Rocksin

      Каждая клеточка тела ноет, неистово горит, будто объята огнём. Мышцы беспорядочно сокращаются, принося сильнейшую боль и заставляя конечности дёргаться с такой силой, что ступни ноют от ударов о стену. От положения спины все кости давно стонут, прося наконец желанного расслабления. Сергей бы и не против расслабиться, закрыть глаза и глубоко вдохнуть, да только тело не слушается. При попытке двинуться или приложить минимальное усилие на любую из конечностей, хотя бы ноги сдвинуть, чтобы те об стену не бились, по мышцам расходится острая боль, выбивающая рваный болезненный стон. Глаза горят стоит лишь моргнуть, с открытыми легче. Больно и неприятно, до зуда и ощущения чего-то живого на глазном яблоке, до выступивших слёз, но хотя бы не горят, не вытекают. О блаженной темноте даже мечтать не приходится. Слишком больно. Лёгкие горят от воздуха, с огромным трудом попадающего в сжавшиеся лёгкие. Заставлять орган работать сложно, на это уходят остатки сил, которые у Разумовского остались. Рёберные мышцы ноют, будто те иссохли и рвутся при каждом вдохе, покрываются микроразрывами и трещинами, как вяленое мясо. Горло в таком же состоянии, правда, дело в обычном обезвоживании. Сергей не до конца уверен в слюне его щека или сорвавшихся от боли слезах, но чувство неприятное, мерзкое. И сил чтобы поднять руку нет. Виски неприятно гудят, по коже волнами гуляет зуд. Кажется, что под кожей роются насекомые. Корень языка печёт. Сергей хочет потерять сознание, наконец отключиться. Только в те редкие перерывы ему не больно, он может отдохнуть. Приятное забвение длится недолго. За ним наблюдают, Разумовский в этом практически уверен. Невозможно так быстро понять, что он потерял связь с миром. Возвращают в сознание не нашатырём или холодной водой, которой парень был бы рад, а разрядом тока, ударяющего в шею и уходящего вниз, до кончиков пальцев ног. Шея ноет и болит, ошейник натёр тонкую кожу, а ток давно сжёг кожу, припёк кровь, и та отрывалась вместе с кусками кожи, стоит Сергею только попытаться изменить положение головы.       Сергей не знает сколько это происходит. Он не уверен в том, что в состоянии считать. Первые дни про него будто забыли. И это было единственное время для выдоха, ведь пара ударов током в день намного лучше, чем побои от громил. Кажется, ему сломали пару рёбер. Рука неприятно ныла после последнего раза. Похоже на трещину. Казалось бы, что хуже — некуда, но Марго пришла бы с любимыми законами Мерфи и сказала, что всё может стать ещё хуже. И блондинка была бы права.       Тонкая игла входит в вену быстро, так же быстро вводя содержимое шприца. Вену жжёт, место укола горит, а через пару секунд моментально стынет, будто приложили лёд. Разумовский не дёргался, рёбра слишком ныли, боялся сдвинуть кости. О содержимом шприца парень не задумывался ближайшие семь минут, пока его не накрыло. Мир поплыл, а перед глазами стали плясать яркие круги. Красные, зелёные. Такие кислотные, что аж больно. И ладно если бы одни пятна… Галлюцинации Сергей начал ловить позже, через два или три дня, когда концентрация дозы выросла в разы. Вроде, у Разумовского даже начался приступ, но рыжий этого не помнил, лишь отрывком слышал грубое «у ублюдка пена пошла!». Дальше Сергей ничего не помнил, даже сменяющиеся дни проходили мимо. В помещении было чёртово окно под потолком. Только по нему Сергей и ориентировался. Когда ещё мог.       В какой именно момент бёдра начало сводить от боли, мышцы сокращаться активнее, а поясницу жечь — парень тоже не понял. Лишь порадовался боли, отрезвившей тело и позволившей немного подвигать затёкшими конечностями, принося очередную волну оглушающей боли. Выбирая из реальности, оглушая звоном и пуская огонь по позвоночнику, облизывая пламенем каждый позвонок. В темноту. В такую приятную и желанную. Туда, где нет ничего, что могло бы напугать. Где нет ничего, что могло бы принести боль. Где нет влияния наркотиков. Или Сергей просто этого не помнит, как и последних дней — или недель? — жизни. В темноте спокойнее, в темноте приятнее, в темноте безопаснее. И совсем не холодно. Пальцы не синеют, кожа не покрывается мурашками, изо рта не выходят клубы пара.

