Последний ритуал

Элайджа следит за ней. Изучает, запоминает жесты, вслушивается в голос, ловит тонкий запах нежной кожи, но память никак не хочет открыть перед ним историю их знакомства, лишь туманно намекая, что прежде он уже видел янтарные глаза, пылающие яростью. Майклсон не знает, зачем так упорно пытается отыскать ее в своей голове, будто это обстоятельство способно что-то изменить, но продолжает делать это день за днем, словно надеясь найти какой-то козырь в этой странной игре, что затеяла ведьма против его семьи. Монстру, которого он едва сдерживает, никакие козыри не нужны. Он сделал выбор и лишь выжидает, чтобы напасть. Сознание озаряется алым, всякий раз, когда девчонка приносит ему кровь, хотя теперь она и действует осторожнее, ограничиваясь минимальными дозами. Но чудовищу из красной комнаты достаточно и этого, чтобы перед глазами Элайджи запестрели картины того, что оно хочет сделать с ведьмой, золотистые глаза которой все еще вспыхивают испугом, когда он подходит слишком близко. Этот страх возбуждает только сильнее. Монстру чужда нежность, им движет только желание обладать и похоть, от которой кровь бурлит сильнее, отдаваясь тяжестью в паху. Первородный борется с ней. Не всегда успешно. Без крови, когда Элайджа полностью владеет собой, ведьма не вызывает в нем подобных эмоций, хоть он и не может отрицать, что она красива — в его сердце все еще живет тень той, что он погубил собственными руками, но монстру на это совершенно плевать. Его чувства гораздо сильнее, мощнее и образ Хэйли все чаще кажется Первородному выцветшей картинкой. Он пытается сохранить ее, восстановить, и боль от потери возлюбленной все еще живет в нем, глухо отзываясь в сердце, но Хэйли больше нет — ее, в отличие от него самого, вернуть невозможно, и чудовище, никогда не воспринимавшее Маршалл всерьез и решившее за них двоих жить дальше, с каждым днем все больше завладевает волей вампира. Элайджа не знает, понимает ли пленившая его ведьма, что на самом деле происходит и во что она вляпалась. Полагать, что найти управу на первородного вампира — хорошая идея, может только безумец, но Майклсонам не впервой сталкиваться с подобной беспечностью. Девчонка, что буравит его янтарными глазами на дуру не похожа. То, что она делает — обращается с артефактами, в миг отыскивает нужные травы, шепчет длинные заклинания — выдает в ней настоящую ведьму, как впрочем и то, что именно она смогла вернуть его и Клауса с того света, и тем меньше во всем этим вяжется тот факт, что ее могли это сделать принудить. Разумеется, Элайджа прекрасно знает об упрямстве Ребекки, желания которой столь рьяно выполняет Марсель, но даже это вызывает у вампира серьезные сомнения. Ведьма явно руководствуется личными мотивами. Но желай она его убить, стоило ли терять магию, проводя ритуал воскрешения? Ответ на этот вопрос более чем очевиден, но легче от этого Первородному не становится. Радует лишь то, что после их короткого разговора, он получает собственную спальню и доступ в ванную комнату, и теперь его существование становиться гораздо более комфортным, за исключением того, что Элайджу все еще мучает жажда. Он сражается с ней как может, зная, что происходит после первого же глотка крови, но сформировавшиеся за тысячу лет потребности сильнее голоса разума, которому к тому же столь яростно противостоит рычание монстра, требующего желаемое. Первородный подавляет его, порой поражаясь собственному самоконтролю, ведь иногда он ловит себя на сладостной мысли о том, что стоит подчиниться инстинктам и дать чудовищу то, чего оно хочет. Утром одного из дней ведьма будит его особенно рано, мрачно сообщая о том, что готова к очередному ритуалу, и Элайджа коротко кивает, не успев сказать и слова, прежде чем она скрывается за дверью. Девчонка и раньше не отличалась болтливостью, но сейчас и вовсе ставит рекорды по продолжительности молчания, иногда не произнося и слова за весь день. Не то, чтобы вампир стремится к разговорам. Держаться от нее подальше — неплохая тактика для того, чтобы свести на нет провокации монстра, мечтающего об охоте, и все же это не может не казаться Майклсону странным. Элайджа качает головой, отгоняя от себя мутные мысли. Горло печет от жажды и нетерпения — именно по утрам ведьма дает ему очередную порцию крови, совсем не подозревая о том, какой опасности себя подвергает. Мужские губы почти невольно растягиваются в усмешке. Происходящее все больше напоминает ему сюр, в котором не хватает только Клауса, который с собственным монстром воевать давно не пытается. Гибрид принимает себя, таким как есть, в отличие от Элайджи, слишком долго загоняющего свою сущность в глубины сознания. Возможно, именно потому сейчас он ощущает эмоции монстра так ярко, словно они его собственные, словно его сущности наконец сливаются воедино, больше не допуская полутонов. Возможно, поэтому ему все сложнее бороться. Возможно, поэтому борьба не имеет смысла. Ведьма ждет его в крохотной гостиной, развернувшись лицом к окну, так что Майклсон видит лишь ее спину, невольно отмечая изящные плечи, тонкую талию, крутой изгиб бедер. Все же у него гораздо больше общего с чудовищем из красной комнаты, чем он думает. Слыша его шаги, девчонка резко разворачивается, и Элайджа в который раз видит, как на ее бледных щеках выступает румянец, когда она протягивает ему сосуд, наполненный кровью. Когда он принимает его, их пальцы слегка соприкасаются, но ведьма тут же одергивает руку, словно боясь обжечься. Майклсон поднимает глаза, пытаясь поймать ее взгляд, но девчонка отводит его, не позволяя этого сделать. Алые сполохи на ее щеках становятся чуточку ярче. Алые всполохи перед его глазами затмевают все вокруг, когда Первородный подносит к губам сосуд и его губ касается багровая жидкость, первый же глоток которой высвобождает монстра, который жадно щерит клыки, оглядывая свою жертву. Вампир усмиряет его очередными глотками — кажется, они находят хрупкий баланс интересов, который, впрочем, в любой миг может полететь ко всем чертям — уж это Майклсон знает прекрасно. Ведьма наблюдает за ним из-под длинных ресниц, и Элайджа отставив в сторону кубок, (сегодня порция еще меньше) вдруг ловит себя на мысли о том, что что-то упускает. Что-то, что может связать все происходящие в общую картину, что-то, что предаст, наконец, всему этому дерьму смысл. Первая мысль, которая приходит ему в голову — напрямую спросить об этом стоящую напротив ведьму, но вместо этого Майклсон говорит: — Чем займемся? Его голос низкий, немного хриплый — сказывается долгое молчание, и ведьма поднимает на него взгляд, несколько секунд изучая лицо вампира, словно пытаясь отыскать там что-то, и не найдя, снова отворачивается к окну, так и не удостоив его ответом. А Элайджа меж тем думает, анализируя каждый миг, что они провели рядом — ее слова, эмоции, искрящиеся в янтарных глаза, реакция на его откровенные взгляды и намеки, то, как она избегает прикосновений и не проводит за всем время не единого достойного ритуала, который хоть на миллиметр приблизил бы ее к возврат магии. Мысли разбегаются, пытаясь собраться воедино, отыскать, поймать то, что ускользает, но… Монстр понимает все гораздо, гораздо быстрее, и когда Первородный слышит его полный сладкого предвкушения рык, понимание накрывает его оглушающей волной. Похоже, в их компании не только чудовище из красной комнаты страдает от запретных желаний.