соцветия

Наверное, Кенма никогда не чувствовал, что его любят. "Их" любовь была лишь на словах. Всё держалось на пустых, на ложных обещаниях, и всякий раз их слова обрывались дешёвыми стонами их любовниц из спальни съёмной квартиры Козуме. Всё обрывалось их оправданиями, и Кенма с каждым разом понимал, как всё бессмысленно. В этот раз ничего не изменилось. Он опять шлёт сообщение, ставит это надоедливое сердечко в конце, желает доброго утра и обнимает при встрече. Козуме вновь забывается, расплавляется в желанных объятиях, но молчит каждый раз на его "люблю". Потому что знает, что это неправда. Ложь уродливая и некрасивая, но зато в яркой упаковке с сердечками, пышным бантом с краю и множеством ленточек снаружи. Каждый раз одно и тоже, те же грабли, те же скалы, овраги и ямы. Всё в одном месте - в сердце Кенмы. Каждое их "люблю" оставляет осадок алкоголя внутри. Каждое "люблю" опьяняет, уносит куда-то далеко, от этих ям и оврагов, давая крылья для полёта, но они осыпаются, и Кенма опять падает в темноту. Он прорывает путь своими руками, роет себе же ямы в надежде спастись, но руки стираются в кровь, покрываются глубокими ссадинами и ранами. "Алкоголь убивает", - думает Кенма, смотря на разбросанные в комнате банки и чувствует покалывание в груди.

***

Ночной Токио был более приятным для Кенмы. Казалось, будто в воздухе веяло другой жизнью, отличной от той, которой он живёт. Пахло вечерней прохладой, где-то вдалеке со скрипом тормозили машины, а здания отражались в тёмном небе, создавая иллюзию света. Чувства внутри него всегда начинали стремится вперёд его самого, и ощущения привычного мороза внутри таяло от фонарного света и цветных луж, освещаемых искрящимися вывесками баров. Он вновь покупает такояки в каком-то переулке, вздыхает и вставляет ключи в замочную скважину своей квартиры. Снова идёт на кухню, надевает тапки и ставит чайник. Снова слышит стоны из его спальни, снова жмуриться, пытаясь остановить слёзы. Ком в горле медленно разбухает, а дышать становится тяжелее. Кенма скатывается по стене и утыкается в колени. Потому что он снова ничего не чувствует. Боль внутри больше не колится так сильно, как раньше и лишь расплывется ядким пятном от бензина по асфальту. Остаётся только противный осадок и его мысли. "А, да, такояки же остынут", - думает Кенма и вставляет наушники, размазывая скопившиеся слёзы по лицу. На самом деле, всё ужасно. Всё гораздо хуже, чем кажется. Его жизнь - сплошной круговорт говна и палок, из которых он и сделан. Он всегда хотел любви, потому что хотел, чтобы он сам смог любить. Но он так и не смог. Все говорят, что любовь - это нечто совершенное и прекрасное, это что-то, что заставит тебя перейти через себя и стать лучше, но Кенма лишь сгнивает изнутри и портиться. С каждым разом всё хуже, всё чернее и прогнившее. Для него "любовь" всегда раскидана крошками по этой самой мокрой дороге ночного Токио. Раскидана крупицами, мол, на жри, всё для тебя. Она разбросана и разорвана. В клочья, потому что это для Козуме. Для него "любовь" - это всегда новые шрамы на запястье. Они полосками перекрывают кожу, а бинты пропитываются насквозь. С каждым разом всё глубже, всё больнее. Для него "любовь" оказалась бесполезна, но совсем недавно казалось, что это будет самым лучших лекарством. Как же он ошибался, потому что это всего лишь временное обезболивающее.

Всё хуже, чем он думал.

Козуме зажигает сигарету и идёт на балкон. В лицо ударяет ночная прохлада, и он снова видит искрящийся бурный тёмный, но контрастный город с высоты. Влажное от слёз лицо быстро высыхает, и волосы, прилипшие к лицу, разлетаются на ветру. Он выдыхает плотные клубы табачного дыма, и чувствует полную пустоту, будто по зеленеющей лесной полосе прошёлся пожар, и теперь перед глазами лишь растоптанный пепел и обгоревшее поле. Всё так пусто и дымно, дымно, дымно, что Кенма желает лишь задохнуться. Чтобы дым обволок лёгкие, мозг и сердце, чтобы дым выел его эгоистичное эго наконец. С корнем и без остатка. Козуме достаёт телефон и хмурит брови от света разбитого экрана. Трясущиеся пальцы сами набирают сообщение:

Кому: Акааши /X ноября/ 21:23/ Я устал терпеть это.

