Последний ритуал

Ванесса замирает, когда видит, как глаза стоящего перед ней вампира и без того почти черные, окончательно темнеют, и в их глубине она замечает алый отблеск, от которого по ее телу проходит волна дрожи. Монстр больше не скрывается. Он видит свою цель. И он хочет получить все, чего желает. Но Элайджа все еще медлит, словно борется с собой, и Ванесса сама не понимает, что чувствует по этому поводу. То, что начинает бурлить в ее крови, мало похоже на страх и уж точно совсем не похоже на желание оказаться сейчас в другом месте. Компания Ребекки и ее знакомых, что не сводили с ведьмы глаз, после того, как Первородная несколько часов колдовала над ее нарядом, хоть и приятна, но все же в милой беседе Ванесса понимает, что ей не хватает иного общества. К которому она слишком привыкла. Которое пугает ее. Которого она желает. Впрочем, после слов Ребекки о том, что ее старший брат не выносит подобные сборища, ведьма почти смиряется с тем, что ее несостоявшийся пленник так и не оценит ее новый облик, и даже пытается получить удовольствие от новой компании, но происходит то, что происходит. Ванесса ощущает его присутствие за несколько секунд до того, как Первородный появляется перед ними, обжигая ведьму недобрым взглядом. Улыбка застывает на алых губах, сраженная злостью, что топит черную бездну прежде карих, слегка прищуренных глаз, и в какой-то миг Ванесса чувствует, как эта мгла находит в ней отклик. Он ее ревнует. Это неожиданное открытие сбивает с толку, и его смысл в полной мере Ванесса осознает, лишь когда Элайджа почти до боли сжимает ее плечи в полумраке огромной библиотеки, где кроме них только фолианты, свечи и голос Первородного, который говорит что-то о ее несостоявшихся поклонниках и проникает прямо под кожу, пуская в кровь непривычную отраву. Для Элайджи эта отрава стала привычной слишком давно. С того самого момента, когда монстр внутри него заинтересовано поднял голову, почуяв ведьму, которая и понятия не имеет о том, во что она вляпалась. Так думает Майклсон, все еще пытаясь удержать зверя, присутствие которого слишком явно отражается в его глазах алыми всполохам. Монстр рвется туда, куда так давно хочет, и Элайджа в какой-то миг понимает, что абсолютно разделяет этот порыв, распаленный картинами, что чудовище рисует в его голове. И готов сдаться. То, что в этот миг на алых губах ведьмы расцветает улыбка, лишь сильнее распаляет его, как и ее слова, после которых не остается и намека от годами культивируемого самоконтроля. — То, с кем я провожу время, никак тебя не касается, Майклсон. Я не принадлежу тебе и могу быть с тем, с кем хочу. Ее тон, в котором слишком явно сквозит самодовольство, на мгновение оглушает Элайджу, но хохот монстра в его голове, которому смешны провокации девчонки, что он считает своей собственностью с той первой минуты, как увидел, быстро приводит вампира в чувство, и он притягивает Ванессу к себе еще ближе, так, что ощущает каждый изгиб ее тела, чтобы прошептать прямо в губы. — Как же удачно то, что мы оба с тобой прекрасно знаем, кого ты хочешь на самом деле, Ванесса. Она пытается что-то сказать, поспорить с ним, но Элайджа не дает ее такой возможности, сминая в грубом поцелуе приоткрытые алые губы. Монстру слишком опостылела эта бесполезная болтовня, и вампир в этот миг полностью разделяет точку зрения своего зверя. К чему разговоры, если они могут провести время гораздо, гораздо приятнее? Ванесса упирается ладонями в его грудь, будто пытаясь оттолкнуть, но ее язык, что касается языка Первородного, отвечая на поцелуй, предает ведьму, от капитуляции которой чудовище издает победный рев. Та, что он так мучительно хотел, больше не играет в игры, принимая его, и зверь готов показать ей всю силу своего желания. И Элайджа с этим более чем согласен. Ванесса дрожит в его руках, ее тонкие пальцы касаются его шеи и вампир, обхватывает ее бедра, теснее прижимая к себе, устремляясь в глубину комнаты, туда, где им никто не помешает. Очень медленно он опускает ее на софу, так