За Смородиной рекой

      С тех пор как я попал в межмирье, яркую весну успело сменить жаркое лето, и, набрав силу, уже давало первые плоды. Обычно в Изок*, самый жаркий месяц года, мы всей семьей уже бы косили траву для скотины и собирали золотое зерно с поля. Сёстры бы потом из муки напекли ароматного хлеба, младшие надрали земляники в лесу, а отец достал бочонок меда из погреба. Горький травяной отвар, со свежим хлебом и сладким медом — вкусно, а с родными еще и на душе тепло. От таких мыслей тоскливо становится, особенно когда вспоминалось мне лицо матушки, уже все в морщинах, чумазые братья, сёстры в расшитых рубашках, не молодая и вечно с опущенными плечами фигура отца с грубыми мозолистыми руками.       Но стоило поднять голову и оглянуться по сторонам, как я находил вокруг много хорошего и потрясающего: свою почти здоровую ногу, которая больше не болела и давала стоять ровно, хоть и заставляла прихрамывать, маленький дворик моего хозяина, не огороженный забором, от чего кажущийся безмерным. Шуршание заготовленных на зиму трав и недовольное бормотание Захара по ночам о чем-то. Разговоры и стирка на речке с вечно смешливыми и голосистыми русалками. Походы в баню к Степану, редкие приходы Вани с посылками и Есений. Мой Есений, вечно немного хмурый, но с озорным огоньком в глазах. Весь в домашних делах, хлопотах и заботах, но бесконечно добрый и заботливый. Усталый под вечер, с легкой улыбкой на тонких губах, со все еще веселыми веснушками. Ох, как же мне тяжело понять, что я чувствую. Хочется и семью свою поскорее увидеть, и уходить не хочется. Прикипел я душой к этому месту.

***

      В последние несколько дней мой хозяин вел себя несколько странно. Почти не смотрел в глаза, после заката и сытного ужина сразу же ложился на лавку и накрывался шкурой, не желая разговаривать, а по утрам больше не будил и не звал на помощь. За три последних дня мы в лучшем случае обменялись парой фраз. И это ужасно беспокоило и озадачивало: сначала я решил, что мой Еся не с той ноги встал, вот и ходит хмурый. Может сон дурной приснился, мало ли? Решил тогда не теребить лишний раз, надеясь, что сам расскажет. На второй день молчания уже начал переживать и вспоминать, что такого говорил, что хозяин притих. Неужели я провинился в чем-то? На пару ломая голову с Баем ночью, мы оба пытались найти ответ. Ничего не смогли припомнить. Все же нормально было… На третий день я даже собирался поймать вечно убегающего от меня Есю, чтобы спросить, в чем я виноват и извиниться, но духу не хватило. А вот на четвертый день спросить я так и не успел.       Утром четвертого дня, пока солнышко еще не взошло, в избе царил сумрак, а Бай мирно спал на сундуке, иногда фыркая. Мой хозяин разбудил меня, толкнув в бок маленькой ладошкой. При виде зеленых глаз, я сразу же сел на печке, собираясь узнать, что случилось. Неужто что-то важное? Нужна моя помощь? Но Еся прижал палец к губам и тихо шикнув, поманил за собой, не говоря, ни слова.       Наскоро спустившись с печи и впопыхах надевая сапоги, я старался быть как можно тише, чтобы не перебудить всех.       Все еще зевая и потирая глаза, поспешил на крыльцо, куда убег Еся, но стоило прикрыть за собой двери, как я сразу же продрог от влаги утреней в воздухе и шаловливого ветерка, забирающегося под рубаху. Сон как рукой сняло!       Я сразу же поднял голову и хмуро посмотрел на медленно ползущие рваные облачка на темном небе. Солнце плавно и неспешно поднималось из-за горизонта, облизывая макушки деревьев в лесочке. Редкие лучики, что смогли пробиться сквозь пушистые ветки елей, падали на траву и та загоралась, переливалась от росы, словно кто на лужайку самоцветы раскидал! А стоит закрыть глаза и прислушаться, как можно услышать буйное перечирикивание, свист и голосение птиц, словно по-людски разговаривают. Хорошее утро. Тихое, чистое и спокойное.       — Яролик… — совсем тихо позвал Есений, но я все равно вздрогнул и посмотрел на молчаливо смотрящего на меня юношу. Мой хозяин замолчал, кажется подбирая слова или собираясь с мыслями. Все крутя в руках вырезанную мной на речке дудочку из камыша.       