Верни мне мою свободу...

[Zabawa — Butterfly's Repose].

      С полным чувством опустошенности я смотрю на густую траву устланной ковром под своими босыми ногами. Летают маленькие, еле заметные бабочки, сыпля за собой пыльцой, которую хорошо видно под яркими лучами солнца. Приходится несколько раз проморгать, перед тем как осознать, что я сижу неподвижно на траве.       Я почувствовала, как в легких кончился воздух, отчего я, будто пережила удушение. Я тут же глубоко вдохнула, на мгновение пережив лёгкое головокружение. Наконец ощутила онемевшие губы. Открыла рот, но замерла в удивлении.       Небо…       Кромешное чёрное небо укутывало меня, словно мать закрыла своего ребенка в горячих объятиях. Глаза бегали по сторонам и дрожь по телу следом за ними. Я видела черный небосвод, но в то же время мне казалось, словно яркое солнце светит над нами, я не понимала откуда солнечные лучи сверкают на траве. С лёгким недомоганием, я привстала.       Небо до сих пор чёрное, бескрайнее поле раскидывается своей безупречной ровно стриженной травой, над которой порхают бабочки. Это не ночь… а глубокая темнота. Ногам щекотно. Дыхание сбивается. Будто через пелену, будто через неизведанный барьер, я смотрю вокруг. Это странное ощущение сдавливает все изнутри. Кажется, здесь что-то не так, словно это не в реальности, но ты всё равно четко осознаешь свои действия и мысли, но почему-то… упускаешь что-то важное.       Через силу я сделала всего лишь шаг, и он становится последним, когда из неоткуда доносится горький плачь, а сердце начинает в страхе колотиться.       Но теперь мои ноги, словно знают дорогу, непроизвольно уносят меня к источнику шума. Чем дальше иду через препятствия, тем светлее становится небо: прямо перед глазами волшебным образом меняется угольная чернота на голубую лазурь, словно время вспомнило, что должно идти и вместе с ним мои смешанные мысли без начала и конца.       Голова раскалывается, но снова почти еле уловимый горький плач вытаскивает меня из страданий.       Юная девушка сидит, поджав дрожащие колени под себя и закрывая локтями лицо. Гладкие и ухоженные каштановые волосы дрожат в танце тихого плача. Лица даже частично не видно.       Она сидит на зелёной, как яркий изумруд, траве и, раскидав на ней свое белое атласное платье, подчеркивающее её девственную чистоту и невообразимо хрупкий и нетронутый образ розы, без каких-либо изъянов. Она заслуживает восхищения даже этими аккуратными очертаниями тела, она стала моим центром внимания.       Девушка перестает плакать и поднимает робко голову. Мой внутренний холод проходит мигом, стоит мне встретиться с заплаканными красными глазами, отливающими янтарем, словно утренняя роса на кончиках листвы.       — Почему ты плачешь? — мой голос звучит так незнакомо.       Янтарные глаза, утонувшие в глубоких впадинах, едва жили и поблескивали.       — Почему ты плачешь? — повторяю я, когда стою и смотрю на неё сверху вниз.       Из последних сил она поджимает покрасневшие губы, будто дала клятву молчать ценой жизни.       На удивление для себя я сажусь рядом с молодой девушкой примерно моего возраста. Трава под нашими босыми ногами больше не щекотала, а даже приятно обволакивала… как шёлк, такой же приятной мягкостью, что хочется укутаться в нем и надолго заснуть.       — Как тебя зовут? — продолжаю я задавать вопросы.       Пока я вглядываюсь в эти черты лица, у меня создаётся впечатление, будто мы очень похожи и я с ней очень долго знакома… словно моя родственная душа…       — Шарлотта… — дрожащим голосом отвечает она, принудив меня застыть. Почему… почему это имя так мне знакомо? — А… как тебя зовут?       — Меня? — я не понимаю, почему удивляюсь такому вопросу, сидя и продолжая молчать. — Я…       Рот так и остаётся открытым, голос пропадает, и я понимаю, что не помню свое имя. Просто не помню ничего.       — …я не знаю, — голова опускается, вижу перед собой обессиленные руки. — Я не помню свое имя.       