"Опечатано! Не вскрывать"

      Остаток дня не задался, с большой буквы. Попытки забыть о песне и предположительной каверзе Сверва — по десяток в час — наконец удались, но сменились мыслями куда более жуткими.       Ред видел Оверлорда вживую только раз, связанным по рукам и ногам и запертым в замедляющем поле, но мозг и сам достраивал образ по записям и контексту. Огромная, безумная и безжалостная тварь, почти неуязвимый танк — одного с Форт Максом роста или даже больше, — убивавший с такой сладострастной ухмылкой на лице, что от одной мысли о встрече с ним тряслась подвеска. Оверлорд не воевал: он развлекался! Мгновенная смерть от его рук — самое милосердное, что могло произойти, но каково быть с ЭТИМ в одной комнате? А если каждый день, триста шестьдесят пять дней в году, три года подряд?! Искаженное ужасом лицо Макса намертво впечаталось в память Реда, почти умоляющее. «Не тронь!» Что эта мразь с ним сделала? О, зачем, за что? Оверлорд исковеркал все, до чего мог достать, все чистое, что еще оставалось в этой обожженной войной жизни. Даже глубоко личный опыт инфоконнекта, единение двух душ, стал еще одним способом вырвать у сопротивляющегося Форт Макса пароли от Эквитас! Верный цербер, он страдал не за жизни братьев, а за компромат, нелицеприятную подноготную автоботов, напрочь забытую тогда и теперь!       Ред прерывисто вдохнул — он даже не заметил, как задержал дыхание, — и попытался улечься удобнее. Как будто это у него когда-то получалось! Как будто он мог заснуть иначе, чем заставить себя силой, уйти в жесткую перезагрузку. Вот и сегодня страшные мысли до самой ночи не покидали его: Ред снова и снова прокручивал перед внутренним взглядом картинки, где — нет, он не вообразил! — живой металл на боку Форт Макса переходил в мелкие стежки сварного шва и фабричную клепку. В каком виде его нашли Рэкеры? «Ни одного живого места.» Воображение рисовало жуткие картины, какие на войне, увы, встречались в избытке. Так и не сумев расколоть Макса, Оверлорд не то снова развлекался, не то вымещал на нем злость… «Не думай, не думай, стоп!» Изуродованное лицо, обломки брони, выжженные контакты — мучительные порождения мозга мешались с тем, каким Ред видел Форт Макса теперь, его мягкой усталой улыбкой, искренними, яркими эмоциями, и… «Стоп!»       Ред снова заворочался, насколько позволяли заправочные шланги, и, оттянув из-под наруча плотную резинку, больно щелкнул себя по запястью. «Не твое собачье дело!» Какая разница, сколько у Макса портов и какая красивая в них подсветка? Как будто Реду бы хватило смелости раскрыть ему хотя бы кусочек себя. Как будто засевшая в его голове дрянь не могла вцепиться в первого же, кто позволит ему подключиться!       Как будто Макс разрешит ему нарочно коснуться хотя бы плеча, и тем более таких чувствительных мест. Ред рассеянно провел пальцами по чистому до скрипа капоту — отмыть навязчивые мысли не вышло, никогда не выходило — и запустил руку внутрь. Всё на месте, по три справа и слева, как и положено, как и было всегда, по бокам от заправочных шлангов: четыре разъема на вход и два на выход, не видевшие в жизни ничего, кроме медицинского оборудования. Нет, Ред не был невинен или еще какой-то подобный шлак — он был параноик и признавал это со смесью злого стыда и парадоксальной гордости, потому что выжил до сих пор и даже приносил некоторую пользу. Какие уж ему подключения? Никто и словами-то не слушал его больше пары минут — это факт! И уж точно никто не захотел бы заглянуть в его беспокойный разум, даже по его собственному предложению, а Ред вовсе не собирался никому предлагать… «Это, по крайней мере, опасно!» Тогда почему, бездна побери, его тело было в восторге от такой перспективы?       В порыве досады он назло себе самому прижал подвернувшийся под руку штекер «выхода», потянул наружу, разматывая провод, и тихо завыл сквозь сжатые зубы. Тело не было в восторге — оно ТРЕБОВАЛО, чувство яркой вспышкой прошило совсем другую панель внизу живота. «Это тебя заводит», словно наблюдая за собой, констатировал Ред и вздрогнул от неожиданного, леденящего искру осознания. Он еще оттянул кабель, обернул его вокруг пальца, нарочно мучая себя — мешая возбуждение с отвращением. «То, что сделали с Максом, тебя заводит! О, ты — мерзость, и мерзость — это ты! Как ты можешь знать и еще что-то чувствовать?» Разве фантазировать о нем — не насилие, разве мысли не влекут за собой поступки? «О, боги, нет!»       Отчаяние достигло критической границы, и, резко отпустив кабель — тот немедленно втянулся, больно посчитав штекером все грани капота — Ред ударил по воображаемой кнопке жесткой перезагрузки.       В ту ночь он спал плохо и тяжело, без снов, как это всегда бывало; перезагрузка нарушала нормальный мыслительный процесс, мешала данным из бафера интегрироваться, сбивала плохо сидящие настройки. Ред проснулся в неведомо каком часу, так же, как засыпал: в чернильной темноте, с отвратительным осадком на душе и на пересохшем языке. Потому-то он, верно, с минуту и не мог разобрать, ни где он — не в своей каюте на Лост Лайте, это точно… Ни что за два красных огня смотрят на него из дверного проема. Потом оптики сфокусировались, и в неверном свете огней Ред различил бледные щеки, рубленые линии шлема и подбородка; ниже приглушенные габаритные огни рисовали могучий контур груди и плеч. Фортресс Максимус стоял в открытой двери совершенно неподвижно, словно статуя — нет, один из мертвых титанов! — и смотрел, сжав губы в горестной гримасе. «Он знает», вяло подумал Ред. Откуда? Как? Не отдохнувший мозг отказывался дать ответ.       Форт Макс молча развернулся и исчез в коридоре — закрыв за собой дверь. Темнота тяжелым одеялом навалилась на Реда, мотор в груди урчал, как ни в чем не бывало, заряжая батареи на следующий тяжелый день, и несчастный инспектор снова провалился в сон.