Смотрю на его тонкие пальчики и мою свирельку в них, а у самого сердце сжимается, и не ясно, почему. Глаза у моего хозяина грустные, словно что-то произошло и так обнять его сейчас хочется, прижать в себе, по огненным кудрям погладить. Невозможно просто смотреть как еще немного, и он расплачется.       — Я в чем-то виноват? — все же не выдержав молчания, спросил и шагнул ближе к Есению. Но сразу же остановился на расстоянии двух шагов, поймав тяжелый взгляд зеленых глаз. Этот взгляд заставляет умолкнуть и смиренно ждать ответа. И я ждал, не смея подойти хоть на полшага ближе.       В конце концов, мой хозяин только помотал головой, словно пытался отбросить, дурную, мысль. Тяжело вздохнув, парень протянул мне свирельку и я безоговорочно ее взял, все еще не понимая, что же произошло, когда услышал тихий и ровный голос хозяина:       — Нет, не виноват, — ответил Еся и пристально посмотрел в глаза, словно ворожить собрался. Грустная улыбка появилась на его лице и одними губами мой Еся произнес: — Тебе пора домой.       Сначала я заулыбался от осознания, что уже могу увидеться с семьей, а потом в груди до боли сжалось сердце. Неужели все? Неужто домой отсылает? Сейчас? А как же попрощаться со всеми? А как же мой хозяин сам к зиме подготовится? А не рановато ли? Вон и на ногу все чуть хромаю. Куда я пойду?       Но словно предвидя все мои вопросы и сомнения, Есений холодно усмехается и, отвернувшись, смотрит как солнце поднимается все выше и выше разгоняя последние самые яркие звезды на небе.       — Нога у тебя здорова, да и оставаться дольше положенного нельзя. А ты уже долго здесь, и так сложно вернуться будет, — говорит он совсем бесцветно, без того обычного для него огонька и задора.       — Дай! Дай же я хоть с домашними попрощаюсь! — выпаливаю я и делаю шаг ближе, на что мой хозяин резко оборачивается и взглядом не дает сдвинуться с места. Неужели и правда ворожит? Вот и ноги мои меня же не слушаются.       — Нельзя. Нельзя прощаться, а то от скорби их тебя в Явь отпустить не смогут, а может и на той стороне погубят. Так что лучше пошли сейчас поскорее, пока никто не видит, — вбивает Еся каждое слово и медленно, словно туман, спускается с крыльца. А я зачарованный за ним иду. Иду, а ноги и правда не слушаются, все не остановятся. Неужели домой?       — Есь, ну дай ты мне хоть денек другой. — прошу я смотря на хозяина с самыми прекрасными, рыжими, как пламя кудрями, а у самого слезы на глаза наворачиваются. Но Хозяин мне не отвечает, идет молча, подолом сарафана росу собирает и по сторонам лишний раз не смотрит, голову высоко держит, горделиво. Не в силах моих на такого хозяина смотреть. Поэтому опустив низко голову, я смиренно ступал вслед за ним.       Так мы и шли вдоль берега реки, пока вид постепенно менялся. Словно жаркое лето мгновенно закончилось и в момент наступила промозглая осень. Трава под ногами пожухла, ветер будто стих, а пение птиц сменилось карканьем ворон.       Подняв взгляд от своих сапог, я еще вдалеке заметил мост и сразу же узнал — Калинов мост. Точно такой, каким его описывают старики, им он часто перед смертью снится. Скрипучий, из могучих бревен сколочен, над пропастью туманной подвешен. Вдоль всего моста ограда из кольев заточенных, а на кольях черепа надеты. Где человечий, а где звериный. И две одинокие, стройные калинки, с красными гроздочками ягод, от веса их, гнутся на входе к мосту, а не ломаются. Дышать в этом месте трудно, словно кто ободами грудь сжал и по спине холодок пробежал.       — Пришли, — тихо молвил Есений, останавливаясь у одной из калинок и вглядываясь в плотный туман, что завешивал Калинов мост до середины. — Слушай меня внимательно, Яролик… — Начал мой хозяин и резко обернулся, что волосы прилипли к влажным щекам. Он плакал пока шел? Из-за меня? Да нет… Глаза вон сухие и острые. А я даже и не надеялся. Чего это Есению слезы по мне лить? Печалиться? Вот даже сам домой спроваживает.       — По Калиновому мосту редко кто пройти может и не каждая птица до середины долетает, — продолжил Есений, не дав мне упасть в тоску. Красивый он, однако. Глазюки зеленые такие, чарующие.       — Яролик! — неожиданно резко окликнул меня хозяин и недовольно притопнул ногой, я даже вздрогнул от испуга: — Слушай, что я тебе говорю! Это важно!       — Прости, я… я не хотел. — виновато пробормотал я и лицо Есения мгновенно расслабилось. Он устало вздохнул и потерев руками щеки начал сначала:       — Чтобы Калинов мост перейти, ни в коем случае нельзя оборачиваться. Что бы ты ни слышал, кто бы тебя ни звал и чтобы ни увидел. Обернешься — и навсегда в Навь заволокут силы темные. Так что иди. И иди не быстро, не медленно. Голову держи, и глаза надолго не закрывай. Только так и вернешься.       Есений снова тяжело вздохнул, и в очередной раз посмотрев на скрипучий от ветра мост, уже тише добавил:       — Думай о близких. Про матушку думай, про отца вспоминай. Про братьев с сестрами. Ты мне про них рассказывал много хорошего. Так что про них думай и иди. И не оборачивайся ни за что!       Есений махнул рукой и в один миг поднялся шквальный завывающий ветер. Он согнул молодые калинки, чуть ли не к земле пригибая! Ударил холодом в спину и подтолкнул на скрипучие доски, а я пошел. Сначала все легко было, а потом с каждым новым шагом чувствовал, как тяжело бьется сердце, как вязкий влажный воздух заполняет грудь, а пальцы от холода немеют. Казалось, словно и не иду я вовсе по мосту, вроде ноги переставляю одна за одной, а туман не рассевается. Так еще и черепа, будто ко мне все повернуты и смотрят черными пустыми глазницами в спину, оскалами щерятся.       А потом неожиданно, словно что-то в густом облаке тумана промелькнуло и ветер провыл, как по имени позвал. Страшно стало до дрожи, а в голове всплыл наказ Есений «Не оборачивайся». Сжав кулаки посильнее, я только пошел дальше, стараясь не обращать внимание.       И снова ветер провыл под ухом. И снова в густом тумане силуэт проскользнул, да за спиной доски заскрипели, словно кто-то меня догоняет. Сглотнув вязкую слюну, я прибавил шагу, но старался не перейти на бег. Мост хоть из бревен сложен, а все равно чувствую, качается. Не знаю, долго ли я так шел, да вот туман у самого берега расступился, выпуская меня на тот самый обрыв, откуда я от медведя вниз головой прыгал. Глазам своим не веря крутанулся, оглянулся, а моста и след простыл. Словно и не было никогда.       Под обрывом шумная речка бежит, лес ветками шуршит, птицы крыльями хлопают. И все словно как во сне было. И домик между речкой и лесом, и банник Степан, и ворчливый Захар, и Бай со своей белкой и даже Еся. Все растаяло как снег весной не оставив и следа. И только свирелька в ладони зажата, как напоминание, что это не приснилось, не померещилось.       Ворона над головой оглушительно каркнула и захлопала крыльями, взлетая, а я словно очнулся от морока, и ноги сами меня понесли. Тропинка сама находится, как и всегда здесь была, а вдоль неё грибов да ягод вдоволь наросло. Собирай — не хочу! Да только я и правда не хочу. Иду, смотрю на дары леса, а руки не тянутся.       А стоило по тропке выйти из леса, я сразу же увидел маленькие избы, обнесенные плетеными заборчиками. Где из трубы дым валит, где во дворе куры квохчут.       Спускаюсь с холмика и как есть на главную дорогу шагаю, но не успеваю дойти до первых домов, как одна баба охает и коромысло с ведрами роняет. Вода прямо мне под ноги.       — Батюшки! — вскрикивает женщина, и я ней я признаю нашу сварливую соседку. — Живой! Ой, Живой-то! А мы хоронили!       Кричит она и, позабыв про ведра, хватает юбку и со всех ног бежит в деревню всех оповестить. На ее крики выходят посмотреть люди, в основном женщины с детьми, да старики, кто дома остался и на покос не пошел. И все как один охают, вскрикивают, лицо платками прикрывают. Подходят, трогают, не дух ли. Вопросы задают: где я был? Как же я выжил в лесу?       Да вот только я их словно через толщу воды слышу, улыбаюсь всем, киваю. Пока не вижу матушку. Она маленькая на крылечке стоит, слезы платочком вытирает, что-то шепчет. И только тогда я понимаю — я перешел мост. Я домой вернулся.