manie sans délire

      (Одна неделя до Рима)       - ...Привет?       - Привет, Ева.       - О, хорошо, ты жива.       - Слава богу, иначе я бы скучала по твоим очаровательным попыткам не походить на ревнивую девушку.       - Ой, заткнись.       - Ты так беспокоилась обо мне.       - Я просто делала свою работу.       - М-хм. Ты правда думаешь, что он бы убил меня средь бела дня во время обеда? У всех на виду?       - Не знаю. Ты бы убила.       - Да, но у меня много навыков.       - Как скажешь, Зена. Как всё прошло?       - Где ты?       Ева пристально смотрит на входную дверь Вилланель. Откуда она знает?       - Ева?       - Я, э-э, неподалеку. В районе.       - В каком районе?       - ...в твоём.       Ева в течение тридцати глупых секунд слушает дурацкое птичье щебетание над деревом, а затем открывает дверь.       Вилланель растянулась на кровати в дурацком золотом халате и сверкающих джинсах. Она возится со своим телефоном и поворачивается, удивленно улыбаясь Еве.       - А ты быстро добралась.       Ева закатывает глаза. Вилланель приподнимается на локте и поглаживает пространство рядом с собой.       - Почему у тебя негде присесть? - критикует Ева, когда снимает пальто и падает на кровать.       Вилланель приподнимает бровь и указывает на два маленьких стула, спрятанных под обеденным столом. Ева вздыхает. Она заставляет свое усталое тело плюхнуться на кровать, скрестив руки под головой, и поворачивается к этому невозможному существу, лицом к лицу с которым она лежит ещё долгое время.       - Почему ты никогда не пыталась поцеловать меня?       - Пыталась, но ты меня пырнула.       - А, - Ева с трудом сглатывает. - Точно.       - И зря. Думаю, тебе бы понравилось.       Они пристально смотрят друг на друга (как всегда), но Ева ошибается, предаваясь мыслям (как всегда), а Вилланель читает её мысли (как всегда) и отступает, чтобы защититься от предполагаемого отвержения, которое, уверена Ева, больше никогда не случится, только не снова, но это время, это гребаное неподходящее время и этот момент...       - Я лечу в Рим.       - Погоди. Что? Серьёзно? Он тебя пригласил?       Вилланель молча кивает.       - О боже мой, ты потрясающая.       Ева садится, одной рукой взволнованно сжимая руку Вилланель, но слишком поздно это замечает. Глаза Вилланель сосредотачиваются на их прикосновении, и она поднимает свою свободную руку, чтобы накрыть ею руку Евы. Так дико чувствовать эту кожу своей, она такая тёплая, слишком тёплая, почему она всегда такая тёплая? Как будто эта женщина питается чистым огнём.       Ева убирает руку, достаточно медленно, чтобы не показаться грубой, но Вилланель поднимается до тех пор, пока они не оказываются на одном уровне, и тихо спрашивает:       - Хочешь, я попытаюсь снова?       - Попытаешься чт...       Оу.       После нескольких секунд неловкого молчания Вилланель улыбается, но улыбка не достигает её глаз.       - Может, после Рима, - говорит она.       И Ева, готовая быть рабыней каждого вздоха, каждого слова, каждого взгляда этой женщины, отвечает:       - Да.

