Афродизиак

СЛАВА Спустя три часа, когда солнце заходило за горизонт и я видела яркие лучи заката в окно больницы, ребёнка уже не было. Может быть его и не было никогда? Отказывалась верить в то, что произошедшее случилось в действительности. Хотелось оказаться в убитой квартире в Алтуфьево и понять, что это мираж, последствие передоза. Когда изъеденный наркотиком мозг проецировал нереальное. Страшное. Перевела взгляд в потолок. Слыша обрывки каких-то фраз и обращений, не придавала им никакого значения. Снова пустая. Но теперь настолько бездонно выпотрошенная, до кончиков души, до самых глубин сознания. Всё. Я расплатилась за все ошибки самой дорогой монетой, которая у меня была. Больше у меня брать было нечего. И некого. Вит? А был или мой, со мной? Принадлежал ли мне по-настоящему или мне хотелось в это верить всегда? Подмена заботы на любовь походила на практику всей моей жизни. Мысль о парне пронеслась скоротечно. Глядя в багровые лучи на белоснежном потолке, я растворялась в их свете. Сливалась с оранжево-красной каймой солнечного блика, который догорал в этом дне. Как и я. Отсчет минут потерял смысл, всё равно я проснусь в серой пелене от выплаканных слёз и в коматозе сознания. Когда ты находишься на границе двух миров — настоящего и погибшего, на скользкой дорожке перепутья между мертвой, высушенной дорогой, испепеленной и стёртой в порошок и ровной, выложенной камнем, тропой в будущее. В моём будущем тропа не была украшена цветами, сочной зеленью и там давным-давно потрескался булыжник — галька, которая при каждом шаге рассыпалась под ногами. Извилистая тропинка, ведущая вверх и вниз по ухабам, утопающая в пучине болота и вновь выныривающая на холме. Она ничем не отличилась от дороги к смерти, просто долго плутала, водила кругами, но неизменно приводила всё на тот же перекрёсток. И сейчас я снова находилась в своей точке отсчёта, в который раз за последний год. Идти этот путь сначала, зная наперёд, что сколько бы я ни прошла, всё равно окажусь на старте в никуда. Антенатальная гибель плода такова расплата за всё то лучшее, во что я начала верить в последние месяцы. Рождение мёртвой жизни и вместе с ней рождение умершей меня. Мои, так быстро прожитые, эмоции счастья от беременности, мои, так скоротечно пронесшиеся, планы на будущее, покинули тело так же молниеносно, как и появились. Как и зародилась эта заранее обреченная жизнь. Короткометражка благополучия в которой мне не нашлось роли. Как и в десятке подобных историй прожитых мной — временное счастье, оказавшееся слишком ярким и непосильным. Если бы по моей судьбе написали книгу или сценарий, то обещание хэппи-энда заключалось бы в каждом моём спокойном дне, которых оказалось катастрофически мало. Ничтожно мало, чтобы найти свет и выйти к нему. Я не знала о чём думать и как перестать продолжать мысленно обустраивать детскую. Я не осознала, но уже заранее боялась, что станет ещё страшнее, ещё больнее чем сейчас. И я физически не смогу с этим справиться. И не посчитаю нужным. Ценность жизни обнулилась и стала тянуться к минусу — всё то, чем ты дорожишь, умирает вместе с твоими планами и надеждами, образуя чёрную, звенящую пустоту. Уже спустя час после пережитого кошмара, меня перевели в отделение патологии. Палата на четыре человека, где, спасибо, никто не задавал вопросов и не делился своими историями. Я отказалась забирать погибшее тело, не представляла как смотреть на него и как хоронить. Отказ продиктованный сомнением. Или страхом. Путаница эмоций мешалась с полной растерянностью и доводила до кажущегося удушья. В момент становилось слишком мало кислорода, чтобы вдохнуть. Тело пробирала дрожь, а по затылку скользили мурашки. Какой-то врач сказал, что возможны последствия от введенных препаратов. Разве что-то могло сравниться с той колючей тоской по ушедшей жизни, которую я сейчас запечатывала в сердце? Словно обматывала проволокой, заставляя кровоточить раны. Вспоминала то, чего не было, но я так хотела бы чтобы случилось. Будто состоялась выписка в роддоме, наша свадьба с Витом и ещё сотни разных "никогда не случится". В палате нашлись и мои личные вещи. Достала смартфон и не успев просмотреть десятки пропущенных, как вновь пошел звонок. В молчание сняла трубку. Виталик также молчал и в этой тишине мы смогли бы произнести больше, чем стоя напротив друг друга. Я отчетливо слышала его слезы. Не