Последний ритуал

Следующие дни так похожи один на другой, что Элайджа не особенно обращает внимание на то, как день сменяет ночь, присматриваясь лишь к странной ведьме, что приходит к нему каждое утро, молча изучая Первородного так, будто он один из магических артефактов. Будто он действительно ее собственность. Золотистые глаза скользят по его лицу, словно пытаясь уловить эмоции вампира, но всякий раз, когда тот пытается поймать взгляд ведьмы, она отворачивается, не позволяя ему этого сделать, и злость, что владеет Элайджей в первые дни плена, сменяется любопытством. Что же ей в действительности от него нужно? Прежняя версия о силе трещит по швам. Без крови он мало на что способен, но ведьма все медлит, будто решает, стоит ли идти по столь скользкому пути, или же у нее и вовсе другие планы, о которых Майклсон не имеет ни малейшего представления. Эта неопределенность чертовски раздражает, а ведьма так и продолжает молчать, не назвав даже собственного имени. На четвертый день Элайджа не выдерживает. — Мне нужна кровь. Он выдыхает ей это прямо в лицо, когда ведьма в очередной раз производит свой утренний осмотр, и золотистые глаза удивленно расширяются от властного тона Первородного, которому давно наскучило играть в игры, правила которых он не знает. На мгновение ведьма замирает, и Элайдже наконец удается поймать ее взгляд, в котором он успевает уловить целую гамму эмоций прежде, чем янтарные глаза леденеют. — Тут я решаю, что тебе нужно, — холодно произносит ведьма. — Решила поиграть в доминирование? — щурит темные глаза Первородный, которого такой ответ приводит в бешенство, — боюсь, что выбрала себе не того партнера. Я дал слово, что принимаю твои условия, ведьма. Так отчего ты ведешь себя так, словно я — твой домашний питомец? Вряд ли это поможет вернуть тебе силу. Или у тебя другие планы, о которых я не знаю? Ведьма слушает его молча, с каменным выражением лица, и лишь в ее золотистых глазах то и дело вспыхивают искорки чувств, разгадать которые Элайджа не успевает — слишком быстро она берет себя в руки. К собственной досаде, Майклсон вдруг понимает, что этим она слишком похожа на того, кого он хорошо знает — на него самого. Это неожиданное умозаключение сбивает с толку, и вампир вновь пытается прочитать по красивому лицу стоящей напротив него ведьмы хоть отголосок эмоций, которые помогли бы внести ясность. Тщетно. Они оба молчат, не отрывая друг от друга взглядов, пока ведьма не усмехается, качая головой. — Если ты чего-то не понимаешь, не значит, что это не имеет смысла, Майклсон, — устало говорит она, щурясь, — я просто пытаюсь понять, что мне делать с твоей силой, ведь просто взять ее на время недостаточно, а делать тебя вечным проводником энергии, я не планировала. — Но о какой силе идет речь? — хмурит брови Элайджа, — ты меня практически иссушила. — Не преувеличивай, — склоняет голову ведьма, и на ее губах на миг расцветает улыбка, — это лишь небольшой урок послушания. Майклсонам эта черта мало знакома. — Тогда, тебе стоило выбрать для этой роли кого-то другого, — склоняет голову Первородный, так и не отводя от девушки пристального взора, — или может быть совсем не возвращать нас. Что-то подсказывает мне, что заставить тебя сделать это не по доброй воле, не удалось бы ни Марселю, ни даже Ребекке. Так в чем же дело? — Ты задаешь слишком много вопросов, — поджимает губы ведьма, хмурясь. — Тогда, может быть, позволишь еще один? Как тебя зовут? Ты кажешься мне знакомой. — Кажусь знакомой? — бровь ведьмы изгибается от удивления, которое она изо всех сил демонстрирует, но в золотистых глазах Элайджа видит совсем иное, и понимает, что прав. Они точно знакомы, и Первородный не сомневается, что вспомнит ее, как только окончательно придется в себя после воскрешения. По всей видимости, провалы в памяти — одно из последствий возвращения с того света. Впрочем, решает Майклсон, златоглазой ведьме об этом знать не обязательно. Должен же и у него быть хоть один козырь. — Кажешься, — пожимает плечами Элайджа, изображая беззаботность, — но сомневаюсь, что это возможно. Я помню всех, с кем имел дело. — С тобой мы никаких дел не вели, — сводит брови ведьма, качая головой, — и имя мое тебе знать не обязательно. Но в одном ты прав. С кровью дело пойдет быстрее. Не дожидаясь его ответа, девушка устремляется к выходу, оставляя вампира в привычном одиночестве, но ему больше не скучно. Год за годом он перебирает в памяти события последних лет — девчонке немногим больше двадцати, но в голове все еще царит туман. Не рассеивается он и к вечеру, когда ведьма возвращается с кубком, содержимое которого заставляет Элайджу стиснуть кулаки. Запах крови оглушает, безжалостно бьет в ноздри, и он знает, что его лицо давно исказило обличие монстра, но ведьму, что не сводит с его безразличного взгляда подобное, кажется, нисколько не пугает. Она подходит ближе, шаг за шагом — слишком медленно — пока Майклсон следит за каждым ее движением, предвкушая то, что последует дальше, и ведьма не обманывает его ожиданий. Едва кубок касается его губ, все вокруг теряет смысл, и Элайджу смывает багровая волна, которая оставляет после себя лишь алое зарево. Он выпивает все до последней капли, хочет еще, но даже то крошечной порции достаточно для того, чтобы живущее в нем чудовище, с которым он как ему казалось, сумел справиться уже давно, пробудилось. Майклсон не знает в чем причина того, что у него больше нет и намека на контроль — после воскрешения с ним определенно что-то не так, но все мысли отходят на второй план, когда монстр, вырвавшийся наружу, видит свою цель. Золотистые глаза, четко очерченные алые губы, тяжелые темные локоны волос, спускающиеся почти до самой талии, длинная шея, тонкие ключицы… Она стоит прямо перед ним, и Элайджа, все еще пытающийся справиться со своей второй сущностью, вдруг ловит себя на мысли, что монстра интересует совсем не кровь. Монстр хочет ее. Ведьму, что по ошибке решила, что сможет его приручить. Его вожделение обжигает, разносясь по телу горячей волной, и на красивом лице той, что послужила его причиной, Майклсон впервые видит испуг, отчего его губы невольно расходятся в усмешке. Что же, хрупкой ведьме определенно есть чего бояться. Потому что живущий в нем монстр всегда берет свое.