sassy.

Закидывая в рюкзак сменную одежду, Ибо спускается вниз. Гостиная наполнена ароматом кофе и яичницы, а значит, отец уже давно встал и даже успел приготовить завтрак, что делал не так уж часто в силу собственной загруженности. Они редко завтракали вместе и ещё реже ужинали, хоть отец очень старался. — Доброе утро, — рюкзак грузно падает на свободный стул, а юноша притягивает тарелку ближе к себе, откусывая добрую половину тоста. — Не торопись, я подвезу тебя сегодня, — тарелки дополняют две чашки кофе: с молоком для Ибо и чисто черный для самого мужчины. Он присаживается напротив, умиротворенно, с лёгкой улыбкой наблюдая за сыном. Такие дни всегда нравились ему особенно сильно, когда можно было забыть обо всем, что происходит в его жизни, сделать вид, что он всего лишь отец очень талантливого мальчика. — Как дела на танцах? — вопрос, казалось бы, был задан исключительно для проформы, такое привыкли спрашивать особенно далёкие родственники, которым и спросить больше было нечего, разве что осточертевшее: «Как дела в школе?» или: «Нашел подружку?» Ибо ненавидел такое больше всего, зачастую игнорируя и даже радуясь глубоко в душе, что количество их родственников ограничено, а близких можно и вовсе пересчитать по пальцам. Но отец — это совершенно другое, он интересовался искреннее. — Нормально, — хруст тоста прерывается на мгновение и тут же продолжается куда более активно. — В начале августа будет конкурс, от нашей студии готовят несколько участников; говорят, там будут присутствовать представители Пекинской академии искусств. — Ты хочешь попробовать? — вопрос был глупым: если бы Ибо не хотел — он не стал бы говорить об этом, и хоть вопрос поступления, пусть даже в академию искусств, не был проблемой для него, Цзытэн понимал его мотивы. Одно дело, когда за твое обучение платит отец, и совсем другое — поступить своими силами, выиграть грант или получить стипендию. — Пока не уверен. Мне предложили поставить номер в традиционном стиле, но я хочу попробовать совместить несколько жанров, — он в самом деле не задумывался об этом всерьез, заталкивая последний кусочек яичницы в рот и активно жуя. — Если я соглашусь, ты придёшь? — Конечно, предупреди заранее, я освобожу день, — мужчина мысленно делает пометку, чтобы не забыть и уточнить спустя пару недель. Он знает, что Ибо пригласит его, он всегда приглашал отца на свои редкие выступления в школе и куда более частые соревнования в танцевальной студии. И Цзытэн всеми силами старался не пропускать важные для сына дни, особенно дни, когда ему нужна была поддержка, даже если ради этого приходилось неловко топтаться в толпе гудящих подростков, одетых броско и где-то нелепо, в необъятно-широких штанах и футболках. «Па, в этом весь смысл, это уличные танцы, и одежда должна соответствовать», — из раза в раз напоминал Ибо, и мужчина не спорил — он слишком далек от этой культуры, и не ему судить. — Пап, я сегодня переночую у Сынена, — бросая словно между делом, Ибо поднимается со своего стула, чтобы самому вымыть уже пустую тарелку. Он надеется, что это не выглядит как побег и нежелание говорить лицом к лицу. Он не раз проводил ночи вне дома и до появления Сяо Чжаня. Уходил к Сынену, а пару раз даже на ночные вечеринки у ребят со школы. Это не было чем-то новым и неприемлемым, но именно сейчас казалось, что отец заметит его ложь. И он замечает, и для этого даже не нужен был контакт глаза в глаза. Скорее именно желание не смотреть, занять чем-то руки, чтобы не выдать себя, сработало от обратного. — У Сынена? — одного только тона достаточно, чтобы понять, что его попытка соврать прогорела. Отец явно пытался скрыть улыбку и лёгкую заинтересованность, что получалось так же плохо, как у Ибо — скрывать ложь. — Да, — он кивает небрежно, стараясь как можно медленнее начищать тарелку мыльной губкой. — Вышла новая игра, хотим затестить. — А если честно? — Ибо не видит, как отец чуть склоняет голову набок, улыбаясь уже открыто. Почему-то осознание