Последний ритуал

Крови так много, что Элайджа даже не пытается сдержать рык, упиваясь тем, что так долго было недоступно. Он пьет и пьет, но насыщение все никак не приходит, и Майклсон со злостью отталкивает от себя обессилевшее тело своей жертвы, которое рассыпается в прах. Это кажется странным, и вампир ведет взглядом, узнавая очертания красной комнаты. Слишком хорошо Первородный понимает, какая его часть так сильно желала оказаться в ней, что он теперь вновь пленник собственного разума. Монстр ревет в нем, требуя еще, но Элайджа знает, что он просит не крови. Первый раз в жизни чудовище хочет не смерти, а обладания. Первый раз в жизни его животная сущность выбрала себе то, что хочет в единоличное владение, и тем безумнее, это желание, учитывая то, что выбор монстра пал на пленившую их ведьму, наивно полагающую, что они оба — и Элайджа, отчаянно пытающийся держаться за последние признаки человечности и чудовище, о котором она не подозревает, принадлежат ей. Подчиняются ее воле. Майклсон просыпается в холодном поту, ощущая ярость зверя, сдерживать которого становится все сложнее. Он качает головой, отгоняя о себя обрывки видений, в которых узнает самого себя и ту, что монстр так отчаянно желает. По всему понятно, что сдерживаться он не собирается, особенно после того, как для них обоих становится очевидно, что ведьма сама ощущает нечто подобное. Теперь Элайджа не сомневается в том, что они знакомы — ведь девчонка явно к нему не равнодушна, и причиной этого кроются в их прошлом, вот только вампир никак не может вспомнить, когда именно их пути пересекались. Все, что всплывает в его памяти — янтарные глаза. Сначала испуганные, полные слез, злобы и отчаянья, после — широко распахнутые, смущенные. Больше он не видит ничего, словно все, что касается ведьмы, застилает дымка магии, и Первородный все больше склоняется к тому, что это так и есть. Но кто мог наложить подобные чары? И зачем? И как это вяжется с тем, что девчонка его спасла? Вопросов гораздо больше, чем ответов, и бурлящие эмоции чудовища совсем не помогают сосредоточиться, ведь всякий раз, когда он думает о ведьме, его мысли наполняют яркие картины, настолько реальные, что Майклсон все чаще ловит себя на мысли, что и сам начинает разглядывать ведьму, в те редкие моменты их встреч, когда она этого не замечает. Теперь он чувствует ее эмоции лучше, и Первородный готов поклясться, что причина этому лишь одна: она дает ему собственную кровь — чистый восторг для его звериной сути, которая завладевает им все больше. Элайджа борется с ней, призывая, мысли о семье, что, несомненно, ищет пути избавить его из плена, племяннице, с которой он жаждет встречи не меньше, чем с братьями и сестрами, о Хэйли, любовь к которой все еще тлеет в нем, но с каждым разом это помогает все меньше. Чудовище из красной комнаты не хочет страдать о той, что совершенно ничего для него не значит, не хочет вырываться из плена, который и пленом-то не считает, и лишь мысли о Хоуп немного успокаивают его, окутывая тоской. За этот якорь Майклсон и держится. Но время идет, и играет оно не в его пользу, и уж точно не в пользу ведьмы, что все больше погружается в себя. Очевидно, что у нее ничего не выходит. Ее планы, если таковые и были, вернуть через силу Первородного собственную магию терпят крах. Она все больше бледнеет, словно иссушается, и в какой-то миг Элайджа ловит себя на мысли, что они поменялись местами. Теперь она — пленница собственного выбора, который не приносит ей ничего кроме разочарования. Ритуалы не действуют, заклятья не помогают. И ее сила, что и так едва теплится, почти на исходе. Майклсон следит за ней все пристальнее, ощущая усталость и отчаянье, что владеют ведьмой, которая, кажется, устала бороться. Мысль о том, что она может так и не возродить свою магию, окончательно зачахнув, неожиданно