sassy.

Сяо Чжань лениво выходит из машины, зачесывая мешающие волосы назад, пропуская жёсткие от укладочного геля пряди сквозь пальцы. Мысль о том, что давно пора подстричься, выветривается из головы почти сразу. Времени нет. Дверь машины захлопывает кто-то из охранников, а сам он решительно пересекает влажную после дождя улицу, обхватывая ручку тяжёлой двери с резным узором золотого льва, и входит в одноименное заведение. Приглушённое освещение с лёгким бордовым подтоном совершенно нелогично расслабляет; воздух пропитался дымом дорогих сигар, граничащих с дешевыми сигаретами, и запахом алкоголя. Слух ласкает тихая музыка, плавная, даже интимная, и это расслабляет окончательно. Двое рослых мужчин на входе почтительно кланяются, как и хрупкая девушка-хостес. Кто-то бросает пытливый взгляд на вошедшего гостя, но многие знают, что Сяо Чжань здесь вовсе не гость, а владелец. Он лениво проходит вдоль зала, ближе к барной стойке. Опускается на высокий стул, мягко улыбаясь очаровательной девушке-бармену, которая без заминки опускает на стойку широкий бокал на длинной ножке. — Что-то новенькое? — это именно то, чего так не хватало после напряжённого дня, хочется сказать, но мысль о том, что его вновь используют как подопытного кролика, не отпускает. — «Шерсть тигра», — девушка лукаво улыбается, наблюдая, как Сяо Чжань делает небольшой глоток, пытаясь распробовать. — Байзцю, ликер, сок грейпфрута и ещё по мелочи. Не что-то новое, но в нашем меню его ещё нет. — Можешь добавить, — одним глотком опустошая бокал, он расслабляется окончательно. Девушка улыбается ещё более широко, довольная результатом, хоть и знает — ей нет необходимости утверждать все у владельца, ей доверяют, и не только в расширении меню коктейлей. Второй бокал мягко опускается на стойку, и было бы логичнее отказаться, потому что ему ещё работать, но какая к черту разница. Тепло коктейля обжигает горло, приятным комом опускаясь в желудок, и взгляд лениво очерчивает собственную обитель. Комфортно, без излишеств, с тонким намеком на минимализм; обстановка цепляла, казалась расслабленной и уединенной — никакой громкой музыки, никаких оживленных разговоров. На небольшой сцене в углу зала стояла тонкая девушка в платье в духе кабаре, с пышной прической; она сладко пела что-то о любви, радуя не только глаз, но и слух. Сяо Чжань прикрыл глаза, слабо улыбаясь, желая провести так весь вечер. Музыка мягко сменилась, стала более глубокой, оживленной — наверняка пришел черед танцевального номера, и мужчина заставил себя открыть глаза в желании узнать, что сегодня приготовили «его девочки». Сердце сжалось в груди. Девочек на сцене не было, но был тот, кого Сяо Чжань надеялся больше не встретить. Они не виделись, по-хорошему, полгода, может, чуть меньше. Мужчина искал его взглядом на каждом мероприятии, не находя, и облегчение тесно сплеталось с разочарованием. Ибо больше нигде не появлялся, и стоило бы выдохнуть с облегчением, забыть и жить дальше. Сяо Чжань пытался: сменил пару любовников, углубился в работу, завел кошку. Он пытался выбросить мальчишку из головы, считая, что их порочные «не отношения» закончены. Ибо считал иначе, выждав достаточно времени, чтобы эффект получился поистине сногсшибательным, и, боги, Сяо Чжань забыл, как дышать. Юноша двигался на сцене так, словно был рожден для нее. Темные брюки тесно облегали худые ноги и округлую задницу, почти прозрачная белая рубашка балахоном висела на тонком теле. Все таком же. Единственное, что никак не укладывалось в голове, — волосы. Ставшие вполовину короче, но все ещё достаточно длинные, в тусклом освещении