***

      — Ничего нет. Я не могу ничего найти, — блондинка тяжело выдохнула и уронила голову на раскрытые ладони, — Игорь, это бесполезно. Нужно накрывать их и выбивать показания силой.       — Это говорит адвокат? — майор оторвался от экрана и взглянул на девушку с вопросом.       — Засунь свои колкости куда подальше и займись привычным делом — лупи людей ради информации. Мы теряем время.       — Мы ждём экспертизу и пытаемся найти хоть что-то, что может дать зацепку на похитителей.       — Ты просто тянешь время! — женщина подорвалась со стула и ударила руками о стол, повышая голос, — Это обычный конверт! Самый обычный конверт! Мы ничего по нему не узнаем! Каждая минута может быть на счету, а мы ждём, когда из участка прибежит Дубин и скажет, что конверт чист, отпечатков нет, подозреваемых тоже.       — Ты тоже ждала и молчала! — Игорь рявкнул громко, до эха в просторной квартире, — Тогда каждая минута тоже была на счету! Чем быстрее вы расскажи мне правду — тем больших проблем удалось бы избежать!       — Ты меня в этом винишь?!       — И тебя, и Волкова, чёрт бы вас подрал! Сказать, что Разумовский — ебучий наркоман, можно было и раньше! Когда ему было можно помочь и спрятать там, где до него бы не добрались. Знали же, что она передал полиции информацию! Вы даже Юле ничего не сказали. Правда думали, что это никогда не вскроется? Что я не замечу? Как мы вообще должны были на такое реагировать после всей этой истории с сектантами? Я имею полное основание на то, чтобы забить на эту ситуацию. Делать мне больше нечего, как очередного наркомана спасать.       Маргарита сжала челюсти до играющих желваков и сжала руки в кулаки, сверля мужчину гневным взглядом голубых глаз. Громко втянув воздух носом, женщина в секунду оказалась рядом, перешагивая комнату в два больших размаха ноги, и наотмашь ударила майора по лице тыльной стороной щеки. С силой, с процарапанной щетиной кожей пальцев, с порезом от серебряного кольца на острой скуле, с дёрнувшейся от силы удара головой. Шлепок эхом разошёлся по квартире, поднимаясь к высокому потолку. Сидевшая на кухне Юля выронила из рук чашку и сжалась, прикусывая губу.       — Закрой свой рот! Не тебе говорить о том, как самым близким его людям поступать! Мы просили его остановиться, просили прекратить. Ты и части пережитого им не знаешь! Даже тогда, утром, в день похищения, Олег просил его прекратить! Раз снюхался с ментом, так кончай занюхивать и колоться. Мы просили его. Думаешь, он хоть раз нас послушал? Думаешь, у меня душа не болит? Сколько слёз было мной пролито! Сколько раз я и Олег вытаскивали его из ледяной воды, когда он ловил приход и чуть не захлёбывался, — звонкий голос дрогнул, утопая в всхлипе. Марго прикусила нижнюю губу и шмыгнула носом, пытаясь сдержать пелену слёз. Её щёки покраснели от сдерживаемых эмоций и чувств. Смахнув сорвавшуюся с ресниц по щеке слезу, блондинка продолжила дрожащим голосом, — Я пыталась ему помочь. Я пыталась отбить у него эту привычку. Я пыталась понять почему он решил травиться этой дрянью. Даже когда несколько раз ловила за руку. Ты не представляешь, как страшно, когда ты с утра находишь новый использованный шприц и он не отвечает на звонок. Когда ты срываешься со всех дел и дрожащими руками пытаешься попасть ключом в дверной замок, а потом находишь его на кухне — пускающего слюни на пол и дёргающегося в конвульсиях, а рядом утопленный в кружке телефон. Как страшно, когда эта дрянь — единственное, что может снять боль. Когда он только так может спокойно уснуть и не вскакивать в холодном поту, — женщина тяжело выдохнула с избитым стоном и льющимися по щекам слезами, — Он пытался, Игорь… Он хотел бросить! Но ломка… Ты ведь видел это сотни раз, почти добрый десяток в полиции работаешь же! Игорь… Серёженька срывался. В полной прострации терялся и чуть ли не с собой покончить пытался, потому что ломка сильнее… — Маргарита свалилась на стул и спрятала лицо в ладонях, отдаваясь рыданиям, — Я не могла на него смотреть! Не могла видеть его страданий! Он не заслужил! Я сама покупала ему дозу во время ломок… Только так он мог жить дальше… Я ненавижу себя, боже…       Щека горела от удара, а в горле стоял ком. Игорь действительно не пытался разобраться в происходящем. Он лишь завалился к Марго с криком «Почему ты не сказала раньше?!» и тем самым посвятил в это дело и Юлю, ничего до того момента не знавшую. Гром слышал, что наркоманы во время ломок сдерживаются, пытаются её пережить и когда опускают руки от выламывающей кости боли — идут на отчаянный шаг. Шаг из окна, шаг под машину, шаг к лезвию по венам, окрашивая воду в алый. Лишь бы не сорваться и не позволить наркотику взять контроль над телом. Гоша покупала Разумовскому дозу сама, боясь потерять мелкого. Игорь мог бы долго ругаться, крича, что, вообще-то, можно было под ручку в диспансер отвести и там за парнем врачи присмотрят, да организм от дряни промоют. Но один взгляд на убивающуюся в страданиях, страхе и ненависти к себе женщину давал понять почему она не взяла на себя ответственность за лечение Сергея. Она не могла позволить врачам сломать его. Наркоманы выходят из лечебниц редко, а держатся в ремиссии больше пары месяцев ещё реже, особенно если возвращаются в привычную среду обитания. А Разумовский работает в ночном клубе, где каждый второй под чем-то, а в квартире где-где, да лежит пакетик белой дряни. Парня из этой обстановки не вырвать, только в другой город перевезти, а пометка наркомана в документах закроет ему большую часть путей в жизни. От таких шатаются, как от прокажённых. Марго настолько привязалась к школьнику, что не отстала даже когда он стал студентом. Даже когда он сел на иглу. Даже когда он снюхался с опасными людьми. Привязалась, встала, как корабль на якорь, и уйти без рыжего придурка не может. В какой-то степени Гром её понимает и стыдится за собственные слова, ведь он совсем так не думает. Сергей ему так же дорог, ведь он помогал Юле, да и самого Игоря выслушивал не раз. Мужчине было с этой ходячей катастрофой спокойно и уютно, даже засыпать рядом, тем более обнимая, было приятно. «Поставь себя на моё место» и Игорь тоже не смог бы перечеркнуть жизнь Сергея одним походом в наркологичку. Взглянув в глаза правде — не смог бы.       Проведя ладонью по лицу, мужчина присел на корточки и отнял руки женщины от лица, утирая слёзы костяшками пальцев. Проведя ладонью по белокурым волосам, майор подался вперёд и прижал к себе женщину, заключая в крепкие объятья. Та лишь всхлипнула и обняла шатена за голову, пряча лицо в сильной шее. Всхлипы резали по ушам, а подрагивающие острые лопатки, казалось, вот-вот порву натянутую ткань кофты.       Пчёлкина прижала ладонь к груди, чуть выше сердца, и прикрыла глаза, заламывая брови. Она должна была понять раньше. И предупредить Игоря. Вздрогнув от звонка, Юля кинулась к двери.       — Экспертиза пришла! Игорь, ты не поверишь! — споткнувшись о порожек, блондин широко улыбнулся Юле и пробежал в квартиру. В ботинках, — Игорь, следы кедра, монжурской берёзы и дальневосточных видов мха! Внутри конверта! Наши его развернули и в заломах углов нашли.       Гром дёрнулся и оторвался от замершей женщине. Блондинка вскинула на стажёра заплаканные глаза и задержала дыхание, вздрагивая.       — Портал Кореневского?       — Звони Прокопенычу, пусть отправляет наряд на место убийства Земляковой.