вызывает в нем протест. Он не желает для нее такой судьбы, и Элайджа сам не знает, как относится к этому открытию. Он хочет думать, что эта неожиданная симпатия к ведьме лишь последствие потребностей монстра, которые тот так жаждет удовлетворить, но что-то глубоко в нем самом не дает поверить в подобную версию. С каждым днем златоглазая ведьма все больше отзывается в его собственном сердце, не смотря на то, что вампир даже не знает ее имени. И он хочет уберечь ее, не хочет причинить ей вреда. Пока не происходит то, чего он боится и желает. Пока монстр не побеждает. Это случается в один из мучительных похожих друг на друга дней, проведенных в борьбе с самим собой, когда Первородный засыпает лишь на рассвете, сморенный собственными мыслями, но дрема не приносит успокоения. Его словно жжет раскаленным железом — жажда, желание, тоска, боль. Эмоции чудовища смешиваются с его собственными, и даже разум первородного вампира не в силах вынести столь причудливый коктейль. Он мечется между сном и явью, стискивая кулаки и кусая собственные губы в кровь, пока его слух не улавливает слабый голос. — …с тобой? Проснись, Майклсон! Она здесь и это словно сигнал. Спусковой крючок, после которого нет пути назад. Он подминает ее под себя, даже не задумываясь, будто имеет на это право, будто делал так миллион раз, не обращая никакого внимания на сопротивление — заломить за девичью голову тонкие руки, удерживая хрупкие запястья одной ладонью — даже не вопрос выбора. Она бьется под ним, пока не понимает, что это бесполезно, наконец, успокаиваясь, и тогда Элайджа медленно открывает глаза, любуясь своей добычей. Черные волны волос окружают ее словно темным нимбом, отчего на смуглом лице лишь сильнее выделяются широко распахнутые янтарные глаза и искусанные алые губы. — Отпусти, — шепчет она, едва слышно, когда он склоняется к ней, так, что их носы почти соприкасаются. — Не могу, — выдыхает вампир, упиваясь запахом ведьмы, — не хочу. И Майклсон сам не знает, кто ей отвечает — монстр, что ревет в этот момент от нетерпения и восторга или он сам. Он изучает ее медленно, смакуя. Аромат нежной кожи и тепло ее тело, кровь, что бежит по венам все сильнее, частый стук сердца — все это будоражит, дразнит, и Элайджа слегка приподнимется, медленно обводя кончиками пальцев контур ее губ. — Чего ты хочешь? — едва слышно произносит она, и Майклсон, поймав взгляд ведьмы, видит, как ее зрачок, расширяясь, почти топит золотистую радужку. — А ты? — вопросом на вопрос отвечает он, наслаждаясь тем, как ее лицо заливается румянцем, — чего хочешь ты, ведьма? — Чтобы ты отпустил меня, — отвечает она слишком быстро, и Элайджа лишь усмехается, качая головой. — Лжешь. — Ты дал слово, что не причинишь мне вреда, — вновь пытается воззвать к нему ведьма, но вампир вновь склоняется к ее лицу, совсем близко, так, что их губы почти соприкасаются. — О, я вовсе не собираюсь причинить тебе вред. Но ты сама пришла сюда. В мою спальню. В мою постель. Понимаешь, что это значит? — Я только хотела помочь, — почти стонет ведьма, когда губы Майклсона смешаются ниже, и касаются ее шеи, так что она ощущает острые кончики клыков, — я вовсе не… — Вовсе не… что? — перебивает ее вампир, вновь переводя взгляд на раскрасневшееся лицо, — ты слишком много лжешь, ведьма, и это не идет впрок нашим договоренностям. Не говоришь мне своего имени, не посвящаешь в ритуалы, отрицаешь то, что мы знакомы. Ты знаешь меня. И не только. Ты меня хо… — Нет! — не дает ему закончить та, зажмуриваясь, — нет! — Снова лжешь. Ведьма ничего не отвечает, лишь сильнее сжимаясь в комок, и ее покорность, как удар под дых. Ослепляет, обезоруживает. И Элайджа почти ждет того, что владеющий им монстр, наконец, получит свое, но в это миг ведьма шепчет. — Ванесса. Меня зовут Ванесса. И воспоминания приходят, сметая все на своем пути.