они отдавали синевой. Сяо Чжаню потребовалось время, чтобы осознать — проблема совсем не в освещении. Они в самом деле были такими. Где-то на грани темного пепла и тусклого голубого. Все это едва ли укладывалось в голове, и сердце пропускало удар за ударом. — Цзыи, какого черта? — боясь отвести взгляд от происходящего на сцене, боясь, что порочное видение исчезнет, он задал вопрос, казалось, сам себе, но девушка за стойкой его слышала. — Это новенький танцор, Лу-Лу сказала, он будет выступать по вечерам в будни. — Он же ещё ребенок! — мир рушился с каждым откровенным движением на сцене, хотя, казалось бы, ничего незаконного не происходило. Он не раздевался, даже не порывался расстегнуть рубашку, но то, как его тело следовало музыке, казалось чем-то запретным, интимным и откровенным. Понимание того, что за происходящим наблюдает не только он, отдало болезненным импульсом в голове. Взгляд метнулся в зал, и пальцы сжались в кулак. За Ибо наблюдали с десяток людей, мужчины и женщины, и взгляд их то и дело казался голодным и хищным, будто лакомый кусочек был перед самым их носом, только руку протяни, и ведь так оно и было. С единственной погрешностью на то, что руку без сомнений сломают. Сяо Чжань позаботится об этом. — Ему восемнадцать, да и, в отличие от многих девочек, он отказался от… встреч с поклонниками, — ответ на вопрос, который он не задал, приносил слабое, но все же облегчение. Эта фраза была своего рода метафорой в их заведении. Сяо Чжань закрывал на это глаза, хоть и знал, что многие из «его девочек» любили время от времени пользоваться любовью поклонников, не стесняясь принимать подарки и цветы, а порой и приглашая особенно интересных мужчин в свои гримёрки. Единственным правилом было — не покидать стены заведения с мужчинами. Все запретное должно оставаться здесь и не нести опасности для их личной жизни. Это всех устраивало. Музыка шла к своему завершению. Ибо сладко выгибался в такт, его кожа едва заметно блестела в искусственном освещении, покрывшись испариной. Здесь и в самом деле было душно, или так только казалось. Сяо Чжань едва заметно ослабил галстук. Его бросило в жар. Виной всему были два коктейля, разумеется, а вовсе не мальчишка, творящий на сцене что-то за гранью приличия. У него будут проблемы, совершенно и абсолютно точно будут, если только отец этого демона узнает, что он творит. Зал резко погрузился в тишину, мелодия оборвалась, и на мгновение показалось, что можно услышать тяжёлое дыхание юноши. Он замер на полу, широко разведя колени и закинув голову назад. Это был конец. Ещё какое-то время тишина болезненно била по перепонкам, создавая желанные галлюцинации. Ибо дышал тяжело, его грудная клетка вздымалась, а пряди волос липли к влажной коже. Он выглядел слишком порочно, и желание вырвать глаза всем, кто наблюдал эту сцену, почти стало осязаемым. Юноша поднялся на ноги, слабо улыбаясь на аплодисменты и скрываясь за сценой. Ещё какое-то время в зале царит тишина, все словно переваривали произошедшее, и Сяо Чжань в том числе. Сердце колотилось в висках, и понимать, что причина этому — возбуждение, было болезненно. Он допивает коктейль одним глотком, не чувствуя сладости. Тело словно онемело от напряжения, и единственной потребностью было увидеть его, спросить, какого черта он забыл здесь, и мужчина не отказывает себе. Пред глазами сменяется череда одинаковых дверей — маленькие гримёрки для «его девочек», каждую из них он знает наизусть, как и знает, какую из комнат занимает какая девочка, и только одна на его памяти была свободна ещё до сегодняшнего дня, и Сяо Чжань не ошибается. Не