Он смотрит вниз: высоко. Если он упадёт, то раскрошится также, крупицами по мокрой блестящей дороге Токио с бликами от неоновых надписей на витринах. Его кровь смоет очередной дождь, разнесёт разбавленной акварелью по всему глухому переулку. И конечная. Окончательная и безвозвратная. Кенма давится сигаретным дымом. Он сам не знает, почему он курит и нахуя ему всё это. Почему он так охотно убивает свои лёгкие, почему так охотно и с настоящей искренней "любовью" ненавистно проводит лезвием по синим выпуклым венам на своих руках. Потому что истина в том, что пистолет держит он и спустить курок под силу только ему. И это пугает, потому что он одинок. Ему страшно спустить этот курок или сейчас же встать на балконные мокрые перила и разбиться сотнями тысяч частиц. Ему всегда нужен толчок, нужен рычаг или кнопка пуска, потому что он трус и эгоист, не думающий о других, ведь его проблемы важнее всего. "Кенма, закончи уже это. Я же знаю, как тебе надоело", - говорит он сам себе и смахивает пепел с сигареты. Окурок падает вниз маленькой искрой и потухает, скрываясь в тьме ночного переулка. Интересно, как бы скривилось его лицо, когда он увидел бы его труп на утреннем асфальте?

***

– Козуме, ты.. Тебе нужна помощь. Ты не в порядке, - тихо говорит Акааши, перематывая запястье Кенмы. Говорит спокойно, будто боится расковырять раны ещё глубже. – Не надо, - Козуме опять прячется за волосами, потому что стыдно, потому что он ничего не может довести до конца, и страх сжирает его изнутри, - Это муторно. Акааши снова расхлёбывает его проблемы, а его самого заботливо кормит с ложечки. Кейджи не умеет по другому, потому что Кенма всегда смотрит голодным зверёнышем и ждёт, пока его наконец накормят, пока приголубят, погладят. А он забудет о этом на следующий день тоже потому что не может по другому. Поэтому "любовь" всегда раскидана для него крошками, поэтому он - конченный эгоист. Собирай, отбирай остатки у других, давись засохшими крупицами и снова проклинай мир. – Я.. записал тебя к знакомому психологу, - мямлит что-то будто в себя Акааши, пытаясь разглядеть лицо Кенмы за его волосами, словно ищет его эмоции, потерянные когда-то, - Козуме, мне тоже тяжело. Мне тяжело смотреть на тебя... Кенма молчит в ответ. Молчит густо, задумчиво и всё глубже зарывается в ворот кофты. Было бы здорово, если бы мир сжался до состояния атомов под микроскопом, сжался бы и пропал, оставив наконец Кенму одного в своём укрытии, где-то под флисовой тканью кофты. – Почему ты всегда обесцениваешь свои проблемы? Думаешь, будет легче, если будешь пытаться умереть? Козуме, пожалуйста.. Забота Кейджи всегда воспринимались им как нечто должное. Как то, что должно быть и будет. Кенма знает, что всё-таки он рядом, а значит он не один, ведь его проблемы всегда на первом месте. Поэтому что он - конченный эгоист. – Я очень надеюсь, что ты найдёшь время сходить хотя бы на один приём, - проговаривает Акааши и разливает зелёный чай по кружкам, - Куроо-сан сможет помочь, это я точно знаю. Козуме знает, что он вовсе не хороший. Он всегда причиняет боль другим, потому что когда-то ранили его. Он не верит в заботу, даже если она от Кейджи. Кенма не знает, что такое "доверие", но Акааши всегда поймёт, и это плохо, потому что Кенма действительно что-то чувствует. – Ладно, - выдаваливает слова Кенма, - Я.. не против. Посмотрю на твоего, как там, Куроо Тетсуро. Кейджи расцветает мимолётной улыбкой в ответ, подвигая горячую кружку Кенме. *** На улице ужасно холодно. За пару дней погода неожиданно ухудшилась. Над городом тёмными пятнами висят тучи, и Токио стал неожиданно хмурым и тёмным. Кенма морозится в одном