Эта девушка… Шарлотта, она смотрит на меня с таким сочувствием, что внутри все сжимается так болезненно. Но стоило посмотреть ей прямо в глаза, чтобы увидеть свое отражение, я понимаю, что меня нет… Моего отражения в её зрачках не было. Я сморщилась так, будто меня обожгли горящим огнем.       Я не помню свою внешность…       — Ты пришла мне помочь? — эта призрачная надежда выбила из мыслей.       — А ты хочешь?       Осознаю, что задала глупый вопрос, но главное, что все происходит как-то не так. Шарлотта смотрит в даль, следом я за ней.       Сначала происходящее там было далеко, но уже через мгновение стало настолько близко, что я даже не смогла ничего сказать.       Я посмотрела на девушку, как она неуверенно сжала челюсть и нахмурила брови. А потом снова на происходящее в дали. И, словно очутившись совсем в другом месте, я увидела несколько фигур.       Перед глазами выстраивалась картины, и через несколько секунд до меня дошло, что это комната. Взрослая женщина с нежной улыбкой крутила в руках бордовый пиджак, расшитый всеми возможными украшениями, золотыми нитями и запонками. И надо было видеть с какой гордостью она надевала его на мальчишку лет… восьми.       — Ты мой король, — женщина в длинном, да и явно в дорогом платье лучезарно улыбнулась, когда наконец одела мальчика, стоящего с высоко поднятой головой.       — Хочу поскорее стать королем! И все будут подчиняться мне! — гордо вскрикнул мальчик, крутясь и разглядывая в длинном овальном зеркале свой новый костюм. В его глазах так и читалась… детская наивность.       Женщина растворилась в беззаботном смехе, прикрывая тыльной стороной руки рот, а затем положила ладони на плечи мальчика, когда с ямочками на щеках он обернулся снова к ней.       — Сейчас ты принц, но не простой принц, а самый-самый красивый на всем свете. Но настанет день, когда ты будешь благородным и отважным королем, но, конечно, это будет не скоро. Так что… придется немного подождать.       — Я буду ждать! Я буду приказывать всем, что я хочу и чего ты хочешь! Они же будут подчиняться?       — Они будут тебя бояться! — безудержная улыбка сверкает на лице женщины, пока она не сводит с мальчика взгляда, полного любви.       — Наш юный принц будет достойным королём, ваше высочество, — с величайшим уважением поддержала одна из стоящих служанок рядом.       Маленький принц посмотрел по сторонам и разглядел среди своего окружения одиноко сидящую и наблюдавшую в мертвом молчании сестру, когда матушка и служанки были заняты обсуждением его прекрасного будущего. Принцесса заметила и нахмурилась, когда получила язвительно высунутый язык в свой адрес от старшего брата.       И откуда-то я знала, что её никогда не одевала собственная мать. Я посмотрела на рядом стоящую Шарлотту, тонко поджав губы. Я ожидала увидеть все возможные оттенки злости и обиды, но я увидела боль. Не ту, от которой просто хочется кричать и плакать, а ту, которая медленно душит тебя, когда ты этого не замечаешь.       Слезы у неё давно высохли. Шарлотта смотрела на это долго и внимательно. В этот момент я билась в желании понять, что со мной не так, меня будто разрывало на две части.       Я бы и дальше смотрела на неё, пока не увидела обречённое лицо Шарлотты. Обернувшись, я поняла, что сейчас я вижу уже другое место.       Глубокая ночь, темные коридоры, где свет только от зажженных маленьких факелов на стене. Места выглядят для меня очень знакомыми, но память никак не может до конца вспомнить их.       — Нет… — голос Шарлотты содрогается, а я настороженно оборачиваюсь к ней. — Я не хочу видеть это… нет…       Невольно я чувствую, как сжимается у меня челюсть. Так сильно, что не сравниться с ладонями, где уже отпечатались болезненные следы от ногтей.       Появляется девчачья фигура в коридоре дворца. Маленькая, лет десяти. Ее шаги тихие и даже неуверенные. Крадясь с лёгкой робостью, она смотрит по сторонам в поисках чего-то.       Понимаю, что Шарлотта встала и собралась уйти, но она остановилась, оказавшись схваченной мной.       — Не надо, пожалуйста, — тихо упавшим голосом говорит она, когда я продолжаю сжимать её кисть и принуждаю дальше наблюдать за картиной.       