утруждая себя стуком в дверь, будто зная, что она будет открыта, он дёргает ручку на себя. Взгляд впивается в обнаженную спину, тонкую и в то же время крепкую, жилистую. Это на мгновение сбивает запал, но стоит Ибо повернуться, его довольная усмешка распаляет очередную волну гнева. — Сяо лаоши разве не знает, что я не встречаюсь с поклонниками? — выгибая бровь, будто и вовсе бессмертный, Ибо накидывает на плечи рубашку, все ту же, в которой был на сцене. Она чуть влажная, но того это совсем не смущало, как не смущала частичная нагота. Он поворачивается лицом к мужчине, позволяя чужому взгляду очертить каждый выгравированный кубик пресса, которым он без сомнения гордился. — Что ты здесь делаешь? — хлопок двери кажется ещё более громким, чем хотелось бы: его, вероятно, слышит весь коридор, но Сяо Чжаня это не волнует. — Мне казалось, с барной стойки довольно хорошо видно, что я здесь делаю, — слова порождают осознание, что все это выступление на самом деле было для одного-единственного зрителя, который, несомненно, оценил его по достоинству, иначе как ещё объяснить столь пылкое появление. Сяо Чжань даже не отрицал. Испытывая слабое облегчение от одной мысли, что все это Ибо делал для него, не для бесчисленных мужчин и женщин в зале, не ради денег, любви и восхищения. Для него. Напряжение внутри спадает, но не настолько, чтобы оставить эту тему, а стоит юноше скрестить руки на груди, рубашка неловко сползает с плеча, открывая изгиб шеи и острую ключицу. — Ты сошел с ума! Если твой отец узнает, чем и — главное — где ты занимаешься… — фраза не требует продолжения, это понятно между строк. Простая истина. Если Ван Цзытэн узнает, чем занимается его единственный и любимый сын, он выпотрошит весь этот бар и Сяо Чжаня в том числе, и ему будет глубоко плевать, что Сяо Чжань в состоянии дать отпор. Столкнись с такой ситуацией он сам — он бы выпотрошил весь Китай, будь это нужно. — Если страх перед моим отцом — единственное, что заставило тебя прийти, ты зря потратил свое время, — ухмылка из самодовольной становится едкой, а тон — ядовитым. Он недоволен, и на то есть причина, понятная каждому из них. Отмахиваясь будто от назойливой мухи, говоря без слов, что продолжать диалог он не настроен, Ибо отворачивается, отходит к дивану, игнорируя чужое присутствие, и вынимает сменную одежду. — Ибо, — голос граничит на грани отчаяния и недовольства. Хочется выставить его за дверь, чтобы и ноги здесь не было, но вовсе не потому, что Сяо Чжань боится чьего-то гнева. Танцы в богом забытом баре, полном людей, чьи руки по локоть в крови, — не то, чем должен заниматься юноша, ещё мальчишка по сути. — Я не боюсь его, и ты это знаешь, я беспокоюсь о тебе. — Неужели? — яд, которым сочится чужой тон, заставляет скривиться, но Ибо этого не видит. Резким движением сдирая с тела рубашку, бесформенным комом заталкивая в рюкзак, он встряхивает черную футболку, чуть мятую, хоть и некритично. Он собирается уйти, несомненно. И, несомненно, вернётся вновь, придумав очередной ход для того, чтобы свести Сяо Чжаня с ума. Он знает это, видит в плохо сдерживаемой ярости, с которой юноша натягивает на себя футболку. Ибо зол, но не настолько, чтобы сдаться. Сяо Чжань знает эту отчаянную злость, вспоминает самого себя в те далёкие годы, когда его чувства отталкивали и он сходил с ума от невозможности это исправить. Сейчас, спустя годы, он понимает, что был неправ тогда, и Ибо тоже поймет это. Должен понять, пусть и позже. — Что с тобой случилось… — злость гасит отчаяние и нелепая, ненужная здесь жалость. Он смотрит на напряжённую спину юноши, видит, как