под оранжевой кепки, он промчался смывать грим, и следом началось испытание куда сложнее — разговором, в котором приходилось следить за тем, чтобы не выпасть из диалога окончательно. Они ходили от палатки к палатке, которыми уставили сцену. В основном седовласые гадатели, с испещрёнными морщинами лицами, как их камни и палочки — рунами, с пылом рассказывали о своем… увлечении.       — Как вы знаете, «Канон Перемен» — одна из составных частей конфуцианских канонических сводов, и его обязательно изучали желающие стать чиновниками, — скромно улыбаясь, рассказывает один из них, а Ибо перебирает в руках врученные ему палочки, разглядывая вырезанные иероглифы.       Все мысли — в новых знакомствах и постепенно расширяющейся собственной сети. Сомнений в том, что и там есть лишние люди, быть не может, но и это можно использовать с пользой для дела. И когда будет охвачен весь Китай, стоит расширить её дальше. Терпкий запах сандала, мирры, чего-то ещё терпкого забивался в ноздри, расслабляя и отуманивая.       — Во втором веке до нашей эры ханьским императором У-ди он даже был назван «первым среди классических канонов»!       В этот момент ему на ногу чувствительно наступают, и Ибо, встрепенувшись и заинтересованно подавшись вперёд, тыкает наугад в смесь для благовоний и, кашлянув, интересуется:       — А текст на каменной стеле около Императорской академии когда появился?       — О, наш Ибо из Лояна даже немного знает историю? — Мгновенно подключился Да Чжанвэй, подразнивая его за неуверенность, и Ибо смущённо улыбнулся.       — Я сам творю историю, Вэй-гэ, — пробурчал он, одной из палочек делая лёгкий выпад, напоминая о выпуске с фехтованием.       — А у Лояна на стелах запись появилась до вашего рождения, — усмехнулся их перепалке гадатель.       — Они так и называются, «Каменные каноны, вырезанные в эру Сипин»*, — хмыкнул Ван Хань, гордо выпрямляясь и поглаживая несуществующую бородку. Гадатель рассмеялся, а Ван Ибо вновь погрузился в свои мысли, автоматически улыбаясь при взрывах смеха.       — Гадание — это не только будущее, но и прошлое, — вырвал его из размышлений знакомый голос, и он резко повернулся в сторону новой палатки. Синеглазая женщина средних лет слабо улыбнулась ему и добавила: — И тот миг перехода второго в первое, которое любят называть настоящим. Гадание       — точная наука. Погадать тебе, Ибо, на любовь?       Не обращая внимание на то, как рядом с ним побледнел Ван Хань и напрягся Цянь Фэн, Ван Ибо сделал шаг вперёд, и, глядя в потемневшие глаза, решительно кивнул. Словно издалека, донеслись визги фанатов, тихо выругался Да Чжанвэй, но это всё быстро отошло в туман, единственным источником света которого был взгляд напротив.       — Тогда тяни кости, Ван Ибо.       Тихо звякнул фарфор, когда блюдце проехалось по столу. Ван Ибо протянул руку, смыкая пальцы на первой кости.       — На восток. Вторая — на запад.       Третья — на Север, четвёртая — на юг. На последней Ибо, держа в руках кость, надолго замер, пока гадалка мягко не коснулась его руки, кивая на стол.       — Последняя — в Центр, Ван Ибо.       В центр*.       — Центральная карта говорит о том, что беспокоит, и какой вопрос сейчас тебе важен. Первая кость — Дом. Для тебя сейчас важнее всего это?       Дом. Ибо замер, практически видя перед собой тёмный провал в прихожую, и ощущая привкус пыли на языке. Дом, в который он так и не решился зайти один.       — Да… — тихий обречённый вдох.       — Восток — твоя особенность. Огонь. Реши, ты сгорел или готов вспыхнуть, Ван Ибо?       Выдох.       — Запад — преграда на твоём пути. Восьмерка Символов… узел, — женщина подаётся чуть ближе, и Ибо тоже наклоняется вперёд. Синие глаза всё больше похожи на полыньи. Когда-то, когда мать загорелась желанием показать ему как можно больше в мире, они забрались в горы, где озеро было покрыто ими. Провалишься — уже не выплыть. Ибо отстраняется. — Ты знаешь, что делать с узлами.       В голове — пусто, лишь вспоминается эхом ситуация в одном из зачитанных по ролям фанфиков. Ибо встряхивает тяжелеющей от благовоний головой.       — Кость на Юге — та, что говорит о ближайшем будущем. Ты хочешь знать его, Ван Ибо?       Шёпот ввинчивается в виски и глубже. Ван Ибо тошнит. Он кивает. Упрямо сжатые губы покрываются свежей кровью из новых ранок.       — Карта Меч — баланс или решение, Ван Ибо. Само собой ничего не решается, ты помнишь, что ты — это твои выборы и действия? Как ты решишь, так и будет. Север — последствия твоего решения, Белая кость. Чистый лист, Ван Ибо. Пустота или новая история — решать тебе.       Он всё же пошатнулся, вцепляясь рукой в стойку палатки. Сморгнул дымку в глазах, потряс головой, избавляясь от липучего шёпота. С удивлением глянул на разложенный перед ним пасьянс, вздёрнул вверх бровь.       — Чего и следовало ожидать, — женщина профессионально улыбнулась ему и подмигнула стоящему за его спиной Ван Ханю. — Смотрите: Тигр — ваш характер, упрямый и сильный, Жаба — богатство и преодоление всего, и Утка — верность вашей любви!       — А как же Белая кость? — Нахмурился Ван Ибо, но синие глаза отразили бездну непонимания. Сглотнув, он нехотя отошёл от стойки, когда его подвинул плечом Да Чжанвэй.       — Эй-эй, я тоже хочу узнать будущее! Когда там моя пенсия, домик, забор и собака с ребёнком?       — Не хочу тебя расстраивать… — насмешливо прогудел Цянь Фэн, а Ибо, подхваченный Ван Ханем, был увлечен от палатки.       — Готовься, твой выход на сцену, — встревоженно глядя на него, Ван Хань осторожно коснулся его лба ладонью. — Ты горишь, тебе…       — Всё в порядке, — отодвинул его руку Ибо и улыбнулся. — Попью и переоденусь.       А все вопросы задам себе после работы.       Совсем отстраниться от мыслей не выходит даже во время танца, но он всё равно успокаивает, и когда приглашённые начинают медленно покидать площадку, Ибо почти бежит следом за единственной женщиной в этом дурдоме. Петляет по неожиданно расширившимся переходам, и останавливается, лишь упёршись в тупик.       Перед ним — стена, хоть он и готов поклясться, что видел прямую спину уходящей гадалки в десяти шагах перед собой. Резко ударив кулаком в стену, он утыкается в неё лбом и сдавленно рычит. Шагов он не слышит, а потому вздрагивает, резко разворачиваясь, когда по спине его что-то жестко бьёт.       И встречается взглядом с пронзительным взглядом зелёных глаз. Собака, только что напрыгнувшая на него, стоит рядом и смотрит с человеческим сочувствием.       — Это вы, — щурится Ибо с подозрением, вспоминая вдруг фразу, обронённую незнакомкой у ветклиники, и глядит на пса, мгновенно принявшего самый невинный вид. Взгляд цепляется за яркий красный ошейник, и он медленно моргает. — Всё… в порядке?       — Да, всё хорошо, спасибо, — светло улыбается девушка. Смотрит в глаза и вдруг спрашивает: — А ты хочешь узнать только это?       — Не только. Расскажешь?       Та смущённо хмыкает и кидает быстрый взгляд ему за спину.       — Не то чтобы… Фэн Хейянь живёт здесь не одно столетие, представь? Она говорит, что так проще — привязываться к месту, а не к людям. Когда люди постоянно идут мимо, к этому привыкаешь, а привычка — худшее, что может случиться с нами.       Она рассматривает окружающие их стены, а Ибо молчит, чувствуя стук сердца в горле.       — Его забывают, верно? — Девушка чешет ладошку, переступает с ноги на ногу. — Твои знакомые всё чаще смотрят удивлённо, когда ты заговариваешь о нём. Мир стирает воспоминания, пытаясь зарастить рану. Только те, кто устроил это, ошиблись.       — А ты? — Вырывается у Ван Ибо, и он настороженно наблюдает, как незнакомка неловко пожимает плечами.       Но, если подумать… Их матери, Сынён и Ван Хань — вот единственные, кто постоянно вспоминал про Сяо Чжаня, кто позволял говорить о нём с ними. Ещё фанаты, но… это же нормально? Мир всегда забывает тех, кто покинул его?       — Я не согласна с ними, но могу не больше.       — Кто они? — Ван Ибо испытующе хмурится, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Зачем им Сяо Чжань? Почему…       Девушка вскидывает палец к губам и коротко качает головой, притягивая пса к себе ближе.       — Ты уже встречался с одним из них, — она расстроенно чешет нос и всё же словно решается: — Им нужен был ты, а не Сяо Чжань, но они ошиблись. Потому что… Она сжимает губы, глядя на жадно подавшегося к ней Ван Ибо, и трёт глаза:       — Иногда я ненавижу быть тем, кто я есть, — жалобно бормочет она, и пёс мягко трётся о её ногу лобастой башкой. — Мне правда жаль. Умереть должен был ты — им не нужны перемены в мире, а нет меняющего реальность, нет и перемен. Вот только они прогадали…       — Где он? — Выпаливает Ибо, не в силах больше слушать эту сбивчивую речь. Хватает её за руку, сжимает отчаянно.       — Они не могли убить его, — вздыхает будто бы облегченно та, отводя наконец вторую руку от лица и смотрит в глаза. — Но и оставить здесь не смогли. Ищи Контролирующих, Ван Ибо.       Она мягко освобождает руку и делает шаг назад, пятится, разворачивается и идёт быстро по коридору в кружевах тумана.       — Почему ты помогаешь мне? — Тихо задаёт последний вопрос Ибо, сжимая кулаки и останавливая себя, чтобы не броситься следом.       — If you are not a revolutionary when you are 20, you have no heart*, — всё же оборачивается девушка и, подмигнув ему, шагает в стену. Последним в текстуре исчезает дружелюбно махнувший черный собачий хвост.       Ван Хань находит его в этом же коридоре, замершего у тупика, привычно кладёт тяжёлую руку на плечо и испытующе заглядывает в глаза. Ибо не знает, что он видит в его взгляде — сосредоточенное раздумывание над событиями, паническое нежелание допускать и мысль о болезни или смерть. Но тот вдруг вздыхает и мягко тянет за собой.       — Когда вы первые встретились, сразу было ясно: быть либо сокрушительному счастью, либо неминуемой беде. Все уже успели забыть, какого это, когда на одном поле вдруг встречаются два мира.       Ван Ибо следует за старшим по «Лучше и лучше с каждым днём» и непонимающе хмурится. Не понимать его бесит с самого детства, но сил раздражаться давно нет. Как будто Сяо Чжань, исчезнув из его жизни, прихватил их с собой.       — Садись, — ему пихают в руки термос с зелёным чаем. Ибо отстранённо смотрит на пейзаж китайской деревни за его спиной — одна из подаренных шоу картин, задержавшаяся вдруг в гримёрке Ван Ханя.       — Ты что-то знаешь? — Он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, и устремляет прямой взгляд в лицо Ван Ханя. Тот, растерев лицо руками, устало кивает и присаживается напротив.       — Немного. Про Сяо Чжаня — ничего, иначе бы рассказал раньше. Об остальном, — Ван Хань ненадолго замолкает, глядя в стену над плечом Ибо, и начинает тихо рассказывать: — Рано или поздно ты бы столкнулся с этим также. Думаю, Сяо Чжань каким-то образом оказался замешан, раз его так неаккуратно… — он вздыхает, кидая взгляд на внимательно прислушивающегося Ибо. — Я узнал о том, что в каждом мире существует собственная структура, контролирующая его развитие, уже будучи наставником и ведущим. Мне до сих пор кажется, что об этом знают все и просто молчат. Структура позволяет миру развиваться и не позволяет выйти за рамки. Мы делаем свою работу, создаём контент для направления энергии людей в нужное русло. Другие делают свою, пресекая распределение энергии на вредные направления…       — Это обычная политика, — хмурится Ван Ибо, и Ван Хань ухмыляется, кивая.       — Это обычная политика, которая контролируется не совсем обычными силами, — Ван Хань открывает свой термос и делает большой глоток. По тому, как он облизывает губы после, Ван Ибо готов поклясться, что в том термосе от зелёного чая только название. — Это не так уж плохо, да и проблем не создаёт, как правило. Это можно не замечать годами, пока однажды к тебе не придут среди ночи из-за не с той стороны написанной статьи.       Ван Ибо тянется молча потрепать старшего друга по плечу.       — То есть… они контролируют развитие миров? Государств? Зачем?       — Кто их знает? — Ван Хань поднимается на ноги, пожимая плечами: — Они говорят, это — во благо развития всей совокупности миров. Только ты же знаешь, благими намерениями…       Дорога гулю под зад выстилается. Ибо туда не хотелось, он итак по самые уши в этом дерьме.       — Спасибо, — Ван Ибо тоже встаёт, кланяясь глубоко, и Ван Хань по-отчески усмехнувшись, треплет его по волосам.       — Не за что. С тобой хотят поговорить, так что это даже не совсем моя заслуга.       Ван Ибо слышит, что хочет сказать ему Ван Хань, и ещё раз благодарно кивает.       — Он позвонит, — добавляет Ван Хань и улыбается тепло.       Ван Ибо тоже улыбается. Быть сумасшедшим в компании — не то же самое, что в одного.       Чо Сынён вновь сидит у его кровати, и в этот раз Ван Ибо не кажется лежачим трупом не первой свежести — по крайней мере, ему самому хочется на это надеяться. Он закрывает глаза, вдыхая глубоко, крепче стискивает в пальцах мягкий бок Пикачу и выдыхает.       И вновь оказывается в лесу, а взгляд на Сяо Чжаня кажется самым правильным, что только может быть в любой из жизней.       На этот раз он выглядит куда лучше, плещется в ручье, и Ван Ибо безбожно залипает на выступающие позвонки, на то, как пробегают по его телу струйки воды, как Чжань запрокидывает голову, отфыркиваясь. Нога замотана свежей холстиной, и судя по тому, как Сяо Чжань стоит, уже не должна стать причиной его скоропостижной кончины. Он выдаёт себя довольным писком, и Сяо Чжань вскидывается, оборачиваясь, улыбается широко и солнечно, как умеет он один, и, пристав с валуна, хлопает себя по целой ноге:       — Иди сюда.       Лапы всё же подкашиваются, и Ибо не собирается отнекиваться, что причина тому вовсе не скользкий склон, а такой сияющий Сяо Чжань. Проехавшись пузом по песку и глине, он вскакивает, с разбега ныряя в холодный поток, и осторожно выгребается обратно, под самый бок к Чжань-гэ.       Тот негромко смеётся, и когда нежная рука проходится в ласке по холке, жмурится довольно, издавая урчащий звук. Сам пугается его, похожего на урчание заржавевшего мотоцикла, но Сяо Чжань лишь начинает смеяться сильнее.       — Ты теперь со мной, да? — Он заглядывает в лицо, и Ван Ибо довольно кивает, подскакивая с места. Взгляд вновь скользит по впалому животу, на уровне которого он и находится, и Ибо, недовольно фыркнув, снова бросается в воду.       Солнце уже клонится к закату, Сяо Чжань ещё не готов идти дальше, и Ибо под счастливый его смех натаскивает кучу рыбы, сует нос в костёр, к которому тащит остатки хвороста с округи, и в итоге заползает на лежанку к тёплому боку. Сяо Чжань, утомлённый суетой и готовкой, засыпает быстро, и Ван Ибо, не в силах справиться с собой, широко и мокро лижет его руку.       — Бо-ди? — Неуверенно, сквозь сон, зовёт его Сяо Чжань, его ладонь касается носа Ван Ибо, и того выкидывает в реальность. Но он хотя бы знает, что Чжань в порядке, и, пробормотав Сынёну «Всё ок, спи», засыпает вновь. На этот раз сны не приходят.       — Ты знаешь миф об Орфее и Эвридике?       Ван Ибо хмурится, смаргивая видение сегодняшнего сна, и оглядывается, вспоминая, где находится. Небольшой уютный ресторанчик на огромной высоте, куда он пришёл, стоило незнакомому номеру дозвониться до его отключённого от сети телефона. Чо Сынён, уснувший после двух бессонных ночей у его кровати, и даже не успевший выслушать последнюю историю, а спросивший только, в порядке ли Сяо Чжань — остался дома. Ван Ибо написал записку, но он не уверен, что она не сгорела синим пламенем, стоило ему выйти за дверь. Он в целом уже не уверен ни в чём, кроме того, что ему необходимо найти Сяо Чжаня.       — Это тот, в котором Орфей проходит все испытания и потом проёбывает жену по пути домой?       — Примерно. Таких историй не мало, на самом деле, но довольно часто они — лишь красивые сказочки, — его собеседник насмешливо улыбается и слегка качает головой.       — Однако бывают и люди, что творят это ради любви.       Ван Ибо болезненно морщится. Зачем он здесь? Впрочем, вот уже месяц и двадцать пять… шесть дней, как ему безразлично, где находиться. Вся жизнь — от сна до сна. Но если эта встреча поможет приблизить их реальность…       — Души бессмертны. И бывают разными. Переходят из тела в тело, из мира в мир, из эпохи в эпоху… самосовершенствуются, стремятся и рвутся к Творцу… — Его собеседник задумчиво замирает, глядя словно бы в никуда. Ван Ибо не сомневается, что тот не видит ни крыш домов, ни отблеска солнца на глади Южного озера, ни даже неба этого мира. — Вот только какое развитие души может быть без умения любить?       — Любить как? — Решает всё же уточнить Ибо, когда мужчина молчит и пять, и десять следующих минут.       — Как… а как ты любишь? — Сердце предательски вздрогнуло, распуская по всем внутренностям огненную боль. Ван Ибо сжал губы, переводя взгляд за окно и стараясь незаметно притушить пожар внутри прохладным воздухом, вновь забывая правила пожарной безопасности. — Это тоже любовь.       Ван Ибо раздражённо вскидывается, почти выпаливая, что в гробу он видал такую любовь, когда она выжигает день за днём внутренности, вытравляя, как огонь под тем городом Сайлент Хилл, всё живое, и встречает бесконечно терпеливый тёплый взгляд.       На внутренней части век вновь рисуется весёлая улыбка, какой умел улыбаться лишь самый лучший человек в его жизни, и он вздыхает, упираясь локтями в стол, закрывает лицо руками.       — Это — любовь. И любовь, когда ты звонишь вечерами матери, просто чтобы она помолчала вместе с тобой. Любовь, когда ты звонишь его матери и молчишь сам, позволяя рассказывать о её любви к сыну. Любовь, когда твой друг прилетает из Сеула, чтобы посидеть за приставкой вместе, наврав менеджеру про тяжёлую семейную ситуацию…       — Я понял, — глухо отвечает Ван Ибо.       — Нет, — отвечают ему, и Ибо даже на мгновение возмущённо вскидывается. Встречный взгляд полон такой тоски, что он растеривает последнее дыхание. — Нет, Ван Ибо, пока нет. Душа, встретившая любовь, способна перевернуть мир. Душа, потерявшая её — способна мир уничтожить. Но душа, которая встретила свою родственную душу — способна изменить основы мироздания, а потерявшая её — может разрушить эти основы. Чувствуешь разницу?       Ван Ибо неуверенно кивает, и его собеседник вновь устало качает головой.       — Чему только молодежь нынче учат, — ворчит он, постукивая пальцами по столу. — Люди так часто стремятся жить, что забывают о самой жизни, и просто бегут от смерти, как олени в свете фар. И также часто стремятся контролировать всё. Хуже этого только боги, возомнившие себя вершителями судеб, и забывшие своё истинное назначение…       Ван Ибо замирает, глядя на мужчину донельзя сосредоточенно. Наверное, он окончательно сошёл с ума, раз сидит тут, над постепенно погружающимся в сон городом, и слушает бред полубезумного впервые встреченного старика. Ему давно стоило последовать совету многих друзей, менеджера, родителей, и записаться к психотерапевту, перестав доставать лучшего друга идеями за гранью разума и вынуждать коллегу сочинять красивые сказки. Сяо Чжань не был бы доволен, погибни он бессмысленно. Ему нужно найти тех, кто виновен в его исчезновении, он должен закончить все его и свои начинания, и только тогда ему будет дозволено уйти.       — Ты бы мог стать Бардом в этом перевоплощении, — произносит его собеседник, разглядывая его задумчиво. — В твоих песнях — огонь твоего сердца, который сейчас разгорается только сильнее. Ты можешь вспыхнуть в любой момент — но оттого они станут лишь ценнее, поведут тысячи и миллионы за собой ввысь.       — Мне нужен Сяо Чжань, — упрямо набычивается Ван Ибо, смотрит на собеседника исподлобья, и тот усмехается почти весело.       — Твой Сяо Чжань сказал то же самое, умирая.       От мгновенного удара старика спасает только широкий стол, а в следующий момент поднявшийся на ноги Ибо падает обратно, придавленный чужой волей. Из его носа стекает тонкая струйка крови, и он зажимает его, зло глядя на человека напротив.       — Успокойся, — морщится его собеседник. — Я не убивал его. Всё случившееся — стечение случайностей и результат глупости «властителей мира».       Последнее произнесено с такой горькой насмешкой, что Ван Ибо притихает, и человек — человек ли? — напротив бросает на него ещё один тёплый взгляд.       — Это так по-людски, мстить за любовь, и так же бесполезно. Ещё один шаг — и ты сгоришь, Ван Ибо. Путь Барда, о котором сложат легенды, всегда одинок, но о том, кто подомнёт под себя мир — легенды будут кровавыми.       — Пусть нас вернут друг другу, а легенды останутся древним, мы не претендуем, — пожимает плечами Ибо, чувствуя в груди непривычный холодный гнев, и уже не отводит взгляда от сочувственно нахмурившегося собеседника.       — Никто не может вернуть его.       — Значит, я сделаю это сам.       — Знаешь, в чём разница между героем и злодеем?       — Мне плевать, — Ван Ибо улыбается и наклоняется через стол. — Я — человек.       — Но ты можешь пойти дальше, — успокаивающе отмечает не-человек напротив, проводя ладонью по лицу, словно пытаясь стереть чужой всплеск ярости.       — Мы с ним можем пойти дальше, — пожимает плечами Ибо и насмешливо улыбается, вдруг уверившись, что всё вокруг — ещё один сон. Черты лица собеседника плывут.       — Рождаются и умирают в одиночестве, Ван Ибо, — качает головой старец, а Ван Ибо усмехается вновь.       — Но путь — это другое, и ведь в этом его суть? Разве развитие души может происходить без любви?       Его собеседник на мгновение замирает, а затем откидывает голову назад, заходясь в лающем смехе:       — А ведь уел, маленький поганец. И ты уверен, что Сяо Чжань — тот, с кем вам предстоит идти по тропе самосовершенствования? Вдруг он может отправиться дальше?       Ван Ибо уверен, что Сяо Чжань поймёт его нежелание попытаться идти дальше. И пусть они не разговаривали с ним об этом, как и многие, закрывая глаза на существующую возможность, Ван Ибо уверен — он поймёт.       — Поймёт, — беззастенчиво подглядывает его мысли старец и совершенно не по-старчески подмигивает. — Что ж, ты уже думаешь о встрече с ним. В следующем ли рождении, в мире ли ином, но ты чувствуешь, что вы встретитесь.       Ван Ибо с удивлением понимает, что тот прав. Тянущая тоска не отступила, нет, но она вдруг стала ощущаться иначе, с тем же окрасом, когда он ждал новой встречи с Сяо Чжанем.       — Зачем? — Ван Ибо сжимает зубы, сдерживая внезапные слёзы. Вдыхает носом: — Разочаровываться…       — Хуже, чем очаровываться, — отмахивается его собеседник и поднимается с места. — Да только какая тогда это жизнь?       Нормальная, хочется крикнуть Ван Ибо. Нормальная, где, потеряв, человек способен двигаться дальше. Где поражение не значит смерть. Где любовь обещают только до гроба.       Какая?       Ненастоящая.       Просыпается он резко, словно вынырнув из толщи воды. На него мгновенно обрушиваются звуки окружающего мира — невнятное бормотание телевизора, приглушённый звук мегаполиса за окном, тихий рингтон телефона.       Сегодня он чувствует себя почти живым. Сердце по-прежнему ноет, тоска цепляет сердце, но он живёт, и впервые хочет подняться с постели, а не уткнуться в подушку и вернуться обратно. Нет, он хочет почувствовать это в реальности.       Чо Сынён ещё спит, свернувшись в калачик на второй половине кровати — бессонные ночи в попытках уловить что-то во время снов и насыщенные дни не проходят бесследно.       Ван Ибо поднимается с кровати медленно, старательно удерживая в себе подзабытое ощущение жизни, делает на пробу пару танцевальных движений, и, крепко прикрыв дверь спальни, звонит Ван Ханю. Объясняет, глотая слова, что именно ему нужно, а после надолго зависает в своих мыслях, глядя в одну точку на далёком горизонте.       «Ищи Контролирующих».       Легко сказать. Но как это выполнить, если ты представления не имеешь, ни кто это, ни, тем более, где это может водиться?       С другой стороны, он уже понял, что его смерть им не выгодна. А ещё она была… Ван Ибо, не додумывая мысль, подскакивает с места и, торопливо набрав код своему менеджеру и насыпав корм кошке, выскальзывает из квартиры как был.       Наверное, у него всё же есть то нарциссическое расстройство, которым вечно грозил ему любящий гороскопы Сяо Чжань, потому что он выбирает самый красивый мост. В своё оправдание он может добавить только то, что он ещё и довольно высокий — а значит, процент удачного исхода повышается. Верно?       — Я так соскучился, Чжань-гэ, — тихо шепчет он, сжимает в кулаке кулон и зажмуривается.       Один шаг — и всё, чем бы это ни было, закончится.