Маленькая принцесса продолжает идти по тихому коридору, не понимая куда делись все. У неё ещё сонные глаза. Я прекрасно знаю, что, проснувшись, она не увидела вокруг себя служанок, и так получилось, что она смогла выйти одна, когда пришло время смены караула.       Какой-то шум остановил девочку у почти открытого кабинета, откуда поступал свет от свечей. Сердце у неё стучало так быстро, что она не замечала ничего. Страх настиг её.       — Отпусти… — Шарлотта пытается сдержать свою подавленность.       — Смотри, — удивляясь своему холодному тону, я заставлю нас смотреть дальше.       Девочка подходит ближе. Какой-то странный вздох долетает до её уха из кабинета, и маленькая девочка застывает в изумлении от происходящей картины.       — Да, вот так, — слетает затем сдавленный стон молодой девушки, прижатой к стене под натиском высокого военного. — Ещё.       Мужчина, звучно рыча в шею девушки, продолжает держать одно её бедро, двигаясь в такт. Оба растрёпанные и вспотевшие растворяются в наслаждении похотью. С горящими глазами молодой военный смотрит на девушку. Он желает еще глубже утонуть в эйфории, но ему хватает, когда девушка с расстёгнутой рубашкой и откинутой на пол курткой оголяет грудь, которую парень иногда хватал и с пьяной улыбкой сжимал сосок. И в эти секунды сплетался женский стон с подавленным рычанием парня.       Тело маленькой девочки не двигается, она замерла на месте. Разум кричит убегать, забыть этот ужас, закричать, но шок заставляет её не двигаться и продолжать смотреть на это зрелище.       С глаз девочки стекает слеза, грудь наполняется отвращением и она наконец-то убегает оттуда, когда молодая парочка меняет позу, тем самым оставив в памяти десятилетней девочки трещину, не оставляя ей ни единой возможности снова вспомнить хоть что-то. Все становится туманным.       — «Когда мир станет добрым, я хочу прожить в нем долгую жизнь» — так ты говорила, когда ушла оттуда, — обратилась я к Шарлотте, когда этот ужас наконец исчез перед нами.       — Я не хочу дальше смотреть! — громко кричит Шарлотта.       Она плачет, пытается освободиться, но не может. Я словно потеряла все чувства, наблюдаю, как она дрожит в плаче. У меня только пустота.       — Ты должна быть сильной, — замечаю, что у меня тоже упал голос.       Глаза болят, словно я много плакала. Тело ноет от усталости.       — Только не таким образом!       — Не забывай всю ту боль, что ты испытала, — равнодушно напоминаю ей, видя густую траву под ногами, поднимаю голову, смотрю вдаль на одинокое дерево, в голову приходит размытый образ какого-то человека.       — Я не хочу это видеть, я не хочу это заново испытать, я не хочу это вспоминать!       Шарлотта высвобождается из хватки. Я за ней тихо наблюдаю, вижу, как глаза в ужасе распахнуты, откуда крупными каплями стекают слезы. Узкие плечи дрожат, она едва держится на ногах.       Холодный ветер снова с той стороны горизонта, заставил нас посмотреть вновь.       — Пожалуйста, нет…       Шарлотта помотала головой, отступив на шаг. А я до сих пор ничего не чувствовала, только то, что мне все кажется очень знакомым. У меня не было ни сожалений к ней, ни милосердия.       Картина быстро выстроилась. Показалась спальня. Ночь, горят свечи, облизывая стены жёлтым пятном. Комната наполнена перегаром алкоголя, ароматом духов, сигарет, и… стонов.       Большая кровать слегка сотрясается под движение молодой принцессы, должным образом выполняя собственную инициативу. Она с задержавшимися на ресницах слезами не перестает двигаться, плавно поднимаясь вверх и опускаясь вниз, когда мужчина под ней едва сдерживает вздохи и стоны, одновременно лаская то живот принцессы, то бедра.       — Хорошая девчонка, — только проявляющиеся морщины на лице человека, которому уже за тридцать, бросаются в глаза.       Принцесса устает двигаться с ровной осанкой, поэтому горбится, кладет руки на волосатую грудь и продолжает незаконченное дело. Мужская ладонь хватает лицо девушки, принуждая к жадному поцелую. Пот на лице и покатившиеся слезы с глаз обессилевшей принцессы делает её измученной, но одновременно возбуждающей для телохранителя, так что в следствии его лицо искривляется в блаженстве все больше.       