тот замирает, будто не решаясь повернуться к нему лицом, но это не так. — Ты все ещё не понял? — горечь в словах заставляет что-то в груди сжаться. Ибо поворачивается, и губы его изогнуты, будто от боли, но мужчина старается не замечать этого. Душевная боль — это чушь, и у него почти получается отрицать чужое отчаяние, пока слух не режет едкое: — Ты. — Ибо… — имя теряется в выдохе, сочится мольбой не продолжать, но юноша не может остановиться. Сокращает расстояние между ними, так близко, что делит один воздух на двоих, один вдох. Смотрит пристально в глаза, желая увидеть там чужие чувства, и видит, по-юношески не понимая, зачем все это. К чему эти трудности, если Сяо Чжань тоже в нем заинтересован. Он, возможно, многого в этой жизни ещё не понимает, но именно это он понимать отказывается, и именно поэтому он отказывается сдаваться. — Совесть не могла позволить тебе прикоснуться ко мне, опорочить собой хорошего мальчика, ангела, у которого вся жизнь впереди. Помнишь? — слова отзываются эхом в памяти, возвращают на полгода назад, в тесную комнатку уборной, к ещё светловолосому ангелу. Он помнит, как и помнит то, в какой ситуации эти слова были сказаны. Ибо передвигается ближе, хотя, казалось бы, было некуда. Его дыхание обжигает чужие губы, заставляя нервно сглотнуть, будто в страхе, что Ибо перейдет эту грань, но он делает куда больше. — Хорошего мальчика больше нет. Слова бьют сродни пощёчины, отдают болью в груди и стыдом. Очередной хлопок двери заставляет вздрогнуть — Ибо уходит, оставив мужчину один на один с бушующим в груди коктейлем стыда и боли.

***

Следующим днём Сяо Чжань торчит в «Золотом льве» с обеда, хоть само заведение откроется только к девяти часам. Он чертовски боится пропустить момент, когда придет Ибо, не давая разгореться надежде, что юноша сюда не вернется, — она напрасна, он знает. Закрывшись в кабинете, он бездумно мечется из угла в угол, заваривает вторую по счету чашку кофе, выкуривает третью сигарету, хоть и обещал себе завязать. Ибо лишил его покоя и — почти — здравого рассудка. В который раз опускаясь в собственное кресло, он вслушивается в шаги за дверью, задорный женский смех, музыку, доносящуюся из зала. Бар оживает, наполняется сначала сотрудниками, а когда стрелка часов переваливает за девять — и первыми клиентами. Ибо наверняка уже тоже здесь, в своей комнате, выделенной для него администратором, и Сяо Чжань решительно настроен, чтобы сегодня он не вышел на сцену. Вот только комната пуста, и зародившееся облегчение от того, что юноша все же не пришел, осыпается, стоит взгляду наткнуться на рюкзак. Он уже здесь и уже сменил свою одежду на что-то особенное, подходящее для выступлений на сцене. Перед глазами всплывает почти прозрачная рубашка и облегающие брюки, влажное тело и растрёпанные волосы, липнущие ко лбу. Челюсть сжимается сильнее, а нутро затапливает, кажется, невыполнимое желание не дать кому-либо увидеть Ибо в таком виде снова. Дверь в который раз закрывается оглушительным хлопком, а мужчина решительно пересекает коридор. Девушки в разномастных платьях неловко прижимаются к стенам, стоит столкнуться с ними, чтобы не стать преградой для мужчины, внешний вид которого кричит о клокочущей внутри ярости. Всегда добродушный и обходительный, он никогда не показывался перед девушками в плохом настроении, да и сами они никогда не расстраивали любимого директора, который столь щедро платит и хорошо заботится о них. Сяо Чжань благодарен им за понимание, потому что все недовольство, что кипит сейчас в нем, только для одного человека, стоящего аккурат возле выхода на сцену