***

      Дорогая Ева,       Я хотела начать это письмо со слов «Моя дорогая Ева», но вспомнила, что тебе не нравится, когда тобой владеют, так что мне пришлось взять чистый листок бумаги. Видишь, одно из моих хороших качеств - я всегда раздражаю тебя по-разному.       Прости, что не писала раньше. Это не потому, что я о тебе не думала. (Думала и думаю каждый день). Я переживала, что за тобой следят, и меня смогут выследить. Если ты всё ещё жива, они, должно быть, уже потеряли интерес. Если они придут за мной, то, по крайней мере, у меня будет компания. Но не волнуйся, теперь у меня есть дробовик и топор (в твою честь... шучу, он для дров. Аляска превратила меня в силачку). А ещё у меня появился глупый пёс, который поплелся со мной до дома из кафе и никак не хотел уходить. Он мелкий говнюк, который ссыт на кровать и копает сажу в камине. Я назвала его Пакак, что означает «тот, кто вечно вляпывается в неприятности». Прямо как мы, скажи?       Аляска прекрасна, но скучна. С тобой здесь было бы прекраснее и не так скучно. Теперь я понимаю, почему ты рассердилась и не пошла со мной. Ты надеялась, что я не совсем такая, какой ты меня представляла, чтобы ты смогла оправдать свои чувства, но, боюсь, я тебя разочаровала. Мне жаль.       Я скучаю по своей работе. А ты по своей скучаешь? Я изучаю больше языков и делаю фотографии в национальных парках. Я купила навороченный фотоаппарат с навороченными объективами, но я пока не очень хороша в фотографии. Я научилась зимней рыбалке. У меня появился друг, который показал мне, как это делать (не ревнуй, он старый и толстый). Здесь я не могу носить то, что мне нравится, поэтому большую часть своего состояния я потратила на фланель. Ты бы надо мной посмеялась (если только тебе не нравится фланель).       Какое-то время здешний воздух казался свежим, словно глоток новой жизни. Но теперь моя кожа зудит, будто фейерверк взлетает в небо, готовый вот-вот разорваться. Думаю, ты знаешь, каково это.       Я думаю о тебе по сотне раз на дню. Что ты ешь, какую ужасную одежду ты носишь, какие фильмы ты смотришь, испытываешь ли ты ко мне что-либо, помимо обиды. Я гадаю, не ушла ли ты от Нико. Гадаю, не нашла ли ты себе кого-то нового. Я скучаю по запаху и ощущению твоих волос, твоей кожи. По глубине твоих глаз. По твоей улыбке. Мне больно представлять, как ты улыбаешься, но я надеюсь, что ты улыбаешься. Я надеюсь, что ты счастлива. Или, по крайней мере, в безопасности. Я гадаю, не уволилась ли ты из МИ-6. Гадаю, над чем ты работаешь. О том, какие скучные убийства ты расследуешь, раз уж я больше не красуюсь. Но я учусь хакерству, как в кино, так что скоро все узнаю. (Шучу, я не стану тебя сталкерить. Ну, может, только на Фейсбуке).       Я хочу тебе кое-что сказать, но сейчас не время. Надеюсь, что это время настанет - но я не стану тебя беспокоить, если ты не напишешь мне в ответ. Я лишь хотела, чтобы ты знала, что я в порядке. Знаю-знаю, как высокомерно полагать, что тебе не всё равно. Но просто на всякий случай.       Если тебе легче от мысли о том, что я умерла и меня больше нет, то уверена, что однажды я забуду покормить Пакака, и он сожрет меня во сне. Держись за эту мысль.       Твоя,       Ви х       Листок покрылся уродливыми складками из-за крепко сжимающих его кулаков Евы, которая растягивает его настолько сильно, что он может порваться. Она отпускает листок, разглаживает по кофейному столику и откидывается на спинку дивана, будто он может взорваться.       Она держится две секунды, прежде чем снова схватиться за листок и приняться перечитывать каждые несколько слов снова и снова, прежде чем перейти к следующим. Как будто между строк запряталась сама Вилланель. Как будто она сможет найти в этом письме какую-то магнитную подсказку, которая мгновенно поставит всё на свои места.       Я всегда раздражаю тебя по-разному.       Ева смотрит прямо перед собой на камин, отчаянно нуждаясь в способности вызывать эту женщину одной лишь силой мысли по одной единственной причине, - гневно на нее посмотреть. Какая же чепуха. Вилланель раздражала её во всевозможных смыслах как минимум раз по десять.       Прямо как мы, скажи?       Мы.       Мы...       Она игнорирует эту часть и изо всех сил старается представить Вилланель, бредущую по снегу в огромных ботинках и шапке-ушанке, проклиная свою собаку бесполезными командами на всех доступных ей языках, пока не находит тот, который животное понимает. Ева фыркает - это наиболее близкий к смеху момент за последние несколько недель, но...       Ты надеялась, что я не совсем такая, какой ты меня представляла,       Нет. Это нечестно. Несправедливо, что Вилланель может говорить правду и даже не оказать любезность быть здесь с Евой, чтобы она смогла солгать, защищаясь.       Ты бы надо мной посмеялась (если только тебе не нравится фланель).       Что-то внизу живота сжимается и разливает теплоту по всему телу. Никого здесь нет, чтобы услышать, как её сердце пропускает несколько ударов, так что она сможет это отрицать. Видя это письмо, она чувствует себя незащищенной, будто простой акт чтения равен принятию.       Думаю, ты знаешь, каково это.       - Да неужели? - сердито возражает Ева. - Думаешь?!       Вилланель знает это слишком хорошо. Знает, как это затрагивает каждую клеточку тела Евы. Часы сменяются часами, не более чем серое пятно, в то время как ты жаждешь всплеска малинового цвета - один день накладывается на другой, складываясь под тяжестью следующего, подтверждаемого лишь эхом полузабытой истины: «Я просыпаюсь и думаю: неужели опять?»       ...думаю о тебе по сотне раз на дню...       ...хочу тебе кое-что сказать...       Ева с силой складывает лист бумаги пополам, заглушая слова, но это бесполезно. Мозг ожил, запечатал это письмо в своей памяти, воспроизводя его снова и снова в непрекращающемся цикле - пока она ест, пока она чистит зубы, пока она пытается заснуть. А хуже всего то, что ей не с кем этим поделиться. Никому и никогда нельзя видеть это письмо, никто не сможет взглянуть на него и сказать: «Что за херня?», чтобы она смогла ответить: «Скажи?». Может быть, это бы не так сильно душило, если бы она не была одна, но она не может никому показать, даже рассказать, и только за это Вилланель может катиться к чертям собачьим.