Теперь сама, не выдержав сцену, на мгновение я смотрю на Шарлотту. Ужас, что рвёт ребра, как палочки. Она не должна забывать это.       Стискивая зубы, я возвращаюсь к картине. Вся измученная и полностью разбитая принцесса будто готова сейчас расплакаться. Поднимает голову, когда ее самый первый телохранитель вот-вот готов к завершению.       Но стоит ей представить, как все это прекратится, принцессу, удовлетворяющую на данный момент похоть мужчины, тоже накрывало возбуждение, и перед последним завершающим поцелуем. Её оргазм был ознаменован ножом из-под подушки. Взмахом остановилось всё…       Эти секунды длились долго, но приятно. Едва открытые глаза принцессы смотрели на потолок, устремив пустой взгляд к узорам. Все стало тихо, только под ней кривляется мужчина, хватаясь за рассеченное горло, из-под пальцев которого брызжет струями кровь.       Когда у жертвы закончились предсмертные конвульсии, принцесса медленно встала, не обращая внимание на подкашивающие ноги, бросила окровавленный нож в сторону. Пустой взгляд на мертвое тело и только легкая ухмылка на губах. И её голая фигура, по которой дорожками стекала темная кровь, звёздами разбиваясь о пол.       Оставался вопрос: эта картина была ужаснее, чем предыдущие?       Шарлотта судорожно садится на корточки, хватаясь за дрожащие плечи. Все лицо красное, будто избитое кулаками, щеки мокрые в слезах, не прекращающих до сих пор литься из-под длинных ресниц. Это выражение лица сжимало у меня все изнутри острыми когтями.       Но я не могла позволить ей так просто пасть. Один шаг сократил между нами расстояние. Я схватила яростной хваткой рукой её макушку и устремила её взгляд дальше по сменяющимся картинам… её воспоминаниям.       — Не забывай, что они натворили! — через подступающие слезы я кричу так сильно, что её плачь лишь усугубляется.       — Я устала! — лихорадочно глотая воздух, она пытается отцепить мою руку, но у нее не хватает сил, поэтому она просто царапает мою руку, а я ничего не чувствую.       — Они назвали тебя позором…       — Замолчи!       — Тебя обливали грязью за то, что ты существуешь.       — Нет!       Она мотает головой, а я чувствую, как волосы отрываются мигом под моей рукой.       — С тобой обращались хуже, чем с рабом. Они тебя избивали за твои ошибки.       Не знаю откуда столько холода в моих словах, но вижу, как неоспоримые факты действуют как надо.              Я держалась, слушая её до боли сбивчивое дыхание в полной истерике, но, что ещё хуже, слышала рвущие душу рыдания от отчаяния.       Моя рука дрожит, и я отпускаю её волосы, вижу на ладони пряди. Не могу точно определить: они выпали потому что я сильно держала или потому что Шарлотта пыталась высвободиться? Понимаю, что смотрю на них, словно на кровь убитого.       — Оказалось, ты гонялась за призрачной свободой… — говорю я, когда вижу, как она медленно приходит в себя после истерики. Словно ей выдали страшный секрет, янтарные глаза смотрят на меня с сомнением. Я снова не вижу свое отражение в них…       — Может, — сбивчиво заговорила девушка, — может, это был твой собственно придуманный стимул дальше жить?       — Получился абсолютно ужасным, — фыркаю я, пытаюсь через сжатые зубы унять отвращение.       Глубоко вздыхаю, лёгкие вновь наполняются воздухом, таким тяжёлым… Голубое небо над нами, целая трава. Все стало настолько святым и чистым, что стоишь и удивляешься, как за секунду та нагнетающая атмосфера сменилась на свежий, но пусть и тяжёлый воздух, запахло чем-то родным, а тепло под ногами вернуло здравый смысл.       Первое, что я испытала, это ноющую боль в груди. Глаза растерянно побежали по сторонам, когда я почувствовала чье-то присутствие — источника моего хрупкого счастья.       — Ле… — мой робкий голос срывается, и я останавливаюсь оттого, что меня резко хватают за руку.       