в ожидании своих трёх минут славы. На плечи накинут лёгкий кардиган, но даже так можно заметить, что рубашка сменилась футболкой, не такой откровенный — хочется верить, — но широкий ворот уже сполз с плеча, оголяя ключицу и плавный изгиб шеи, а ведь он ещё даже не начал двигаться. Усугубляют ситуацию брюки, облегающие, кожаные, наверняка чертовски неудобные, они подчеркивали крепкие ноги и округлые ягодицы, приковывая взгляд к плавным изгибам тела. От этого хотелось взвыть, и если Ибо выйдет на сцену, Сяо Чжань уверен: ему придется расставить охрану вдоль всего зала. — Ибо, — юноша даже не вздрагивает от чужого голоса, словно ждал именно этого, медлит долю секунды, прежде чем повернуться лицом к мужчине, и улыбается почти искренне. — Сяо лаоши пришел увидеть мое новое выступление? Как удачно: я приготовил особенный танец, — улыбка становится чуть едкой, почти угрожающей, и Сяо Чжань верит ей больше, чем любым словам. Уж если этот танец особенный, он боится даже представить, что увидит. Ибо же выглядит довольным собой и тем, какие эмоции он вызывает в мужчине. О том, что последних просто через край, не нужно даже гадать. Сяо Чжань выглядит встревоженным, беспокойным и чуточку злым. Его скулы напряжены, а дыхание тяжёлое. — Прекрати это, ты не понимаешь, чего добиваешься, — мужчина глубоко вдыхает, стараясь унять мечущееся внутри нечто, будто яд разрушающее изнутри. Давать определенные названия неопределенным чувствам не хотелось. Он не был уверен ни в чем, кроме одного: Ибо тоже не может быть уверен. Он ещё юн и отчасти глуп — ребенок, которому легче идти на поводу эмоций и творить подобные безрассудные вещи. — Разве? — брови выгибаются в удивлении, словно большей чуши он в жизни не слышал. — Мне казалось, мы оба уже давно уяснили — я добиваюсь тебя. Звучит как простая истина, очевидная и понятная, и только Сяо Чжань не мог понять. Не дурак ли? Чувствовал себя дураком. — Меня, — усмешка касается губ, но это нервное. Он прикрывает глаза, обхватывая подушечками пальцев переносицу, будто голова расходится по швам от боли. — А ты подумал о том, что будешь делать, когда мой интерес к тебе пропадет? Может, для этого хватит одной ночи, и ты перестанешь быть мне интересен. Сяо Чжань не лукавит, он в самом деле рассматривает такой вариант. Возможно, все напряжение между ними сойдёт, стоит им получить желаемое, и что тогда? Утолив интерес, сам он быстро остынет, а что с юношей? Если он успел возвести интерес в ранг влюбленности, справится ли он с подобным? Или его сердце будет разбито? — О, — юноша лишь смеётся, тихо, но с облегчением, будто Сяо Чжань сказал вовсе не то, что говорил. Он сокращает расстояние между ними, точно как и вчера, вальяжно и очень самоуверенно, настолько тесно, что можно чувствовать каждое слово, отдающее теплым дыханием, на своих губах. — Если бы это было в самом деле так, ты не убегал бы от меня чертов год. Мы бы переспали ещё на дне рождения твоего друга, ты забыл бы об этом, и я бы тоже забыл, пусть и чуть позже. Но дело не в сексе, совершенно не в нем, — горячая ладонь касается его груди, где под ребрами загнано колотится сердце, и чужие слова, сошедшие на шепот, теперь обжигают щеку, едва задевая мочку уха. — Тебе интересен я, как и мне интересен ты. Мужчина чувствует себя повержено. Ибо говорит о вещах, о которых сам он боялся даже думать. Но… что если это правда? Если он отпустит себя, позволит себе дарить юноше все то внимание, которое так ему необходимо, что делать, если интерес не угаснет? Что делать, если интерес окажется влюбленностью? — Смотри только на меня, слышишь? В этом зале