свитере и потирает порозовевшие пальцы, держащие бумажку с адресом. – Да где этот ебаный до.. Автомобиль резко проезжает по луже на дороге. Грязь каплями растекается по штанинам чёрных джинс и впитывается в ткань. Козуме чуть хмурит брови, разглядывая грязную одежду и тут же забывает о морозной погоде. – Какого.. Блять, ездите аккуратнее. Белая машина медленно тормозит, и из-за открывающихся тонированных окон на Кенму виновато смотрят янтарные глаза из-за прозрачных стёкл очков в чёрной оправе. – Извиняюсь, не заметил вас, - мужчина виновато трёт переносицу и хмуриться, будто действительно сделал что-то ужасное, - Могу я.. Как-то помочь? Козуме однозначно видит его в первый, в первый раз видит эти волосы, глаза, плавные жесты и выраженную мимику, но от чего-то внутри что-то скручивается, переворачивается и заминается на месте. Механизм дал сбой. Ответы не найдены. Но Кенма злится, потому что, мать его, штаны грязные, потому что видит его в первый раз. Было ведь совсем не до него и не до его чёрных волос с фриковой укладкой. – Может быть, вас подвезти? - Он поглядывает на часы, старательно и до сих пор как-то растерянно пытаясь разрядить ситуацию, но Кенму уже давно прошибло током, ударило молнией. Грёбаный эксперимент с воскресением из мёртвых, - Мне правда не сложно вас довезти. – ..Я не против, - выдыхая, говорит Козуме и вспоминает про адрес на бумажке, помятой с краёв, - У вас есть салфетки? – Имеются. Садитесь, - улыбается он в ответ, тоже как-то облегчённо выдыхая и открывая дверь переднего сидения перед Козуме - какой галантный джентльмен, посмотрите же. Кенма думает, что голос у него тоже фриковый какой-то: быстрый, но плавный, тягучий и расплавленный, наверняка отдающий привкусом мятной пасты на языке, с горчинкой и ноткой хрипловатости. Блюдо от шеф-повара, ешьте и давитесь, - Вам куда? Кенма смотрит на уже обглоданную его нервами бумажку и неловко протягивает ему. Мужчина разворачивает её, и Козуме замечает, вглядывается в красноватые костяшки его рук, в длинные пальцы и снова, будто обжигаясь (да, действительно обжигаясь), прячется за волосами и ёрзает на кожаном сидении от собственной неловкости. – О, так вы ко мне на приём. Неожиданно, - хмыкает он, и Кенма чувствует этот пунцовый румянец у себя на щеках и думает, как же, блять, стыдно, - Будем считать это преждевременным знакомством, Козуме. Да, Кенме жуть как стыдно. Будто на лицо разлили раскалённый металл, и он теперь жгуче расщипляет кожу, разъедает вот этим вот красным, уже багряным цветом, будто ожог. Он слегка приподнимает брови, потому что такие же читы, как у этого Куроо Тетсуро, ему не вписывали в код программы. Три эмоции на всю жизнь, всего три с половиной, возможно даже с четвертью. Несколько минут знакомства, и все эмоции на лице Куроо то смешивались, то сменялись необъяснимо быстро. Но Кенма уверен, что ухмыляется он чаще всего, потому что ему чертовски идёт. Слишком в его в стиле, который тоже - сплошной театр, балет и цирк. Ну, может, музей ложек каких, или ещё какой-нибудь херни туповатой, но там наверняка есть и что-то вроде: "А вот эта ложка была в руках у самой королевы Елизаветы. Она с помощью неё ела торт в юности. Хуй знает, что она здесь делает, но посмотрите, классно же". Несколько минут знакомства, а Кенма уже понял что он и кто он такой. Всё с ним ясно, но не понятно, почему судьба решила, что тем, кто будет разрешать ментальные проблемы Козуме и тем, кто по случайности обольёт его дорожной грязью, будет один человек - этот Куроо Тетсуро? – А вы довольны вспыльчивы, Козуме, - вот, он снова ухмыляется и ему через чур идёт, - Возьму на заметку, уважаемый пациент.