***

      Сергею не нравится шум. Он привык к тишине, редкому скрипу калитки, грязной матершине и собственным болезненным стонам. Кто-то бегает за стенкой, шумит, кричит. Кажется, слышатся выстрелы. До слуха донеслось «Мордой в пол!», но посторонний шум почти моментально перекрылся собственным криком, вызванным разрядом тока. Закатив глаза, Разумовский хрипло вздохнул и поморщился от резанувшей рёбра боли. Выбитая деревянная дверь, скрипнувшая калитка, быстрые шаги по сухой соломе. Опять? Ведь только недавно кололи…       Горячие руки коснулись влажной — от слёз или слюны? Сергей не знает — щеки, пальцы раскрыли глаз, оттянув веки вверх и вниз. Цепь зашумела и Разумовский услышал щелчок. Давление на шею спало. Аккуратными движениями кто-то пытался снять ошейник, отдирая тот от припёкшейся крови и сожжённой кожи. Из горла вырвался сиплый крик, на что последовало тихое «ч-ч-ч…». Такое знакомое, что даже обидно.       Кожу зажгло, по ушам ударило шипение. Перекись? Похоже. Кровь размылась и отпустила кожу свободнее. Ошейник оставил на шее толстый красный след из синяка и сгоревшей кожи. Оно не пройдёт. Никогда не пройдёт. Останется шрам.       — Ему рёбра сломали, не трогай! — звонкий женский голос доходил как через толщу воды. Какое интересное восприятие звуков…

***

      Игорь тяжело выдохнул и опустил голову, краем глаза наблюдая за медиками, переносившими едва живого Разумовского на носилки. Сердце неприятно сжалось, будто гарпун в мышцу загнали. Шутка обернулась подсказкой. Участок Подмосковья какое-то время назад был высажен юго-восточными растениями. Тайга, по сути. Оттуда и мох, и кедр, и берёза. Через пару десятков километров заброшенное здание по изготовлению и хранению крупной дроби. Оттуда и мышьяк, точнее, запах чеснока на бумаге. Марго оказалась не права. Конверт был необычным и несколько дней работы над ним, вплоть до решения разорвать бумагу к чёртовой матери, не прошли зря. Нашли Сергея лишь волей случая. Едва живого, избитого, да так, что даже одежда порвана, а открытые части тела давно налились синяками. Сломанные рёбра и возможные трещины в руках и ногах. Обожжённая шея и искалеченное током сердце. Если выживет — вряд ли сможет жить полноценной жизнью. С сердцем, которое в любой момент может встать — особо не разгуляешься. И обдолбанный. Накачен наркотой до состояния пены из рта и сильнейших судорог. Маргарита точно с ума сойдёт.