ты мой единственный зритель. Контрольный выстрел в висок, и тепло чужого тела исчезает. Мужчина с опозданием открывает глаза, когда понимает, что остался один. На полу лежал кардиган, сброшенный в спешке, а музыка в зале вновь сменилась на тягучую. Ибо должен вот-вот начать свой танец, а в мыслях все ещё пульсируют чужие слова. Единственный зритель. Разве может единственный зритель пропустить выступление, подготовленное только для него? Было бы логичней уйти, закрыть дверь собственного кабинета изнутри и напомнить Ибо, что между ними ничего не может быть, но между ними уже слишком много всего. Притяжение, которое едва ли не искрит, которому невозможно противостоять, и он тоже не может. Ноги сами ведут его в зал. Сцена ещё пуста, хотя за ближайшей портьерой видны движения. Ибо ждёт момента, чтобы вступить, и дыхание в груди спирает. Он занимает один из стульев у стойки, вполоборота глядя на сцену. Желание сбежать опасно балансирует с желанием остаться, и пока побеждает последнее. — Думаю, сегодня самое время для виски, — мужчина едва ли не вздрагивает, когда рядом с ним опускается низкий бокал янтарной жидкости с парой кубиков льда. — Бармен-экстрасенс, просто мечта клиентов, — он усмехается чуть едко, но в самом деле благодарен. Это, пожалуй, лучшее из всего, что можно было бы предложить. — Ты выглядишь так, будто вернулся с того света, — Цзыи выгибает бровь, намекая на что-то куда большее, чем сказано, но Сяо Чжань не желает даже задумываться об этом. — По ощущениям — из самой пучины ада, — он делает глубокий глоток, почти разом опустошая бокал, и едва ли успевает вернуть его на стойку, как он вновь наполняется, теперь чуть больше. Музыка резко сменяет темп, становится надрывной, и что-то внутри вздрагивает, заставляя вернуть все свое внимание на сцену. Ибо стоит в самом центре, ведёт руками вдоль тела невольно, хотя, скорее, очень даже намеренно, задирая край футболки. Зал затапливает напряжение, и вряд ли причина этого в эмоционально наполненной музыке. Причина этому Ибо. — Кажется, твой демон не хочет тебя отпускать, — девушка улыбается едва заметно, но Сяо Чжань больше не реагирует. Тело юноши движется плавно, но с таким отчаянием, которого Сяо Чжань не видел даже в глазах умирающих. Ибо больно — хочется сказать, но причин для этого нет, только чувства и ощущения, которые оставляют после себя отвратительно тяжёлый осадок. Голая кожа то и дело мелькает в широком вороте футболки, подскакивающем свободном крае, но сейчас даже не это больше всего волнует мужчину. Не чужие взгляды, столь пристально следящие за каждым движением юноши, и даже не шепотки, отзывающиеся похабно о том, как хорош парень на сцене. Сейчас его волнует только Ибо. Надломленный Ибо, который так храбрится перед ним каждую встречу, отвечает едко, ведёт себя так, словно знает ответы на все вопросы. Так ли это в самом деле? Нет. Ком горечи встаёт в горле, и хочется вывернуть все внутренности наизнанку. Его тошнит, и вряд ли дело в выпитом кофе или виски. Танец идёт к своему логическому завершению, но Сяо Чжань не может ждать. Не выдерживает. Сползает со стула и решительно скрывается в коридоре, желая как можно скорее оказаться в своем кабинете, скрыться от пристального взгляда со сцены. Его руки дрожат. От страха или злости на самого себя — он не хочет знать. То, что Ибо творит с ним, лишает его самообладания, заставляя бежать и прятаться. Сяо Чжань проиграл, уже давно, но теперь он дал Ибо понять это. Опускаясь на диван для гостей, упираясь локтями в колени и пряча лицо в ладонях, Сяо Чжань с трудом сдерживает желание взвыть. Его тело