плач, а именно то, как стекают по щекам горькие, соленые дорожки скорби. Я отчетливо слыша его боль, я слышала как страдает его душа и как от рыданий содрогаются его плечи. Я всё это отчетливо ощущала и пропускала через себя. Гробовое молчание со сбитым, неровным дыханием на том проводе. С невысказанным горем. С не отданной любовью и с такими же причинами, как и у меня, остановиться в своём пути. — Как ты? — Говорила, а голос меня не слушался. Звуки тонули в пересушенной гортани. Вит по-прежнему молчал, и его молчание с остервенением пробиралось под кожу. Было невыносимо слушать эту тишину. Как и невыносимо делить эту боль на двоих. — Почему, Слав? Почему? — Вопросы на которые у меня не было ответа. Я бы также хотела задать их и быть услышанной. — Я не знаю, — хотела бы повесить трубку, но предательски накатывало чувство вины. Внутри меня была жизнь и внутри меня она умерла, ни Вит, ни Ян, никто не мог на это повлиять. Я была вынуждена утешать Виталика, хотя хотелось накрыться крышкой гроба и не подавать признаков жизни. Не зная сколько времени мы так проговорили, но сколько бы ни прошло минут или часов, этот монолог бы не кончался. Уже за полночь выплакав и выстрадав минувший день, я также, как и в послеродовом отделении, водила взглядом по потолку. Ночные тени отражали свет фар и неясные силуэты за окном. Такие же расплывчатые, как и мои мысли. В какие-то минуты казалось, что всё хорошо, и я лежу на плановом осмотре или может на сохранении беременности. От этого к горлу подкатывала тошнота. Нервозность вновь достигала предела. Я вскакивала с постели и начинала шагами мерить палату, будто бы могла ещё что-то исправить. Потом в раз оседала и возвращалась на кровать, теряя весь недавний порыв. Качалась назад и вперёд, сжимая пальцами влажную от пота простынь. Так и просидела до утра, которое вопреки моим надеждам не принесло успокоение. Я должна была найти какое-то решение, но его не оказалось. Не знала какую мысль выхватить и хоть как-то механически обработать. Мне не хватало рядом Вита, и в то же время я не хотела переживать с ним всё снова. Пусть я и не верила, но куда сильнее Виталика понимала, что ребёнка больше нет. Смотря через окно на рассветное солнце, положила руку на живот. Нежно водила кругами, гладя и словно успокаивая. В этих ранних лучах я представляла себе рождение той души, которую не сумела сберечь. Я отпускала от себя сердце, которое так и не забилось в этом мире, отпускала дыхание, где лёгкие не сделали и вдоха. Я в последний раз держала в своих ладонях маленькую ручку и говорила, что люблю его. Как если бы солнце могло впитать в себя душу, то я прощалась с ней, отдавая безвозвратно. Вит написал, что придёт после обеда и уточнил, какие вещи мне нужно принести. Мысленно перебирая свой шкаф, натыкалась на детскую одежду, сложенную тут и там. Если я и могла представить себе, что прощаюсь с ребенком, то так или иначе появлялось с десяток причин пережить эту боль снова. Словно тени, мелькающие в сознание, я незримо чувствовала его присутствие. Проведя часть дня на осмотрах и УЗИ, перед каждым последующим кабинетом меня неотвязно посещала мысль, что уйди я вместе с ребенком, эти осмотры были бы не нужны. Не важны. Спасать и заботиться о своей жизни, тогда как самый ценный осколок души покинул меня. Бессмысленно. Я смотрела на людей вокруг и будто не видела их лица. Одним смазанным пятном, беспечные, счастливые. Выводили меня из себя, но не было сил этому сопротивляться и как-то реагировать. Я даже не отворачивалась, когда рядом садилась беременная девушка. Хотя хотелось сбежать из больницы. Я не понимала зачем проживаю этот день, для чего и кому это надо. Я не хотела слышать то, что говорил мне каждый врач: — Матка плохо сокращается, приложите лёд и старайтесь поменьше двигаться. Я даже не знала пол ребёнка. Всё как-то оттягивала, нарочито прося узистку не сообщать мне. Мне всегда казалось, что это может на что-то повлиять, на моё настроение или отношение. Только после экстренных родов мне сообщили, что это девочка. А сейчас, глядя на черно-белые экраны УЗИ, подсознательно дорисовывала себе картину живого плода. Точно представляя себе девочку, как она машет ручками и как правильно развивается её тельце. Но с экрана на меня смотрела темнота в какой-то неясной ряби. Я интерпретировала по-своему и не могла думать иначе. После всех этих мытарств