***

Кенма опять молчит, и его сердцебиение звучит в унисон с тиканием часов в коридоре: тик-так, тик-так, тик-так... Бомба, которая обещает разорваться с минуты на минуту, с секунду на секунду, со слова на слово, если оно будет сказано Куроо. Козуме боится дышать, боится, вдруг, воздух отравлен. Время бежит, и кажется, сеанс подходит к концу, но Кенма всё молчит и слышит стук своего сердца в ушах. Куроо тоже молчит, внимательно вглядываясь в лицо Кенмы, сидящим в кресле перед ним. Смотрит своими ядовитыми, ядерными глазами, ожидающе, словно съедая его мысли. Смотрит, вглядывается в бездну зрачков Кенмы даже не думая, что она хранит в себе; он вовсе не осуждает и лишь понимающе молчит в ответ такой же тишиной. Кенме страшно. Оказывается, свои проблемы можно делить с кем-то. Хотя бы на трети, кусочками, понемногу отдавая. Оказывается, можно забыть и избавиться от этих проблем, но Кенме кажется, что без них он - никто. Если Козуме лишится своих внутренних бесов, то они заберут его с собой. Заберут в ту Бездну, которая сидит в нём эгоистом. Страшно, что вдруг кто-то разделит эту бездну вместе с бесами и тобой. Но Куроо лишь молчит, заполняя красный блокнот этим странным корявым врачебным подчерком. Кенма не знает, что можно сказать о том, когда когда-то молчит, а тем более как-то ответить. Наверняка воздух разрежен потому, что Куроо создаёт материю из воздуха, делает неосуществимое и переводит в слова, потому что он - актёр и ёбаный фокусник, и Козуме никто не переубедит. Козуме ловит фокус только на лице Тетсуро. Всё вокруг расплывется и лишь он отчётливо виден среди поломанных волнистых очертаний предметов. – Козуме, вы как там? - звенит голос Куроо, стукаясь об уходящую тишину, - Что-то случилось? "Ты случился", - думает Кенма. Упал с неба крипичём из самолёта, раздробил череп и облучил своей радиацией. Током ударил, блять, убил насмерть своим появлением. Мог бы и объехать тогда. Козуме не знает, как трактовать его движения, как объяснять его мимику и речь, как понимать то, что он, блять, такой странный, непонятный, как человек. Что-то на неизвестном, на инопланетном для Кенмы. Бред сломанной психики, его галлюцинации, потому что у Куроо тоже бездна в глазах, и Кенма чувствует, как падает на дно. Козуме никогда не понимал людей, а уже тем более его, эту странную форму жизни. Человек не может быть таким. Сколько они знакомы? Час? И за это время Кенма понял, что ничего не знает о людях. Нет, не о людях, а о Куроо Тетсуро - неизученный, нечеловечный, странный психолог с фриковой укладкой. Кенме это всё не нравится. Чей адрес дал ему Акааши? Наверное, ошибся и перед Кенмой, усердно написывая что-то в блокнот, сидит шарлотан, высверливает в его лбе дыру, чтобы достать всё ему необходимое и быстренько смотаться на чёрный рынок. Действительно иноземная форма жизни. Интересно, сколько стоят мозги Козуме? Наверное, было бы лучше, если бы Кенма зарылся в ворот своего свитера и никогда не вылазил бы оттуда; было бы лучше, если бы он не согласился на этот приём у психолога, но приступ паники неожиданно подкрался со спины, молчание и собственная неловкость ударили по ней, а ядерные глаза Куроо решили пырнуть ножом. Незабываемое трио по цене одного. По цене эгоизма Козуме. Избавился от него, от своего симбионта, и получил тройной пиздец. Кара небесная.. – Вы так и будете молчать? - снова раздаётся голос Куроо, - Сеанс не бесконечен. Кенма делает вздох и понимает, что всё время он не дышал. Воздух и правда разрежен. Он снова ёжится, сутулится. Его волосы спадают на лицо, закрывая от пристального, пробивающего на сквозь дробью взгляда Куроо. Козуме теребит пальцы на руках, а руки начинают подрагивать. Тетсуро вновь поправляет очки в тонкой оправе и перестаёт делать запись. Кенма слышит своё сердцебиение и думает, что бомба пришла в действие, бездна стала глубже. Но Куроо выглядит так, будто ему хочется рассказать о всех своих ебучих проблемах, о своём состоянии, рассказывать всё, что творится в его голове и поделиться своей бездной. На двоих. Но у Тетсуро есть своя. Куроо выглядит так, словно он никогда не поймёт Кенму, посчитает его очередным нытиком с недостатком внимания, и лишь презрительно посмотрит на него. Куроо вообще выглядит так, словно где-то в его глазах сидят бесы. Дикие, неприрученные, но знакомые Кенме. Они тоже вылезли откуда-то из низов, из самых бездн Вселенной. Козуме всё равно уже падает в эту черноту янтаря его глаз. "Это полнейший невъебедский всепиздецкий пиздец", - горит красным сирена в его мыслях. Код: красный. Вы на дне. Кенма снова выдыхает и забирается в кресло с ногами. Наверное, уже поздно пытаться выбраться из этого дерьма.