напряжено, наэлектризовано, и безумно хочется выпустить пулю кому-нибудь в лоб, желательно себе, потому что иначе… он опасно близок к тому, чтобы отбросить собственные принципы и… и что? Дать Ибо все то, чего он так настойчиво добивался? Ибо, который, кажется, уже отбросил чувство самосохранения, решительно входя в кабинет и закрывая за собой дверь на щеколду. Безумец. Он кажется взъерошенным, возбуждённым после танца, его кожа влажная, дыхание тяжёлое, а взгляд потемневший. Он решительно приближается к мужчине, совершенно бесстрашно опуская ладонь на его плечо и седлая бедра, прижимаясь к сильному телу собственным, тонким и гибким. Такая наглость выжигает последний кислород из лёгких Сяо Чжаня, заставляя опешить. Пальцы сжимаются в кулаки не то в желании обнять, не то столкнуть на пол и вышвырнуть за дверь, потому что… — Поцелуй меня, — Ибо не знает границ, движется только вперёд на запредельной скорости, без сомнений, без страхов, которые, казалось бы, мужчина видел на сцене. Выдыхает горячо в чужие губы, надеясь этим сорвать запреты, уничтожая всю выдержку подчистую. — Ибо… — он откидывается на спинку дивана, увеличивая расстояние между ними, лишь бы не ощущать так тесно жар чужого тела, но это бессмысленно: Ибо сидит на его коленях, в опасной близости от паха, на чем нельзя не концентрироваться. — Я знаю, что ты хочешь, — он констатирует факт, жёстко и непоколебимо, не давая и секунды усомниться в том, что он в самом деле знает это. — Ты ищешь меня взглядом на каждом мероприятии, беспокоишься обо мне, не хочешь, чтобы другие видели мое тело. Я нравлюсь тебе, признай это, признайся в этом, — его голос решительный, но даже так в нем чувствуется надрывное отчаяние. Неужели он так сильно измучил этого ребенка? — Я не дурак, я вижу. — Прекрати, — Сяо Чжань закрывает глаза, хотя хотел бы закрыть уши, лишь бы не слышать этого, лишь бы не чувствовать сомнений. — Как ты не понимаешь, насколько это опасно? Ты слишком юн, ты ещё ребенок, и то, чем я занимаюсь, небезопасно для тебя. — А то, чем занимается мой отец? Или успел забыть, чей я сын? Позволь тебе напомнить… — Ибо в одно мгновение теряет все мнимое спокойствие, но от этого выглядит лишь решительнее. Происходящее занимает собой всего несколько коротких секунд, которые переворачивают мир Сяо Чжаня с ног на голову. Секунда — и чужая ладонь ныряет под подол его пиджака, без доли заминки находя рукоять пистолета, спрятанного в кобуре, хоть Чжань и уверен, что Ибо не мог его просто увидеть. Вторая — и в одно плавное движение он вынимает пистолет, слишком уверенно как для того, кто держит его в первый или даже второй раз. Слух обжигает щелчок предохранителя, и рука вздымается вверх, дуло направлено в сторону, и Ибо даже не смотрит, на что именно, заставляя сердце сжаться. Третья — и тишину комнаты прорезает звук выстрела; кажется, что вздрагивают окна и по телу пробегают мурашки, — настолько это было уверенно и непоколебимо. Сяо Чжань заторможенно отводит взгляд в сторону, не без труда находя отверстие выстрела аккурат в левой груди манекена, используемого танцовщицами для хранения костюмов. Он попал точно в сердце и, кажется, даже не одно. Пальцы с характерным звуком зажимают кнопку защёлки магазина, извлекая его из рукоятки, выключает предохранитель, отводит затвор, опуская его. Ибо продолжает, в считанные секунды неполностью разбирая пистолет, как сам Сяо Чжань делал бесчисленное количество раз. Всё новые детали падают на его колени, пока на подушку рядом не опускается полностью обезвреженный пистолет. Прошло не больше минуты. — Я вырос в этом мире, — звучит