***

      Кенни бросает один взгляд на листок бумаги, сунутый ему в лицо, когда они остаются наедине, и снова смотрит на Еву.       - Почему ты мне это показываешь?       - Потому что мне нужно, чтобы ты сказал мне, что делать! - шепотом кричит Ева, устремляя взгляд на дверь. Кенни следует ее примеру, вот только он, похоже, пытается найти путь к отступлению, нежели убедиться, что их никто не подслушивает.       - Пожалуйста... - качает головой Кенни, откатывая свой стул на несколько дюймов назад. - Пожалуйста, не заставляй меня.       - Но ты мне нужен.       - Стоит ли мне вообще спрашивать, почему?       - Мне нужен совет!       - Я даю дерьмовые советы.       - Ой, Кенни, да перестань!       - Это вне моей компетенции.       Ева вздыхает.       - Пожалуйста?       - Сожги его.       - Что?       - Это мой совет. Сожги письмо.       - Я... не могу, я не буду...       - О боже мой, ты ведь уже написала ответ?       - Нет! С этим мне и нужна помощь.       - Тебе нужно, чтобы я... помог тебе написать твоей девушке... которая в тебя стреляла?       Ева шлепает его письмом.       - Мне нужно знать, что это безопасно.       - Безопасно... писать убийце?       - Перестань. Я о том, смогут ли это письмо отследить, не наблюдают ли за мной, не... перехватят ли его.       - Точно. Что ж, я бы держался подальше от наклеек с обратным адресом. Может, тебе стоит найти абонентский ящик, подходящий под её.       - Э-э, я имела ввиду... безопасно ли это... для неё.       Кенни моргает.       - Ты совсем слетела с катушек. Ты это знаешь, да?       - Да.       - Чокнутая.       - Знаю.       - Неужели?       - Да.

