Rocksin

      Иногда Игорь ненавидит свою работу. Ненавидит настолько, что прокусывает щёки и разбивает кулаки о кирпичную стену. Напивается в хлам, топится в алкоголе и не знает куда деть чувства. Ему казалось, что давно овладел такой чертой, как профессиональная ожесточённость. С полицейскими такое всегда. За столько лет работы на такое насмотреться успевают, что даже сны кошмарные не снятся. И Игорь сам видел такое, что покажи кому — вывернет. И так странно, что даже мерзко. И сектантов он видел, и наркоманов, и даже подростков. Бровью только на последних вёл, и то — нервно. Сам не всегда мог сказать из-за чего: раздражения из-за детской глупости, или сожаления, что они решились на это. Зачастую — суицид. Если детей убивали — Грома тяжело оттянуть от того, кто до ребятишек пальцем трогал. Насильник, дилер, убийца. Плевать. Половине лица превращал в кровавое месиво да приезда группы захвата, дальше — лишь допрос с пристрастием. Его не всегда останавливали, ведь сами желали этим подонкам смертельных мук всего мира, но сдерживать Игоря приходилось. Иначе сядет он сам. Но в остальных случаях был абсолютно спокоен. Религиозники-сектанты? Плевать, у психов свои причуды. Лишь бы никого не трогали и лечились спокойно в палате с белыми стенами. Наркоманы? Да чёрт с ними, с этими наркопритонами и кровавой резнёй из-за галлюцинаций. С этими разорвавшимися в желудках контейнерами с героином и прочей дрянью. Плевать всё. Но эти твари взялись за подростков. Наркотики всегда были и будут, глупые дети всегда будут их пробовать и принимать, с этим ничего не поделаешь. Но мозги им религией пудрить, причём такой странной, что до мурашек пробивает… И Игорь был уверен — это делают одни люди, или человек, или секта. Что вероятнее всего. Они пичкают детей сраной синтетикой, вводят их в свою наркоманскую веру и отпускают. А эти идиоты творят с собой такое!       Игорь читал дело и закрывал глаза слишком часто, слишком глубоко дышал и слишком громко думал, пытаясь успокоиться. Здесь все такие. Весь отдел умом тронулся, до трясучки в руках. Найти информацию о сектантах было на удивление сложно. Из погибших двое привлекались за нарушение общественного порядка посредством митинга с призывом к их вере, но в документах не указывалось к какой именно религии подростки призывали, а найти информацию в интернете не выходило совсем. Даже уничтоженные данные с компьютеров и телефонов, переписки, удалённые сообщения восстанавливались провайдером через официальное заявление. Вскрытие страниц ничего не дало, дети не упоминали ровным счётом ничего. Как попали в секту, когда шли за дозой или в какой день встречались. Ничего. Пусто. Будто ничего и не было! Опрос одноклассников тоже ничего не показал, они как языки попроглатывали. Вся школа сговорилась, чёрт её дери. Как выйти на след ублюдков? Казалось бы, никак. Если бы не записка под партой Маши Юровой.       Гром закрыл глаза ладонью и громко выдохнул. Всё всплыло наверх слишком неожиданно. Игорь не успел отойти от того, что следствие идёт в тупик, как стена разрушилась и свет ударил по глазам настолько ярко, что воздух покинул лёгкие.       Яорнт, или же ордер Божьего Пламени. Как сформировался и откуда вышла информация — найти не удалось. Это лишь подстегнуло к тому, что вера эта — ничего иного, как обычный приход наркомана. Дилеры наживались на подростках, обращали их в свою веру и получали постоянную клиентуру, готовую платить ради своего Бога. Ради галлюцинаций в своей голове, которых они называли Богом. Точно так же они приводили друзей и подсаживали их. Схема стара, как мир. Сколько подобных дел раскрыл Игорь — не сосчитать. Но нигде подростки не умывались в крови таких же, как они, последователей. Не устраивали демонстративные самосожжения на камеру и распятие невинной души, с последующим её очернением, «во благо Бога». Никогда раньше они не решали умереть ради веры. Не из-за недостатка дозы, а из-за невозможности присутствовать во время ритуала. Игоря начало мутить. Вонь жжёного мяса, горящей крови и гари костров до сих пор стояли в носу. Причём так явно, будто страшное утро воскресенья было пару часов назад, а не спустя шесть дней. Гром откинул голову назад и зажмурился до красных пятен перед глазами. Папку из рук вырвали слишком грубо.       — Так, Игорь, хватит! — Зайцева с громким хлопком опустила папку с делом на стол и схватила майора за подбородок, вынуждая открыть глаза и посмотреть на неё, — Отвлекись. Смотря на тебя больно, аж сердце щемить начинает.       Гром пробегается усталым взглядом по шатенке и невесело хмыкает. Ей тоже досталось, сама вся на нервах, как и весь отдел. Бледная, неожиданно исхудавшая и такая измотанная, что Игорь готов поспорить от взгляда на кого сердце щемить начинает сильнее. Хотя на себя он давно в зеркало нормально не смотрел — времени нет, да и страшно чёрт возьми, тварь какую увидеть. От работы уже крыша ехала. Взяв женщину за руку, Игорь отводит её руку от собственного лица и ненадолго сжимает в своей.       — Ксюш, всё нормально… Сама отдохни. Бледная, как стенка.       Женщина вымучено улыбается, и сама сжимает пальцы Игоря в руке, слабо кивая. Гром никогда не был особо дружен с коллективом, но подобные дела всё меняют.       — Пошли, кофе выпьем, расслабимся немного.       Майор тяжело вздыхает и кивает, отпуская тонкую руку коллеги. Поднявшись со стула, мужчина накидывает на плечи кожаную куртку и отправляется за Зайцевой.