пугающе, и в то же время это реальность Ибо, и об этом стоило бы догадаться куда раньше. — Мой отец сделал все, чтобы я мог постоять за себя, выжить среди людей, таких, как он, как ты. Чтобы в будущем я смог занять его место. Я ангел, у которого вся жизнь впереди, но это такая же жизнь, как твоя, как моего отца, как каждого в этом чертовом притоне. Чужие слова заставляют сердце сжиматься. Сяо Чжань смотрел на него сквозь пальцы, не желая видеть столь очевидных вещей, ведь он так юн. Но Ибо вырос в этом мире. Таком, каким его знает Сяо Чжань: жестоком, пугающем, полном смертей. — А теперь поцелуй меня, — голос срывается на задушенный шепот, полный отчаяния, полный мольбы, словно это последний шанс, последний туз в рукаве. Мужчина в который раз окидывает взглядом чужое лицо перед собой, светлую кожу, тонкий нос, чуть пухлые губы. Ему восемнадцать исполнилось недавно, он все ещё слишком юн и все ещё младше его самого на десять лет. Ладонь накрывает кажущуюся мягкой щеку, подушечкой большого пальца оглаживая нежную кожу. Он не может себе позволить сделать этого, ведь… Что? Так ли много этих причин? Так ли они весомы, чтобы заставить его, Сяо Чжаня, считаться с ними? Нет. Он сдается. Прикрывает глаза и находит чужие губы мягким прикосновением. Ибо горячо выдыхает, будто все то напряжение, что собралось в нем, наконец покинуло тело. Отчаянно и жалобно, совершенно не похоже на привычного себя, он жмется к мужчине, цепляется пальцами за ворот его пиджака и податливо размыкает губы, желая почувствовать больше. Влажное прикосновение к кончику языка, ещё раз и ещё, пока голова не идёт кругом от того, насколько это кажется правильным. — Господин Сяо? — лёгкий стук в дверь и мужской голос заставляют вздрогнуть и оторваться от желанных губ. Ибо судорожно втягивает воздух, утыкаясь лбом в чужое плечо, все ещё слабо веря, что все происходящее — реальность. — У вас все в порядке? Мы слышали выстрел… — Да, все хорошо… — он усмехается сам себе, откидываясь затылком на спинку дивана. Стоит сказать «спасибо», что его парни не выбили дверь, как только услышали выстрел. — Нам стоит подготовить машину? — аккуратный вопрос заставляет фыркнуть даже юношу. То есть вот так в их мире решаются вопросы? «У вас там тело? Ничего страшного, мы сейчас же закопаем его в лесу». — Нет… — от этого улыбается даже мужчина, хотя он никогда не решал проблемы таким образом на своей территории. — Хотя да, подготовьте машину, нам нужно доставить кое-кого домой. Ответа не следует, но удаляющиеся шаги говорят о том, что его пожелание было услышано. Ибо выравнивается, все ещё не планируя вставать с чужих колен, и все же уточняет: — Меня? — Да, — мужчина едва заметно улыбается. Он все ещё где-то не здесь, в параллельном мире, в котором нет последствий и ему не придется ни о чем жалеть. В мире, где все случившееся — правильно. — Ты не посмеешь меня выгнать, не сейчас, — то, как мрачнеет Ибо, бросается в глаза. Хватка на его пиджаке становится крепче, а чужое дыхание — тяжелее. Должно быть, даже если бы он хотел выгнать, уже не смог бы. — Я тебя не выгоняю, я возвращаю тебя домой, — он прижимает теплую ладонь к чужой щеке, глядя пристально в растерянные глаза, пытаясь успокоить. — Завтра мы можем поужинать вместе, если хочешь, но не здесь. — Обещаешь? — Ибо будто не верит, но это и не странно: Сяо Чжань успел здорово потрепать наивное сердце и теперь в полной мере чувствовал на себе ответственность за хрупкие, раненные им самим чувства юноши. Любой ответ, который он может дать, кажется недостаточным, и вместо слов он находит чужие губы мягким поцелуем. Он обещает.