Из далека на меня смотрит темная фигура. Морщусь, пытаюсь в надежде разглядеть желанное лицо, но оказываюсь проигравшей.       — Не уходи, — голос Шарлотты долетает до ушей с такой мольбой, что я наконец-то улавливаю всю свою жалость к ней, и меня накрывают мурашки.       Янтарные глаза горят надеждой. Я стою и смотрю, как она лежит обессиленной на траве и держит меня за руку.       — Я хочу к нему, — с оправданием выговариваю я в надежде, что она меня поймет и не будет чувствовать это предательство.       Но я четко осознаю, что по отношению к ней это оно. Поднимаю голову вновь к нему, вижу черные волосы, развевающиеся на ветру. Они казались золотыми в свете солнца, а глаза символом последнего огонька в этой кромешной реальности.       — Ты нужна мне, — Шарлотта сжимает болезненно руку.       Удивление, которое заставило меня посмотреть на неё, не исчезает никуда. За ней следом идёт страх, а за ним плетётся обида.       И я в её глазах вижу отражение с точно таким же лицом, как у неё. Я и есть та Шарлотта.       Минута, как я с распахнутыми глазами сижу и пытаюсь перевести в норму сбивчивое дыхание в ночной темноте, только одинокая свеча, почти догоревшая полностью, потухает на столе, как светлячок на лугу. Лёгкие до сих пор горят, я оглядываюсь и понимаю, что я в маленькой комнате, сижу на стуле, рядом с которым на кровати лежит Леви, полностью погруженный в сон.       Кошмар. Это был кошмар. Все порядке, Шарлотта, это был всего лишь кошмар.       Едва в темноте вижу свои дрожащие руки. Через несколько минут, привыкнув к ней, я поднимаюсь и хоть как-то разглядываю все вокруг.       Из открытого окна поступает тусклый свет полумесяца, вышедшего на темный небосвод. Перед глазами выскакивают последние сцены. Голова кружится.       — Верни… — прошептала я, пряча одной рукой половину лица в навалившихся чувствах опустошенности и растерянности, — верни мне то, что они отняли у меня.       Леви по-прежнему спит, а мне больно смотреть на него. Я не смогу не видеть это родное лицо и жить точно так же.       Тихо ухожу в свою комнату, стараясь не разбудить его и перед этим забрав все ещё крошечную свечу. Я едва могу сдерживать внутреннюю неразбериху, чтобы не сорваться, но я продолжаю стискивать зубы.       Пустая сырая комната, дешёвая мебель, лёгкий голод в желудке. Все это вперемешку отдавало злостью в груди.       Венок, лежавший на столе, был последним ударом, я не выдержала эмоций. Покатилась слеза. Такая горячая, что осознаешь, как тебе сейчас холодно, не потому что температура вокруг, а от одиночества, с которым ты живёшь с самого детства.       Цветы давно увяли, как мое желание дальше жить. Губы дрожат, я закрываю рот ладонью, дабы не издать ни звука, подхожу к своей кровати, сажусь, беззвучно давая волю своим страданиям.       Цепи. Всегда думала, выбравшись оттуда, я избавлюсь от цепей, но поняла, что просто растянула их. Они были со мной всегда.       Я обернулась к той стороне стены, где сейчас спал мой нынешний, даже… любимый телохранитель, подаривший пусть и немногие, но счастливые моменты в жизни.       Я не смогу не видеть твое лицо, когда ты смотришь на меня после сна, как ты смотришь на облака, как мы завтракаем в саду, как болтаем на балконе. Я не смогу без всего этого. Леви, почему я никогда не могу повлиять на свою жизнь? Это же… моя жизнь. Почему остальные могут, а я нет? За какой поступок меня этого лишили?       На мои мольбы только тишина. Сейчас слышу, как бешено бьётся сердце, которое я так и не смогла полностью посвятить кому-то очень близкому, кому-то, кто мог беречь его.       А ведь я когда-то говорила, что отдам всё ради своего счастья. Я только сейчас поняла. Мое счастье — это был ты, Леви.       — Я просто хотела быть счастливой.       Мои слова меня саму начинают пугать, но усталость над всем этим миром берет верх. Уже смирившись, что не смогу унять по телу дрожь, беру спрятанный мешок под кроватью.       Все мои старания, жертвы. В конечном итоге совершенно ничего не стоили.       Почти спотыкаясь, я подхожу к пыльному комоду, беру письмо с карандашом. Руки дрожат, но я начинают писать. Сложно, но делаю это из последних сил.       