***

      Алкоголь приятно заполнял желудок и пускал по мышцам такое странное расслабление, что Гром невольно задумывается о том, что пора прекращать пить. Но яркие волосы говорят об обратном.       К Юле больше не сунешься — после работы над делом измучен настолько, что Пчёлкина сразу кидается в истерику и просит Игоря уйти по-хорошему, пока она в ход баллончик не пустила. Смотреть на Грома не может, про Машу вспоминает и терять контроль начинает.       С Дубиным на работе друг от друга не отлипают, что самим уже тошно к вечеру. Так что расходятся даже без прощаний, опуская взгляд. Димке тоже тяжело, Игорь всё понимает.       Серёжа принимает радушно, руки в приветственном жесте разводит и чуть пошатывается. В руках тонких высокий фужер, глаза шальные, а на плечах глупый халат, который Игоря сначала бесит, потом веселит, а позже и родным становится. Он весь стресс снимает, забыться помогает. И это так забавляет, что Грому до слёз смеяться хочется. Сергей не спрашивает, смотрит на майора и молча идёт за ещё одним фужером. Шампанского Игорю катастрофически мало, он даже забыться в нём не может. Лишь горло ожигает быстрыми глотками и сжимает кулаки до побелевших костяшек. Сергей цокает и уходит за коньяком. И тот не берёт, зараза. Язык развязывает, Гром рассказывает Разумовскому всё как на духу, лишь бы полегчало, отпустило. Но дышать всё тяжелее, сердце ноет и давит, бьётся об рёбра больно-больно, что Игорю кажется — ещё немного и его сердечный приступ хватит. Точно хватит. Разумовский уносит выпитую наполовину бутылку коньяка и возвращается с водкой. Сразу с этого начинать стоило. Она развязывает не только язык, но и эмоции, душу. Майор себя не контролирует, говорит и запинается, язык заплетается и слова путаются, мысли исчезают из головы. Рыжий присаживается на диван, совсем рядом, бедром к бедру. Стягивает с пьяного полицейского фуражку и куртку, уже отточенным за месяцы общения движением отправляет их на стул и прижимает к себе мужчину, пряча его лицо в собственной шее и оглаживая широкие плечи, сильную спину, поглаживая загривок. Слушает, кивает, успокаивает. Произносит такую избитую фразу, что самому смешно — «Это водка плачет, Игорь. Всё хорошо. Пусть выйдет». А самому тоже тошно. Насмотрелся на убитую Юленьку, на поникшую Маргариту, которая у Пчёлки уже поселилась, и перед майором держится из последних сил. Знает, что тому не к кому пойти. Знает, и поэтому открывает дверь каждый раз, выряжается в этот халат, лишь бы напряжение снять, напаивает до отключки и полночи проводит у постели, стирая испарину со лба Игоря и поглаживая по плечу, успокаивая и отгоняя ужасы, преследующие во сне. Сам через это проходил. Сам знает каково это — быть одному в такие моменты. Поэтому он сидит рядом, берёт отгулы от ночных смен в те дни, когда Игорь приходит, и до утра бдит, как сторожей. К шести часам уходит на кухню за кофе и успевает пару раз осушить кружки в ожидании пробуждения полицейского, после чего протягивает полисорб и аспирин. Гром уже не благодарит, Серёжа заставил просто кивать. Игорь уходит молча, лишь на прощание холодную руку чуть сильнее сжимает и ненадолго заглядывает в сонные глаза. Извиняется и благодарит. Щенячьи глазки, чтоб его.

***

      Ярость клокочет внутри, разрывая лёгкие и выламывая рёбра, выворачивает наружу. Бесится, вмазать по худой роже хочет, но его держат слишком крепко. Спускают все силы и злость в хватку за плечи Грома, лишь бы самим в бой с кулаками не пойти. А эта сволочь сидит, странно улыбается и глазами блестит. Под дозой тварь. Руками не водит — наручники мешают, но нервно пальцами тарабанит и притворяется, будто ничего не знает. Не колется, хотя в показаниях путается. Чтоб ты сдох от этой дряни, урод.       Они вышли на него случайно, но вцепились всеми руками. И оказались правы. Этот дилер продавал наркотики десятиклассникам, которые себя сожгли и Сеню распяли. Признался лишь спустя сорок минут допроса. Сорок очень тяжёлых для всего отдела допроса. Сказал, мол, да, продавал, да только куда мальцы потом шныряться шли — не знает, и вообще товар приносит курьер, или сам забирает с разных точек. Записки с адресом тоже приносит курьер. Ни отпечатков, ни биологических следов. На принтере печатают, сволочи. Дело заходит в тупик пока нарика не отпустит, и ломка не заставит сотрудничать со следствием.

***

      Находят ещё одно тело. Одноклассник Голубевой и Лебедева. Саша Урсик, тихий мальчишка. С чётками из детских зубов на груди, опаленными руками и вскрытым горлом. Рядом находят использованный шприц.