того, что у Ибо появились отношения, его радует. — У тебя кто-то появился, да? — Пап, — то, что его так легко раскусили, смущает и совсем немного пугает. Если бы это была девушка, все было бы значительно проще, он бы даже не пытался врать, потому что ему семнадцать и он достаточно взрослый, чтобы сказать: «Пап, я иду на ночь к своей девушке». Он знает, что отец не был бы против, отшутился бы о детях, напомнил о презервативах, уточнил, точно ли она согласна. Может быть, попросил бы подождать восемнадцати и, получив отказ, напомнил о презервативах ещё раз. Но это была не девушка, а признаваться честно о том, что ему нравятся парни, а конкретно этот так и вовсе хорошо знакомый ему мужчина, он не был готов. — Что не так? — мужчина смеётся, мягко и добродушно, прекрасно помня себя в этом возрасте и желание держать свою жизнь в секрете. — Разве я не заслужил узнать о первой любви своего сына? Дети так быстро растут, ещё вчера ты отказывался слезать с моих плеч, — воспоминания о детстве смущают ещё больше, ведь в представлении отца это и в самом деле было едва ли не вчера. — Ну пап! — и Ибо недовольно скулит, не желая думать, что он и в самом деле ещё слишком мал. Особенно для Сяо Чжаня. — Я расскажу тебе, но позже, сейчас… — Я понимаю, — Цзытэн понимает почему, догадываясь о причине такой скрытности даже больше, чем сам Ибо может предположить. — Отношения требуют времени, но я очень хочу познакомиться с этим человеком. — Так я могу? — юноша находит в себе силы обернуться, глядя словно недоверчиво, готовый в любой момент обороняться от вопросов слишком личного характера. — Да, но не забывай о безопасности, — он не говорит прямо, но Ибо прекрасно понимает, к чему речь, и невольно краснеет, хотя, казалось бы, разговоры о контрацепции были ему не в новинку. Причина алых щек, вероятно, была именно в Сяо Чжане. Само осознание того, что между ними может что-то быть, будоражило и заставляло ладони потеть. Ибо хотел этого, чертовски хотел, представлял не раз, закрывая дверь в свою комнату, но мысль о том, что об этом может узнать отец, все же больше пугала. Секс с девушкой и секс с мужчиной гораздо старше него самого — согласитесь, в корне разные вещи.

***

Палец коротко вжал кнопку дверного звонка. На пробу. Он делал это каждый раз, приходя в чужую квартиру, просто чтобы не оказаться нежданным гостем, хотя, казалось бы, если тебе дают ключ, ты всегда здесь желанный. Он слышит топот Орешек, невольно улыбаясь от того, что кто-то ему в самом деле рад здесь, и тянется в карман за ключом, но щелчок замка заставляет вздрогнуть. Такое происходит впервые. — Ибо? — Сяо Чжань открывает дверь, а юноша забывает дышать. В серых штанах, свободной футболке, одной из тех, что Ибо так любит заимствовать, и с очками в тонкой оправе мужчина выглядит волшебно. — Почему не открыл своим ключом? Он немного удивлен, потому что был уверен — юноша свободно пользовался данной ему возможностью, иначе не встречал бы мужчину минимум три раза в неделю, развалившись на диване в обнимку с кошкой. — Я звоню каждый раз — проверяю, дома ли ты, — он закрывает дверь за своей спиной и первое, что делает, — тянется за поцелуем, опираясь ладонями о чужую грудь, чуть привставая на носочки. Это было лишним. Да, он был ниже, но разница эта, по сути, была несущественной. Ему только семнадцать — Ибо утешал себя, — он ещё вырастет и догонит мужчину, обязательно, ведь его отец высокий и сам он уже порядком выше многих своих одногодок. — Какой предусмотрительный, — мягко целуя в ответ, мужчина не может не улыбнуться. С Ибо всегда так. Орешек недовольно урчит где-то внизу, потирается о ноги хозяина и не слишком аккуратно становится лапами на ступни юноши. Такая требовательная. — Я скучал, — выдыхая шепотом во влажные губы, Ибо нехотя отстраняется, по привычке наклоняясь и подхватывая Орешек на руки. Гордая и своенравная, кошка ведёт себя будто ребенок на чужих руках, прижимаясь к теплой груди и тихо урча. Это казалось