manie sans délire

      (Один день до Рима)       Звонок в дверь в 10 часов вечера может и должен означать приход Нико, но это не он. Ева с удивлением обнаруживает, что её это ничуть не удивляет.       Ещё больше она удивляется, осознав, что она ничуть не возражает.       Все мысли о Нико улетучиваются, когда она рассматривает стоящую у неё на пороге Вилланель, засунувшую руки в непрактично маленькие передние карманы джинсов. Грудь выделяется на фоне слишком короткой желтой футболки, украшенной смайликом какашки. С волосами, собранными в беспорядочный пучок, несколько прядей из которого сбежали, чтобы завиться вокруг её лица (кто может их винить?), она выглядит необычайно маленькой.       - Привет.       Ева моргает.       - Что случилось?       - Ничего.       - Что ты здесь делаешь?       Вилланель хмурится.       - Я подумала, что тебе может быть одиноко.       «Спасибо за жалость» - первая мысль Евы, но это несправедливо. Всё это несправедливо. Справедливость закончилась уже очень давно.       - Оу, - вместо этого говорит она.       Глаза Вилланель слегка расширяются в защитном жесте.       - Я могу уйти.       - Нет-нет... извини. Это... нет. В смысле, да, - она невесело смеётся и прижимает ладони к лицу. - Мне одиноко.       - Так впусти меня, я с выпивкой.       Вилланель тепло улыбается, когда Ева поднимает глаза и замечает сумку, перекинутую через её плечо.       - Я подумала, ты захочешь чего-нибудь покрепче шампанского, - говорит Вилланель, пока Ева ведёт их на кухню, и размахивает бутылкой Редбреста, когда Ева оборачивается. Ева замечает цифру «21» на этикетке и почти теряет хватку на нелепых кружках, зажатых между её пальцами.       - Разве это дерьмо не стоит баксов четыреста?       - Откуда мне знать, любимая? - отвечает Вилланель с ирландским акцентом, оценивая этикетку. - Я стащила его у Константина.       Ева сдерживает смешок от внезапного переворота в животе. Ну, блять, конечно, Вилланель выберет именно тот акцент, от которого у неё слабнут колени, и, конечно, она идеально его подаст.       Запихнув кружки обратно в шкаф, Ева достает пару редко используемых стеклянных бокалов.       - Для него нужны подходящие бокалы.       Вилланель торжественно разливает напиток, протягивает ей один бокал и мягко чокается с ним своим.       - За что пьем? - спрашивает Ева.       - К черту мужчин, - твердо говорит Вилланель. Ева запрокидывает голову и хохочет.

***

      - Хочешь, я её убью?       Ева фыркает и сильнее прижимается к диванной подушке. Их ноги почти касаются друг друга на журнальном столике, их стаканы опустели (снова), а их тела, кажется, с каждым глотком тяготеют к центру дивана, но Ева не пьяна.       - Да, - говорит она, рассеянно ухмыляясь вдаль. Ладно, может, она немного пьяна. - Нет! Боже. В смысле, да. Но нет.       Вилланель корчит губы в ухмылке.       - Я могла бы задушить её одним из тех симпатичных бюстгальтеров.       Ева смеётся ещё сильнее.       - Или разбить ей голову музыкальной шкатулкой, которую ты сломала, потому что ты задница.       Ева смеётся настолько сильно, что не может дышать.       - Тебе смешно, Ева? Убийство - это очень серьезно.       Ева сгибается пополам, из-за чего её голова почти оказывается на коленях Вилланель, и это целиком и полностью вина Вилланель. Угостила её дорогим спиртным и подделала план убийства глупой, скучной, возможной любовницы Нико. Ева не хочет об этом думать, и Вилланель быстро соглашается. Внезапно в тёмных волосах оказываются длинные нежные пальцы, которые гладят их с искусной ловкостью. Иногда ноготь слегка царапает кожу головы, поджигая каждый нерв.       - Не делай глупостей, - бормочет она.       - Прошу прощения, чья голова лежит на моих коленях?       - В смысле, в Риме, - Ева с трудом садится и пытается разглядеть своим размытым зрением обеих Вилланель. - Будь осторожна, ладно?       Вилланель внимательно на неё смотрит.       - Я постараюсь.       Еве удается сфокусировать великолепное пятно кожи и светлых волос обратно в одного человека, и насколько же превосходен этот человек.       - Хочешь меня поцеловать?       Вилланель улыбается.       - Нет.       - Почему нет?!       - Потому что ты пьяна. И капризна.       - Не правда! - капризничает Ева.       И затем руки Вилланель касаются её лица, обхватывая её щеки, чтобы удержать на месте. Ева может почувствовать её дыхание, запах её духов и сладкую ириску ирландского виски вместе с намеком на конфеты M&Ms, которыми они делились, за которые сражались и которыми бросались друг в друга на протяжении всего фильма - всё ещё остановленного на финальных титрах в другом конце комнаты.       Вилланель смотрит прямо в её душу, а затем наклоняется. Её губы слегка касаются уха Евы, когда она шепчет:       - Я хочу, чтобы ты его запомнила.       Ева просыпается в одиночестве на своем диване под одеялом, полностью одетая, со стаканом воды и упаковкой аспирина на кофейном столике. Бокалы вымыты, телевизор выключен, и на мгновение она задается вопросом, не причудился ли ей вчерашний вечер, пока не находит спрятанный под пультом клочок бумаги.       Скоро увидимся, детка.       х