и не прерывая поцелуя, и ведьма послушно разводит в стороны бедра, позволяя ему накрыть ее своим телом. На миг Элайджа отрывается от Ванессы, заглядывая в наполненные кипящим золотом глаза. Те последние толики контроля, что еще есть в нем, и которые совсем не по нраву монстру, говорят за него. — Ты не представляешь, как я хочу тебя, — хрипло выдыхает он, ловя затуманенный взгляд ведьмы, — и я не смогу остановиться. Это не вопрос или предупреждение. Это констатация факта. И Ванесса на миг застывает, словно обдумывая его слова, но Элайдже кажется, что эти секунды длятся целую вечность, прежде чем она наконец-то говорит: — Это совсем не то, чего от тебя жду, Майклсон. Ее признание выбивает из легких воздух, но Элайджа быстро приходит в себя, стараясь заглушить нетерпеливый рев зверя, который только что получил разрешение, в котором никогда не нуждался. Зато у Первородного теперь полный карт-бланш, который он собирается использовать, не медля ни секунды. На миг губ Майклсона касается легкая улыбка, после чего он ловит взор ведьмы, полный ожидания и они оба понимают, что игры закончились. Вихрем Элайджа меняет их положение, так, что Ванесса оказывается сидящей у него на коленях и его пальцы расправляются с застежкой ее платья, которое миг спустя превращается в комок шелка у ног вампира. Он разводит бедра ведьмы, так, что ее промежность оказывается прямиком над его напряженным пахом, и тянет ее к себе, заставляя ощутить всю силу его желания. От столько резкого напора Ванесса вскрикивает, выгибая спину, когда Элайджа стискивает в ладонях ее груди — почти грубо, словно зверь, собирающийся вкусить плоть своей жертвы, и вампира обдает очередной волной нестерпимого возбуждения, от чего его плоть кажется становится еще тверже, будто это вообще возможно. И он мог бы кончить прямо сейчас, лишь слегка подавшись вперед, к жару бедер полуобнаженной ведьмы, но они оба — и Первородный и его монстр ждали слишком долго, чтобы сейчас спешить. Элайджа старается выровнять дыхание, отводя от Ванессы ладони. На ней из одежды только тонкие трусики, но он хочет видеть ее целиком, и кружевное белье постигает та же участь, что и шелковое платье. Теперь она перед ним совсем нагая, ослепительно прекрасная, и Маклсон устремляет ладонь к низу ее живота, отчаянно желая ощутить, что его помешательство взаимно. Ванесса вскрикивает, когда он касается ее и откидывает голову назад, кусая губы. Пальцы вампира утопают в ее влаге, и Элайджа не может сдержать победный рык, когда ведьма срывается на стон, стоит ему надавить на ее напряженный клитор, дразня его неторопливыми движениями. Он доводит ее издевательски медленно, совсем не торопясь, не отрывая взгляда от ее лица, горящих золотом глаз, искусанных губ, алых щек. Ванесса не говорит ни слова, лишь смотрит на него, тяжело дыша, и ее бедра движутся в ритме его ладони, будто эти движения — самое важное на свете. Первородный вновь улыбается, на этот раз чуть шире, жадно ловя хриплый стон, что срывается с губ ведьмы, когда он наполняет ее двумя пальцами, которые входят так легко, скользя по ее влажности. Он знает, что ему нужно подготовить ее под себя — все еще слишком узкую, и Элайджа немного ускоряет движения, открывая для ведьмы новые грани удовольствия. Он хочет увидеть ее экстаз, и Ванесса, кажется, совсем на грани, когда вампир подается вперед, сжимая губами напряженную вершинку ее груди, прежде чем слегка прикусить ее. Это словно последний мазок по ее терпению, после которого Ванесса устремляется в бездну, сжимая его пальцы внутри себя, и Элайджа едва успевает накрыть ладонью ее губы, сдерживая крик наслаждения. В его планы совсем не входит то, чтобы кто-то нарушил их приватность, ведь Первородный уже давно справился и с кожаным ремнем, и с молнией своих дорогих брюк. И он всего в секунде от того, чтобы наконец-то взять ту, что сводит с ума не только его зверя, когда вампирский слух улавливает крики, доносящиеся из внутреннего двора, дающие понять, что на смену вечеринке пришло что-то совсем иное.