уютным, особенно когда, покинув прихожую, они разместились в гостиной. Тусклое освещение слабо касалось журнального столика, заваленного бумагами, Сяо Чжань пытался собрать все в одну стопку, опустившись на диван. Он казался уставшим, чуть замученным после долгого, наверняка напряжённого, дня, но даже так невероятно красивым. — Сяо лаоши снова работает до поздней ночи? — Ибо опускает кошку на пол, та слегка недовольна, но достаточно горда, чтобы развернуться и с поднятым кверху носом удалиться в свой уголок, взбираясь на подставку. — Нет, это просто бухгалтерия бара, — бумаги, хоть и собраны в одну стопку, более аккуратно от этого не выглядят, но на большее мужчина не способен. Откидываясь на спинку дивана, прикрывая уставшие глаза, он даже не удивляется, когда диванная подушка прогибается, но вопреки ожиданиям, что Ибо сядет рядом, тяжесть чужого тела накрывает его бедра. Ладони опускаются на плечи, а кончики пальцев касаются шеи, щекоча. Слишком провокационно, хочется сказать, но Сяо Чжань лишь идёт на поводу провокации, касаясь кончиками пальцев поясницы, обнимая. — Даже держа в страхе половину Китая, Сяо лаоши занимается бухгалтерией, — подушечки пальцев скользят выше, оглаживают теплую кожу, зарываясь в короткие волосы на затылке. Это почти похоже на расслабляющий массаж, если не брать в расчет тяжесть тела на своих бедрах и пах в опасной близости от собственного. Достаточно одного движения, чтобы прижаться друг к другу, — эта мысль проносится в голове короткой вспышкой, но Сяо Чжань ее отгоняет. Ещё рано. Ибо все ещё семнадцать, как бы порочно он ни выглядел. Он должен подождать. — Только половину? — он заставляет себя воспринимать чужие слова, заставляет не думать о порочном, не отключать рассудок от движений пальцев на затылке, как бы ни хотелось. — Конечно, вторую половину держит в страхе мой папа, — Ибо смеётся, а пальцы на пояснице сильнее впиваются в кожу, что чувствуется даже через тонкую ткань футболки. — О, кажется, он держит в страхе и тебя тоже. Ибо трактует чужое поведение по-своему, кажется в самом деле веря, что влияние его отца безгранично. Сяо Чжаню плевать. Он уважает Ван Цзытэна, искренне не желая заиметь такого врага, потому что знает — его просто выпотрошат, но даже осознание этого не мешает ему изо дня в день забирать его сына из школы и долгими минутами целовать в собственной квартире. — Если бы это было так, я бы к тебе даже не прикоснулся, — открывая глаза, мужчина усмехается, и Ибо усмехается в ответ. Это не сулит ничего хорошего, Сяо Чжань уверен, он уже знает эту ухмылку и все равно сдавленно выдыхает, когда Ибо подаётся вперёд всем телом. Перестает ласкать затылок, касаясь пальцами виска, и, поддевая дужку очков, снимает их. Сяо Чжань теряет резкость, но все равно видит горячий взгляд юноши. — Ни на что не намекаю, но ты всё ещё не прикоснулся, — дыхание обжигает губы, а сам мужчина чувствует, как теряет контроль над ситуацией. Хотя стоит задуматься — был ли он вообще в его руках? — Ибо, — ладони огибают торс, накрывают острые подвздошные косточки, будто в попытке удержать, потому что рано. Ещё не время. — Сяо лаоши разбивает мне сердце, — жалобно выдыхает младший, но кладет откровенный болт на чужое мнение. Накрывает ладони мужчины и мягко заводит назад, опуская чуть ниже, аккурат на собственную задницу. Так ему нравится куда больше. Тихий вздох больше походит на задушенный стон, обжигает губы, и Сяо Чжань сдается. Подаётся навстречу сам, накрывая губы поцелуем, глубоким, влажным. Пальцы крепче впиваются в ягодицы, Ибо стонет откровенно и жадно, притирается ближе и цепляется зубами за губу мужчины, стоит собственному члену прижаться к возбуждению старшего. Так горячо и желанно. Так порочно и запретно. Так нужно. Ибо знает, что не должен, но все равно толкается бедрами вперёд, снова и снова поясница выгибается в такт. Самый важный танец в его жизни, и он вкладывает в него все свое мастерство. Губы саднят от поцелуя, и голова слабо кружится от