Раз моей жизнью всегда управляли, и я не могла жить, как все. Так будет сама смерть в моих руках.       Я встаю, отхожу почти к самому углу комнаты, наблюдаю, как свет полумесяца пробивается из маленького окошка. В моих руках крутится флакон с ядом. Глаза устают, смотрю слишком долго. Внутренний голос кричит о помощи. У меня нет больше сил.       Одно движение. Я чувствую стекло на губах, жидкость обжигает их.       Едкий вкус растворяется во рту. Лицо в ту же секунду морщится, будто испытала паралич. А ведь мне сказали, что у него нет вкуса. И этим ядом я когда-то собиралась убить Леви?       Не остается даже капли…       Сорвался глухой вздох, сердце начало колотить. Взволнованной перед самым тяжёлым шагом, на который мне доводилось решиться, мгновение показалось мне вечным.       Ноги стали ватным и я потеряла равновесие. Падая в холодный пол, я поджала их под себя, пытаясь притупить настигшую слабину. Стена и пол обжигают холодом спину и босые ноги. Захлёбываясь в слезах, я отчаянно пыталась держаться, но разум постепенно мутнел.       — Лучше смерть, чем та униженная свобода.       Не было той радости в жизни. Даже жестокость, приносящая мне удовольствие, отставала. Убитые собственными руками птицы не оставляли, как раньше, радостный отпечаток в памяти. Все потеряло свой смысл. Все уже закончилось.       Я осталась наедине с чувством брошенности, ненависти, никчемности и слабости. Вокруг не было ни души, способной хотя бы немного помочь, хотя бы сейчас, хотя бы в эти минуты.       — Ну же, Леви… — через силу я прошептала едва слышным голосом. Настолько жалким и беспомощным. — Проснись и спаси меня.       Столько сожалений переполняет разум, что от этой мысли хочется все больше плакать. Больно, тебе больно, вновь и вновь.       Ненавижу этот мир. Ненавижу за то, что я не смогла насладиться его красотой.       Изнутри нарастает мерзкое чувство, ползущее по желудку. Во рту до сих пор тот едкий вкус. Мысли спутываются, будто ударило похмелье. Все становится нереальным. Время устрашающее медленно идёт.       На миг, когда меня переполняло умиротворение, откуда-то эхом донеслась мысль, что я не хочу умирать. Я передумала. Я хочу жить.

***

      Свежая предрассветная прохлада, сочетающаяся с редкими порывами утреннего ветерка, веет в Стохессе. На небе нет все ещё той привычной голубизны, а только небольшие белые облака, которые сразу же разойдутся, когда взойдет солнце, оживив заснувший город.       Ещё нет звенящего всеми мелодиями хора птичьих голосов. Почти во всех окнах высоких домов нет света, а там, где он зажжен, течет чья-то жизнь. В одном окне кто-то сидит за ранним завтраком, наблюдая, как сумерки все ещё окутывают город. А в другом, может, кто-то ждёт следующего «завтра» в ожидании своего нового рабочего дня. Кто-то страдает бессонницей, сидит и думает в чем заключается жизнь? А кто-то — в самой дешёвой гостинце в этом районе, в маленькой квартире, спит тот, кто не подозревает, как проносится мимо перед ним самое важное…       Сонные серо-голубые глаза открываются с трудом. Их обладатель, удивляясь этому странному эффекту, пытается прийти в себя. Тусклые впавшие глаза смотрят в потолок. В них нет тех бликов, говорящих о жизни.       Челка, разделенная ровным пробором, раскинута по сторонам. На лице привычное равнодушие, чуть сжатые сухие губы и белизна кожи, схожая с мертвячьей.       Леви навзничь лежит на кровати, где едва видит окружающее. Он осознает, что голова больше не гудит и что пришел новый день.       Глаза закрываются под тяжестью мыслей, обрушившись только что. Выбор. Его слова, что если она готова вернуться, то он встретит этот новый день или же ему придется гоняться за ней. Нужен один шаг, чтобы во всем убедиться.       «Встань, Леви. Если есть на комоде все ещё ключ, то она решилась вернуться», — эти слова проносятся в его голове.       Вот только прижатое тело к кровати не торопится подняться. Он смотрит в грязный потолок.       «Пусть. Пусть она не ушла», — прозвучало с какой-то для него странной мольбой. Леви закрывает глаза.       Перед глазами выстраивается все, что они вместе пережили. Её суровое лицо… которое мигом превращается в нежное. Теплая улыбка с лёгкой насмешкой, косой взгляд, под которым скрывается потерянная девушка, точно также как когда-то врал взгляд хилого пацана из трущоб.       Этот новый день придал ему много времени на обдумывание, что в итоге он понял — он устал тащить всех в смерть из-за какого-то плана. Фарлан… Изабель…       Эрвин, прости.       «Если ты все ещё не сбежала, то… я помогу тебе. Я передумал. Тебе не придется возвращаться».       Леви открывает глаза, привстав на локтях, он поднимается. Садится и видит на комоде одиноко лежащий ключ.       Она осталась.       С облегчением вздыхает, и невыносимый груз отпускает его. Опершись локтями на колени, Леви прячет ладони в волосах. Громко вздыхая, поднимает голову и смотрит в открытое окно. Повсюду тишина, звуков практически нет. Груз с его души исчез от осознания, что она не ушла, она рядом с ним.       Сумерки постепенно отступают, в некоторых местах туман начал розоветь, это означало — скоро наступит рассвет, раскрасит на небе розовыми красками.       Леви надевает обувь, поднявшись, идёт к комнате Шарлотты. Стоило ему схватить ручку двери, как в груди остерегающе сдавило что-то интутивное, но, проигнорировав, он вошёл внутрь.       Дверь открылась, и первое, что бросилось ему в глаза — не застеленная одинокая кровать. Леви, прищурив глаза, молниеносно насторожился. Когда он оказался в комнате, полностью открыв дверь, все застыло на месте.       Комната погружена все ещё в темноту, только еле-еле бледные лучи рассвета просвечивают через маленькое окно. Комната сама гонит в тоску и меланхолию.       Нахмуренные брови, тонко поджатые губы и суровый взгляд мигом переменились в непонимание и …испуг?       — Шарлотта? — вполголоса слетает с уст Леви, когда он делает медленный шаг к углу.       Он не заметил, как его голос вздрогнул как в тот раз, когда впервые произнес её имя.       В комнате тусклый свет из маленького окошка, освещает клочок пространства вокруг себя бледными лучами наступающего рассвета. Леви, сглотнув и промочив сухой рот, сделал шаг вперед. Хруст раздался под его ногой и сердце на секунду пропустило удар. Он тут же посмотрел вниз и увидел лишь раздавленный стеклянный флакон. Глаза в ужасе распахнулись и с последней надеждой посмотрели на сидящую в углу фигуру. Дыхание сбилось.       — Шарлотта? — это был даже не вопрос, а утверждение, которое мужчина захотел получить больше всего на свете, когда сознание давало ему догадку, что за флакон мог быть раздавленным на кусочки.       Почти спотыкаясь, Леви быстро бросается к ней. Вся скованное тело сидит в темном углу, прислонив каштановую макушку к стене. Упавшие пряди закрывают бледное лицо, Леви, присев перед ней, не сразу касается Шарлотты. Страх останавливает его.       — Шарлотта…       Глаза Леви растерянно бегут оглядывая с ног до головы, стоило ему через силу коснуться её, как женское обмякшее тело упало ему на грудь. Спохватившись, Леви видя перед глазами постоянные ужасные картины, осторожно, будто касался древнейшей вазы, приобнял её. Он не почувствовал её дыхание. Всё пронеслось перед ним.       — Эй… — голос чуть дрожит, и он очень тихий. — Шарлотта, очнись, — Леви с пропавшим блеском в глазах смотрит в никуда, осознавая, что её уже нет в живых. — Я пришел сказать тебе, что буду с тобой.       Каждый раз, когда он произносит слова, перед ним проносятся все воспоминания: её спящее лицо при свете луны, её улыбка в лучах солнца, её заплаканные глаза в темноте. И её несдержанное обещание вернуться.       — Если вдруг передумаю и решусь бросить план, то я скажу тебе, — вспоминает Леви свои слова, сказанные, когда они были на корабле, направляясь в Стохесс.       — Хорошо. Только не опоздай.       До боли стискивая зубы и пряча лицо у её основания шеи, Леви последний раз вдыхает родной запах Шарлотты. Опоздал. И вот так получилось, что сказке конец, город полон разбитых сердец.