Последний ритуал

Когда на Новый Орлеан опускается вечер, и внутренний двор дома Майклсонов наполняется гостями, среди которых проворно курсируют зачарованные официанты, Элайджа ловит себя на мысли о том, что хочет лишь одного — чтобы этот праздник чествования и лицемерия поскорее закончился. Тому, что они с Клаусом вернулись, на самом деле рада только лишь их семья, все же остальные предпочитают наблюдать, скрывая свои истинные чувства — злость, досаду, разочарование. Ведь совершенно понятно, что теперь Майклсоны вновь на вершине мира, еще сильнее чем прежде, раз им удалось обмануть даже смерть, и таких врагов иметь никому не хочется. Никлауса это кажется даже забавляет. Он принимает поздравления, знаки внимания, обменивается шутками, в то время как Элайджа понимает, что ему просто адски скучно. Шумные сборища никогда не были его любимым времяпрепровождением, и тем более не стали им сейчас — когда его голова кажется разрывается от мыслей, природу которых ему так сложно понять. И так просто. Потому что его зверь из красной комнаты тоскует. И это вовсе не та скука, что грозит смертью всем встречным на его пути, не та от которой спасают веселье и бурбон, а чувство, совершенно определенно касающееся одного единственного создания, общества которого Элайджа теперь совершенно не должен искать. Это абсолютно ясно, как и то, что он вновь сорвался, обрушив на Ванессу свою ярость, когда в ее спальне наговорил ей кучу лишнего, даже несмотря на то, что все это и было тем, о чем он на самом деле думал. Первородный понимает это также четко, как и то, что девчонка права — между ними ничего нет и быть не может, но отчего-то именно тот факт, что она вновь сторониться его, приводит вампира в бешенство. Даже от воспоминания об этом, пальцы Майклсона сжимаются в кулаки, и то, что он в этот миг видит бар, как нельзя кстати. Бурбон поможет. Всегда помогал. Марсель встречает его наполненным роксом, и Элайджа, не говоря ни слова, делает глубокий глоток, наспех салютуя другу. От бурбона в груди разливается привычное тепло, и, кажется, скука немного отпускает Майклсона, когда он жестом просит Марселя повторить, на что тот лишь с улыбкой кивает. — А где же наша сестра? — спрашивает Элайджа, принимая второй бокал, который намеревается смаковать, — неужто запер ее за непослушание? — С Ребеккой это не работает, — смеется в ответ Жерар, сияя белозубой улыбкой, — к тому же она сегодня присматривает за ведьмой, что вынужденно у нас гостит. Хотя, не знаю, можно ли это назвать присмотром. Она, кажется, задалась целью найти ей ухажера и кастинг все никак не закончится. Сначала Элайджа просто не верит собственным ушам. То, что говорит Марсель даже звучит глупо, но когда Первородный ловит направление его взгляда, то невольно застывает на месте, потому что все услышанное оказывается правдой. Или еще хуже. И чудовище вновь разрывает его сердце острыми когтями, потому что видит свою цель, хотя Элайджа сначала просто не узнает ее. Привыкший лицезреть ведьму лишь в балахонах и растянутых рубашках, он не сразу понимает, что это она — в легком платье из бежевого шелка, что так прекрасно оттеняет смуглый оттенок кожи, с распушенными сияющими темными локонами и макияжем, от которого янтарные глаза особенно выделяются на порозовевшем лице. Ванесса стоит рядом с его сестрой, окруженная толпой поклонников, потягивает шампанское и смеется. А вот Элайдже совсем не до смеха. Одним движением он опрокидывает в себя остатки бурбона и идет прямо к ним, едва сдерживая чудовище, что скалит клыки, готовое убить всех тех, что хотя бы смотрят на его добычу. На его собственность. Ну ту, что уже была в его руках. И должна оказать в них вновь. Вблизи девчонка выглядит еще красивее. Глаза Первородного темнеют, когда он скользит взглядом по ее шее, открытым плечам, тонкой талии, крутым бедрам. В этом чертовом платье она горяча настолько, что он почти понимает тех, кто взирает на нее с вожделением, желая произвести впечатление. Впрочем, монстр внутри быстро сменяет это понимание яростью, когда заставляет его увидеть картинку, в которой Ванессу прижимает к себе другой мужчина. Словно ощущая его гнев, ведьма разворачивается и застывает, когда они сталкиваются лицом к лицу, и лишь Ребекка продолжает веселиться, словно не замечая того напряжения, что царит между ее братом и новоиспеченной подругой. — Милый, ты как раз вовремя, — тянет она, касаясь ладонью лацкана его пиджака, — кажется Марсель меня сейчас убьет. Развлеки немного Ванессу, и не давай ее в обиду. — Разумеется, — хрипло выговаривает Элайджа, и не позволяя ведьме сказать и слова, тянет ее к себе, — я покажу ей библиотеку. Ванесса обожает книги. Ответ Ребекки он уже не слышит, мгновенно увлекая за собой ведьму, которая ошеломлена настолько, что приходит в себя только тогда, когда они оказываются в огромной темной комнате, которою освещает лишь пылающий камин, и несколько десятков свечей, создающих приятный полумрак. — Ты что делаешь, позволь узнать? — шипит она, пытаясь оттолкнуть Первородного от себя, но тот не сдвигается и на миллиметр, хрипло отвечая: — Выполняю просьбу сестры. Собираюсь тебя развлечь. — Мне вполне было весело в ее компании! — В ее? Или в компании горе-поклонников, что пожирали тебя глазами? Его голос звучит так тихо и зло, что Элайджа даже сам не сразу его узнает. Он держится на последнем усилии воли. Чудовище внутри уже давно расправилось с бежевым шелком, что скрывает такую желанную плоть, заклеймило языком каждый изгиб, каждую родинку, стянуло узкие трусики и… Первородный качает головой, стараясь отогнать видение, но лицо Ванессы, что он видит перед собой, ее алые губы и пылающие золотом глаза, совсем не помогают ему удержать контроль. Чудовище рычит, требуя своего. И Элайджа сдается.