Ураган по имени Анна
14 мая 2021 г., 14:12
Анна смотрела на Штольмана, а внутри неё тысячи ранящих, колющих, вызывающих яростную дрожь частичек начали свой водоворот, начинаясь от сердца и расходясь широкими волнами вокруг. Пока Яков и его жена находились в оке тайфуна, но всё могло поменяться в любой момент. Спираль разворачивалась, эмоции накалялись, мысли приобрели исключительную остроту. Анна внезапно осознала, что, когда она семь лет назад видела, какие отношения связывают её мужа и Нежинскую, она и понятия не имела, что значит ревность.
Она была совсем молоденькой девчонкой, только после гимназии. Откуда ей было знать, какое единение, телесное и духовное, может зародиться между мужчиной и женщиной. Все её мечты не шли дальше поцелуя или кружащего голову вальса. Анна не знала тогда, что значит страсть или желание, они только зарождались в ней. Её ревность тогда — это было скорее уязвлённое самолюбие девушки, которой предпочли другую. Она была влюблена первый раз за свою жизнь. Яков стал тем человеком, который вообще показал ей, что значит любить, Аня впервые поняла, что то, что она раньше чувствовала к мужчинам — это симпатия или привязанность. Штольман обрушился на неё, разбудив Аню-женщину, заставив желать большего, лучшего, исключительного — его.
Сейчас Анна точно знала, что значит жить с Яковом. Знала, как перехватывает дыхание от того, что видишь выемку между его ключицами в расстёгнутом вороте рубашки. Знала, как один вид его пальцев, небрежно вертящих карандаш, вызывает жаркую волну, затапливающую её до пылающих щёк. Знала его тело лучше, чем своё собственное. Знала каждую его отметину, родинку, историю каждого шрама — Штольман не любил про это говорить, но в конце концов Анна вытянула из него всё. Знала, как он отзовётся на её прикосновение, ласку и взгляд. Знала, что этот отклик сделает с её собственным телом!
И отдать всё это знание этой отвратительной женщине? Нет, нет, как там — одолжить! При мысли о том, что кто-то ещё даже думает так про Штольмана, доводила Анну до умоисступления. А когда она представляла, что эта напомаженная мадам Лепаж протягивает руку, чтобы до него дотронуться, ей хотелось взять револьвер и выстрелить. И кто бы мог подумать — эта мысль не вызывала в ней ни малейшего отторжения. Аня не думала сейчас о том, что Николетта предложила, чтобы её муж достался самой Анне. Эта мысль пробежала на дальнем крае сознания, вызвала омерзение и погрязла в надвигающемся шторме ярости, ревности, исступления и неистовства.
Глядя на Аню, Штольман понимал, что, если сейчас повести себя неправильно, то всё, что явственно читалось в глазах его жены, свергнет гнёт цивилизованности и выльется в буйство чувств и эмоций. Он и сам помнил, с каким трудом ему в молодости удалось загнать в рамки воспитания и дисциплины собственный дикий норов. Ревность особенно тяжело поддавалась дрессировке. Подумав о том, как он реагирует сейчас на взгляды в отношении Ани, он осознал, что, пожалуй, и вообще не поддаётся. Но у него хотя бы есть некий опыт в усмирении этой своей буйной стороны. Анна же сталкивается с такой силы переживанием впервые. Нужно очень осторожно её из этого вывести!
Яков медленно подошёл поближе.
— Ты собираешься её пристрелить?
— Да! Она…она… А-а-а! — Аня даже чуть ли не рычала от злости. — Да что ж такое-то! Она решила, что я могу дать тебя взаймы! Представляешь! Одолжить! Для того, чтобы оказаться с тобой в одной постели! И я теперь пойду и пристрелю её! Где твой револьвер?
Аня вся пыхала негодованием и возмущением! Она была такая восхитительная, что Штольмана мгновенно швырнуло из рассудительной убедительности в жар так, что даже кончики пальцев закололо. Он всегда реагировал на её призыв, будь то радость, боль или страсть. Тело его было настроено на неё, и сейчас не желало подчиняться разуму.
— Анечка, ну какой револьвер! Ты что собираешься бегать по отелю с оружием в поисках мадам Лепаж? — попытался Штольман остудить свои неандертальские порывы и перевести всё на шутливый лад.
Внезапно Аня отвела взгляд в сторону. Постояла так немного и села ни диван. Она так и смотрела в окно, не желая поворачивать голову.
— Не буду я нигде бегать. Я точно знаю, где она. Я её заперла в уборной.
Она так и глядела в сторону. Губы её были сурово сжаты.
Штольман моргнул.
— Ты заперла мадам Лепаж в уборной? — неверяще спросил он.
Аня слегка покраснела.
— Да, и стулом ещё припёрла. Для надёжности.
Румянец расползался вниз на шею. Но голову она вздёрнула сильнее. Штольман вдруг почувствовал, что истерически-абсурдный смешок готов вырваться из его горла. И он абсолютно чётко понимал, что если он сейчас хоть на секунду даст ей понять, что он считает это забавным, то скорее всего сам будет застрелен из собственного же оружия. Неимоверным усилием воли он загнал усмешку внутрь и сделал максимально серьёзное лицо, на которое был способен.
— А что? — вдруг повернулась к нему Анна. — Может быть ты сам поддерживаешь эту идею? Она опять вскочила на ноги и подозрительно смотрела на мужа. Ноздри её раздувались, руки она упёрла в бока и стала медленно к нему подходить, не отрывая взгляда. Штольман понял, что он ходит сейчас по очень тонкому лезвию. Одно неверное движение, и он будет повержен шквалом невероятнейшего бешенства эмоций его жены. Вдруг Анна остановилась. Взгляд её скользнул по нему сверху вниз и вернулся обратно к лицу. Дыхание Якова вышибло в секунду. Никто и никогда, даже сама Аня, не смотрел на него с такой незавуалированной жаждой.
— Никаких идей, если в них есть кто-то кроме тебя и меня! Понятно!
Она уже дошла до него. Тяжело вздымающаяся грудь задевала его пиджак, его ладони чувствовали жар её рук, которые почти касались его кожи. Но самое главное — глаза! Штольман задыхался, гибнул и одновременно ощущал всю сущность жизни, глядя в них. Аня встала на цыпочки. Её горячие губы скользнули по его уху.
— Только ты и я! — прошептала она. И слова стали не нужны.
***
Ураган пронёсся над ними, разметав всё напускное, содрав одежду и смыв все сомнения, злость, ревность и раздражение. Остались только они оба — обнажённые душой и телом — как они есть. Аня, засыпая — потому что торнадо исчерпал все её силы, думала о том, что людям приходят в голову совершенно дикие идеи. Подумать только — отдать собственного мужа в руки другой женщины! Какая пошлость! Немыслимое предложение! Штольман, чувствуя Анино дыхание, щекочущее бедро — передвинуться хоть на дюйм мочи не было — так они и заснут, пусть его! — думал о том, что ему жаль этого ущербного обделенного француза. Его собственная жена ему обуза, а он — ей. Несчастные! Но револьвер на всякий случай он спрячет. От греха подальше!