нехватки кислорода. Они оба шумно дышат, но этого кажется недостаточно, пока каждый выдох не отдает довольным мычанием. Ибо теряет голову, и мужчина вместе с ним закрывает глаза и отдается ситуации, едва заметно подаваясь бедрами навстречу, сжимая напряжённую задницу. Ибо откидывает голову назад, судорожно вдыхает, потому что, кажется, вот-вот потеряет сознание, и едва ли не теряет, когда губы мужчины прижимаются к шее, оставляя яркий красный след. Тело содрогается от спазма, и Ибо ищет точку опоры, чтобы не свалиться на пол, цепляется беспомощно за чужие плечи, влажную кожу шеи, в конце концов сжимая пальцами короткие волосы на затылке. Он стонет несдержанно и сорвано, не представляя, что нужно делать, потому что впервые кончает в чьих-то руках. Тишина звенит в ушах, а собственное сердцебиение отдается пульсацией в глотке. Перед глазами плывет потолок, и смотреть на мужчину сейчас почему-то очень стыдно. Ибо дышит глубоко, загнанно, во рту пересохло, а в штанах, наоборот, слишком влажно. Ему будто снова четырнадцать. — Иди в душ, — голос Сяо Чжаня кажется низким, чуть хриплым, он упирается лбом во вздымающуюся грудь юноши, переводя дыхание и вновь отстраняется, надеясь, что Ибо в самом деле встанет и уйдет в ванную. — А как же… — он всё ещё боится встречаться с ним взглядом, но все равно чувствует чужое напряжение, упирающееся ему в промежность. Ещё бы, Сяо Чжань же не перевозбужденный подросток, чтобы спускать себе в штаны, оказавшись в такой ситуации. — Ибо, я тебя прошу, — Сяо Чжань в самом деле просит, почти умоляет, потому что держится буквально на молитвах и честном слове. Его выдержка поражает и в то же время стыдит Ибо, потому что у него выдержки нет даже в зачатке. Стыд от того, что он кончил… вот так — затапливает. Шея краснеет вслед за щеками, и он послушно сползает с чужих колен. Ноги подкашиваются, его чуть клонит в сторону, и, пошатнувшись, Ибо стыдливо сбегает в ванную. Дверь закрывается, хоть и не на щеколду, а стоит звуку льющейся воды разбавить тишину, Сяо Чжань сдается — оттягивает резинку домашних штанов и в пару размашистых движений кончает в собственную ладонь. До восемнадцатилетия Ибо чуть больше месяца, и Сяо Чжань не уверен, что реально сможет столько ждать. Юноша топчется в душе не меньше часа, даже не удивляясь, что его не торопят. Дважды намыливает волосы, чудом не убившись лбом о стену, отчаянно скулит, вымакивая все тело полотенцем насухо, и заталкивает грязную одежду в стиральную машинку, даже несмотря на то, что, кроме нее, там ничего и нет. Надеть испачканное белье он не может, а оставить его в машинке ожидать дежурной стирки подобно смерти. В спальне не горит даже свет, а из кухни доносится шорох картона — наверняка доставка, которая успела бы приехать трижды, — так долго Ибо проторчал в душе. Копошиться в чужом шкафу неловко, еще более неловко брать без разрешения чужое белье, но это лучше, чем идти на кухню в чем мать родила, прикрывшись футболкой, да и то — условно. На мгновение в груди рождается желание позаимствовать у старшего и штаны, они почти впору, Ибо примерял, но так ни разу и не надел, предпочитая дразнить мужчину легкой эротикой собственных ног. Идея умирает так же быстро, как и рождается — это глупо, и это же выдаст его смущение, если и вовсе не покажется, будто Ибо жалеет о случившемся, потому что он не жалеет. Смущен — пожалуй, где-то слегка обескуражен, но дайте ему немного времени, и он повторит это снова. Стыд от произошедшего утихает только к ночи. Разве же взрослые люди, которым так старается казаться юноша, ведут себя так? Однозначно нет, хотя Ибо и не взрослый, он все ещё подросток, который не умеет контролировать собственные желания. Ужинать за одним столом и ложиться в одну постель было чертовски неловко, и хоть сам мужчина искренне делал вид, что ничего не произошло, смотреть в его глаза Ибо не решался, лишь только ночью, дождавшись пока мужчина уснет, подобрался к нему ближе, по привычке обняв рукой торс.