соцветия

Кенма не далеко ушёл от настоящего себя. Сегодня анидепрессанты, утром и вечером, завтра и послезавтра. Воспоминания маячат перед глазами, не давая возможность отпустить прошлое. Козуме думает, что вовсе ему это не нужно. Всё бессмысленно, и его помощь тоже. Так почему бы вновь не купить такояки в том переулке? Почему бы не запить антидепрессанты дешёвым пивом? Почему бы вновь не провести холодным лезвием по выпуклым венам? Прошлое уже давно решило закопать его заживо. Кенма ждёт. Ждёт, когда Куроо наконец утопит его в себе, расстворит в своём омуте, в бездне, но тонет он лишь в своих воспоминаниях и чувствах. Снова. Его опять терзает голод его внутреннего монстра, который готов сожрать его в любой момент, потому что Козуме теперь зависим и от лжи.

Тетсуро ведь тоже врёт, да?

Красиво, радужно так, говорит, что ценит и.. "любит" его. Это ведь его работа, в конце концов. Куроо не говорит проценты его возможного воздоровления, но твердит, что поможет ему. Ну же, раскопай всё самое сгнившее, раздроби и вынь его кости из этой ямы, залезь червём в сердце и пожирай его изнутри. Так Козуме хоть немного почувстввует себя нужным. Почему он не может просто "любить" Кенму? Это же так просто, это бы решило все проблемы. Потому что если "любят" его, то он ещё держится, ещё глотает последний кислород на поверхности. Какой смысл в его помощи, если Козуме эгоист, зависящий от лжи? "Алкоголь убивает", - думает Кенма и выливает ещё одну банку пива себе в рот. Напиток отдаёт неприятной горечью на языке, и он хмурится, кидая пустую банку в угол его квартиры. В голове звенит что-то, удараясь от стенки его черепа. Колотит, дребеззжит, будто что-то пытается выбраться, будто вот-вот всё надломиться и развалиться по швам. Сверкающий осколок переливается в руках Кенмы, блестя от света фар на улице. Козуме видит отражение своих глазах в разбитом зеркале и улыбается, потому что боится самого себя. - Красиво, - мямлит он. Боль всегда приносила ему лёгкое чувство эйфории, ощущение жизни, текущей по его венам. Боль всегда не умела лгать и оставалась неизменной для него. Боль была единственным способом доказать себе, что ты жив и есть. По крайней мере так думал Кенма, и сейчас он снова падает в вырытые собою же ямы. Что-то не приятно сдавливает горло, заставляя глотать свои же слёзы. На самом деле сейчас Козуме тоже страшно, как и было всегда. Раньше он боялся неизвестности, а теперь у него просто появилось то, что он не может потерять, но селфхарм просто стал ебучей привычкой. Как же жаль, что Куроо не знает. Жаль..? Да. Действительно жаль. Козуме жмуриться, вглядываясь в дверной проём. Наверное, это всё алкоголь, ведь его действительно убивают мысли о Тетсуро. Вот он, стоит и смотрит на него своими кислотными уставшими глазами, всегда полными эмоций. Смотрит так, будто в Козуме весь мир и он рушится. – Да блять... Кенма, ну почему ты такой проблемный? - Куроо стоит в дымке, двигается скованно, размыто, бережно, будто собирая осколки вазы, прижимает его к себе. И плачет, заглядывая куда-то внутрь Кенмы, пытаясь узнать, что он думает, - Ну почему ты просто.. Не можешь жить нормальной жизнью? Наверное, Кенма всегда знал, какой он проблемный. Ненормальный, не понимающий обычных людей и даже себя. Он думал, что Куроо, возможно, сможет его понять, потому что он единственный, в чьих глазах он ни разу не видел лжи. Он - темнейшая бездна, в которой хочется растворится навсегда. Он тот, благодаря которому Кенма может доказать себе, что жив. – Куроо. Помоги мне, - срывается с языка у Кенмы.