по кабинетам, проигнорировав призыв к обеду, спустилась в холл на первый этаж. Выбрав свободное кресло у окна, села и уставилась слепым взглядом в стекло. Время шло неощутимо для меня, только когда Вит оказался рядом, присев на подлокотник кресла, поняла, что просидела так два с лишним часа. И снова тишина, где каждый молчал о своём. Я потеряла не только ребёнка, но и ту связь, которая установилась между мной и Виталиком. Не знаю как должно было бы происходить исцеление наших душ, может быть в объятиях и взаимной поддержке. Но каждый нёс свою боль в одиночестве, мне даже не хотелось делиться своими переживаниями. На это попросту не было сил. Поднявшись с кресла, я забрала пакет с вещами и, перекинувшись с Витом парой дежурных фраз, ушла в палату. Когда шла по коридору меня внезапно начали душить слёзы. От обиды, от той пропасти, которая разверзлась между мной и парнем. Ребёнок был мостиком, а теперь растянулся Гранд-Каньон и никакого намёка на спасение. Особенно остро это ощущалось при последней встрече. Причина быть вместе разрушилась, хотя горе должно было сплотить. Но не нас. Двух потенциальных одиночек обреченных на вечный поиск себя. Вит бы не простил мне этого, не смог бы. Слишком глубоко разрушена душа, чтобы искать в себе силы на любовь. Была ли она? Два последующих дня я всё также варилась в собственных мыслях, сомнениях и попытках не свихнуться. Вит приезжал ещё раз, привозил фрукты, но так я к ним и не притронулась. Уже перед выпиской, когда встречал меня в холле, мы поднялись с ним к моему лечащему врачу. — Ты будешь с ним прощаться? — Уточнил парень, перед тем как открыть дверь в кабинет. — С ней. Это девочка. Мы решили забрать погибшее тело и захоронить. Нам обоим было важно понять, что ребенка физически нет. Что нет больше нас. Прийти к конечной точке, где Вит может смело начать новый старт, а я так и буду топиться в своём чёрном одиночестве. Я не держала на него зла, впрочем, как и не испытывала единения. Это было моё горе и понятное только мне. Неделимое. Следующие три дня прошли в мучительном ожидании, в какой-то смертельной агонии, гонке на одном месте. Ребёнка хоронили на том же кладбище, где и моих родителей. Но я не хотела, чтобы он лежал за той же оградой, где и они. Вит обещал, что мы купим новое место. В тот вечер перед похоронами я выгребла на кухонный стол всё золото, которое было в доме. — Мы даже не успеем это продать, — констатировала, отодвигая ладошкой украшения и освобождая место под ноутбук. — Зачем это всё? Деньги есть. Вит стоял у кухонной тумбы, опершись о неё бедрами и скрестив на груди руки. Он как-то резко осунулся за эти дни, похудел, повзрослел или может быть даже в миг состарился. — Я уже всё заказал и подготовил, — сказав это, он вышел из кухни, больше ничего не ответив. И хотя он не закрывал за собой дверь, я внутренне чувствовала, как они за ним захлопываются. Подпёрла ладонь под щеку и ещё некоторое время мутным взглядом смотрела в окно. Я заснула прямо за столом. Уложив руки на ноутбук и уместив сверху голову. Начало года уже который раз приносило смерть. Третий раз подряд я хоронила близких. Я, а не кто-то другой оставался наедине с этой агонией. Пробудившись к пяти утра, побрела в отцовский кабинет, чтобы улечься на своей старой лежанке. Войдя, удивилась присутствию Виталика в комнате. Он калачиком свернулся на матрасе и уткнулся коленями в стену. Наверное, я должна была лечь рядом, обнять его и разделить с ним это утро. Я чуть шагнула вперёд, но остановилась. Смотрела на него будто в последний раз. За время после случившегося, холод наших отношений не просто витал в воздухе, а сковывал лёгкие каждый раз, когда я набирала полную грудь кислорода, чтобы поговорить. Необъяснимое отстранение уже не оставляло попытку на воссоединение. Может быть я с ним прощалась? Или не хотела пробовать сначала. И сегодня мы хороним не только ребёнка. Я твердо верила, что вмести с ним, положим рядом и всё лучшее, что было между мной и Витом. И всё худшее. Вышла из кабинета затворив дверь. Вернулась на кухню и заварив себе кофе, всё также пялилась в окно, пытаясь увидеть в отражении стекла какой-то ответ или решение. Таким же взглядом, через несколько часов, я смотрела на то, как закапывают маленький гроб. Смотрела и не видела того, что происходит. И уходила вместе с ним, представляя как на меня сыплется чёрная, тяжёлая земля.