***

      Ева не чокнутая. Написать письмо - это не преступление.       Проблема в том, что она понятия не имеет, что написать.       Ева не писала ни одного письма ещё со времен появления проклятого Интернета. Вилланель не могла же ей просто написать СМСку, да? Это бы слишком упростило задачу, да? Недостаточно драматично, недостаточно романтично. Она просто должна была устроить сцену, должна быть запоминающейся, и всё, что Ева напишет на бумаге, будет блеклым по сравнению с этой чепухой, которую Вилланель криво нацарапала своим ужасным почерком на обеих сторонах этой причудливо рифленой канцелярской бумаги. Ева определённо точно не изучила каждый миллиметр этого листа. Наверное, Вилланель отправилась в ближайший город на Аляске, чтобы его отыскать. Обожает из всего делать грандиозное событие.       А мы не можем просто переписываться СМСками?       Ева вырисовывает каракули на листе, который она вырвала из записной книжки в линейку, а затем быстро его сминает и отбрасывает в сторону. Прямо как разочарованный писатель из какого-нибудь драматического фильма, с полупустой бутылкой Кьянти и всё такое.       Дорогая Вилланель,       Блять. Никаких имен.       Дорогая Ви,       Боже правый, как же тупо это звучит. К тому же, Вилланель определённо не тот человек, которого она считает дорогой. Существует ли этикет написания письма человеку, которого ты хочешь придушить (и только на 5% в сексуальном плане)?       Ви,       С таким же успехом можно её ещё разок пырнуть.       (На 10%, максимум).       Моя прекрасная трагедия,       Она пропускает несколько строчек. Приветствие может подождать.       У меня был пёс, когда я была подростком. Он тоже вечно вляпывался в неприятности, пока моя мама его не отдала. Я плакала три недели.       О, блестяще.       Уверена, Аляска и вполовину не так красива, как ты.       Оказывается, она не умеет флиртовать через письмо. Что ж, а Вилланель, очевидно, умеет. Ева же - решительно нет. Не то чтобы она этого хочет, да и вообще когда-либо захочет.       С работы я не уволилась, так что мне незачем скучать.       А теперь она лжет. И это совсем не убого.       Она наливает себе ещё один щедро приготовленный стакан, без изящества его осушает и отрывает очередной листок бумаги, сжимая ручку до тех пор, пока у нее не белеют костяшки, а на темный лак стола прямо у края письма не падает слеза. Она растекается по бумаге, оставляя небольшое влажное пятно, которое при высыхании морщит бумагу, раскрывая Еву.       Поскольку больше у неё листов не осталось, Ева яростно впечатывает ручку в бумагу.       Всем, кого это касается:       Я понятия не имею, что тебе сказать.       Ты обладаешь невероятной способностью изображать нормальность, не так ли?       Я уже сто раз представляла твою жизнь в своей голове. То, как ты рубишь дрова, чтобы выпустить пар и убить время, хотя в городском магазине, скорее всего, дрова продают пачками. То, как ты берёшь свой Никон за 7000 долларов, чтобы сфотографировать карибу, но через двадцать минут тебе становится скучно, и ты жалеешь, что не взяла с собой дробовик. Тебе стоит посмотреть видео о дрессировке собак на Ютубе. О системе вознаграждения. От угощений он располнеет, но другие методы жестоки. А ты не жестокая.       Я тоже о тебе думаю. Иногда я думаю о том, что мне стоило получше тебя пырнуть. Иногда я думаю о том, что никогда не прощу себя за то, что хорошенько тебя не оттрахала, когда у меня ещё была такая возможность. Иногда я гадаю, что бы случилось, если бы я сбежала вместе с тобой, поужинали бы мы спагетти, а иногда я гадаю, что бы случилось, если бы тебя вообще не существовало. Я бы всё так же сидела за этим столом, но мне бы больше не было больно. Мне было бы скучно, как и тебе, скучно и не больно. А потом я злюсь на себя, когда понимаю, что я бы не стала ничего менять, если бы и могла.       Я в безопасности. Работаю. Без тебя невероятно скучно. Нико ушел, и иногда я забываю поесть. Я не могу спать, а когда засыпаю, мне снишься ты. Ты за полмира от меня, а я всё равно не могу от тебя сбежать.       Я не думаю, что помню, каково это - быть счастливой. А ты?       Не забывай кормить свою собаку.       И только когда она клеит марку за маркой на конверт (просто для перестраховки), Ева понимает, что она пьяна. Ничуть не смущённая этим откровением, она, спотыкаясь, переступает через порог своего дома, подходит к почтовому ящику и бросает в него конверт, чуть не забыв его лизнуть, чтобы запечатать, что в её нынешнем состоянии выглядит странно эротично.       «Пошла ты на хер», - её последняя связанная мысль, прежде чем она отрубается в своём кресле.

***

      Если наутро, не успев встать с кровати, она первым же делом гуглит, сколько времени нужно, чтобы письмо дошло от Лондона до Аляски, то винить в этом можно только похмелье.

***

      Две недели.       Три недели.       Четыре недели, и Ева решает, что всё то, что она написала в письме, достаточно для того, чтобы заслужить тишину в ответ.       Когда в пятницу вечером её телефон жужжит, она уже выпила на два бокала больше, чем нужно, чтобы распознать американский код города. Но вот оно - по словам Вилли Вонка: чёрным по белому, яснее и быть не может, - красуется на её экране блокировки:       Вау, ты ужасно пишешь письма 🤔