***

– Может, чаю? Или кофе? - Куроо стоит у порога. Весь домашний, уютный, тёплый, и Кенме кажется, будто сейчас он собрал всё тепло декабрьских домов, каминов и красных свитеров. Сейчас он переступит порог, забудет о холоде зимы и окажется в самом центре тепла мира, в самом ядре: в объятиях Тецу, - Или предпочтёшь меня? – Что за отстойные подкаты? - Козуме на самом деле давно расплавился. Теперь он - раскалённая лава у ядра. Даже зимний мороз на щеках уже не охлаждает, - Ты, конечно. Ещё спрашиваешь. Конечно Кенма выберет его. Потому что он - конченный эгоист, и Куроо уже нет права выбора. Тетсуро улыбается в ответ этой самой теплотой. Янтарной, блестящей, согревающей, как какао с зефиром, как свет гирлянд в окнах заснеженных домов, как его объятия и вязанные им свитера. Кенма снимает ботинки, надевая какие-то глупые тапки с котятами, которые они купили в дешёвом магазине и шоркает по полу, потирая красноватые обветренные руки. В доме Тецу пахнет чем-то новогодним, цитрусовым. Козуме казалось, что он вовсе не тот человек, который будет украшать свой дом к празднику, но он оказался куда проще. Повсюду развешаны гирлянды, а на дверях висят рождественские венки и различного рода безвкусица, вроде странных игрушек и остального хлама с фестиваля. Оказывается, он тот ещё старпёр внутри. Кенма знает его несколько месяцев, но до сих пор не может понять. Ни себя, ни его, этого неизведанного Куроо, этого Тецу. Слишком недосигаем. – Руки замёрзли, - шепчет он, утыкаясь головой в спину Куроо, разливающего чай у столика. Он вздрагивает, но в ответ лишь опять ухмыляется, ставя кружку на стол. Козуме просовывает холодные руки под свитер Куроо, обвивает своими руками его тёплое тело и чувствует его мурашки под своими пальцами. Кенму пробивает током, накрывает волной бушующего океана, потому что действительно понимает, что значит "люблю". Всё-таки, это оказалось гораздо проще, но Кенма уверен, что он "любит" Куроо сложно, своими путями и средствами, заковыристо и извилисто. Любит всеми своими бесами внутри, потому что он тоже пришёлся им по вкусу, этот странный психолог с фриковой укладкой. "Люблю" на их языке - это непонятные книги по психологии, лежащие на столике в комнате Кенмы, потому что прочесть их посоветовал Куроо. "Люблю" на их языке - это ночной Токио на ладони с балкона и сигареты. "Люблю" на их языке - это чёрные крашенные лаком ногти на руках Кенмы, которые красит Тецу каждый раз. "Люблю" на их языке - это приятный вкус мяты после поцелуя. "Люблю" на их языке - это рассказы Тетсуро о психологии, строении человека и всякие факты о нём по вечерам. Любить кого-то для Кенмы стало ужасно привычно. Теперь он зависим от янтарной бездны его глаз, от его рук с длинными пальцами, от его ухмылки и от его румянца из-за смущения. Теперь Тецу его наркотик. – Эй, холодно же, - Куроо плавно убирает его руки, вставая к нему лицом и посмеиваясь. Его тёплое дыхание скользит по холодной коже Кенмы, и внутри всё опять плавится. Совсем не зима. Куроо целует нежно, невесомо, чуть касаясь ледяных обветренных губ Козуме своими. Он ухмыляется сквозь поцелуй, посмеивается, и его голос отдаётся вибрацией в лёгких Кенмы. – У тебя опять губы сухие, - шёпотом говорит Тетсуро, прислоняясь лбом ко лбу Кенмы. – Ну так помоги мне. Поцелуй меня. Тецу вновь накрывает его губы своими. Опять этот запах мяты. Опять эта искра в груди, которая вот-вот и разорвётся вместе со всей Японией. Бам! И тебя уже нет. Иногда Кенме хочется выцарапать его имя поверх своих шрамов, чтобы знать, что он жив. Хочется почувствовать его ближе, совсем-совсем близко и тепло. Козуме теперь действительно зависим от него. И это не лечится даже психологами.