***

      Вау, ты ужасно пишешь письма 🤔       Она не успевает воспринять слова на экране, как на их месте уже возникает второе сообщение:       Но мне понравилась та часть, где ты хочешь хорошенько меня оттрахать       И третье:       Это было мило       И четвертое:       😏       Господи боже.       «Я была пьяна», - пишет она и быстро отправляет. Она снова пьяна, но Вилланель об этом знать необязательно.       Вилланель.       Она разговаривает с Вилланель.       После шести месяцев тишины.       Шести месяцев после того, как Вилланель выстрелила в неё.       Не стоит об этом забывать.       В левой части чата оживают три точки, но в какой-то момент за последние полгода терпение Евы целиком и полностью исчерпалась. Она отвлекает себя, добавляя безымянный номер в свои контакты, заменяя контакт «Ви», который она так и не смогла удалить. На мгновение она задумывается. Может, код будет безопаснее? Она колеблется, а затем меняет имя контакта на «ОА». Ей кажется это умным (по крайней мере, умнее, чем сериал), но когда приходит следующее сообщение, это имя выглядит неправильным, безличным, и она быстро меняет его обратно.       Ви: Значит, ты не помнишь, что написала?       Ева закатывает глаза.       Ева: Не совсем.       Ви: А ты помнишь ту часть, где сделала мне предложение? 👰👰       Ева: Хорошая попытка.       Ви: Спасибо.       Затем:       Ви: (Пакак не сможет нести наши кольца, потому что он их съест, и нам придется отложить церемонию, пока он... ну, знаешь).       Ева подавляет угрозу улыбки.       Ева: Буду иметь ввиду.       Ви: 🐕💩💍       Улыбка побеждает.       Ева: Так... как ты?       Ви: О нет, переписываешься ты тоже ужасно.       Ева глазеет на экран и парирует:       Ева: Только когда переписываюсь с людьми, которые в меня стреляли.       Ви: Всё ещё злишься из-за этого?       Ева: Да, я бы сказала, что злюсь.       Ви: Можно посмотреть?       Ева: На что посмотреть?       Через минуту появляется фотография, и Ева перестает дышать. Она касается простора золотой кожи, и фотография открывается на полный экран, демонстрируя тело Вилланель от бедра до грудной клетки с кружевной полосой чего-то исчезающего под тазовой костью. В центре красуется шрам. Метка Евы.       Ви: У нас одинаковые?       Ева прикрывает глаза.       Ева: Совсем не похожи.       Ви: Покажи.       Мать твою.       Ева: Почему ты просто не скажешь «скинь сиськи»?       Ви: Ты какого обо мне мнения, Ева? Я джентельменка.       Черта с два.       Вилланель этого не заслуживает, не заслуживает. Она не имеет права ни о чем просить Еву, и Ева старается полностью осознавать этот факт, когда заходит в ванную, расстегивает свою рубашку ровно настолько, чтобы обнажить поражённое плечо, и становится перед зеркалом. Она не пытается сделать фотографию сексуальной, правда не пытается, потому что нет абсолютно ничего сексуального в демонстрации своей пулевой раны человеку, который её оставил.       Она отправляет фотографию и ждёт невероятно невыносимое количество времени, несмотря на быстрый ответ.       Ви: Я хреново нацелилась. Слишком близко к кости. Извиняюсь.       Ева: Блестяще. Спасибо.       Ви: Мне правда очень жаль.       Ева: Это не имеет значения.       Ви: Значит ли это, что теперь мы квиты?       Ева закатывает глаза к гребаному потолку.       Ева: Ладно.       Ви: У тебя очень красивые плечи.       Так вот как Вилланель решила её убить. Не пулей, не ножом, не шпилькой, а мучительным, медленным соблазнением без всяких намерений остановиться.

***

      Впервые за полгода Ева просыпается не от сообщения о рабочих моментах от Кенни, из-за которого у неё появляется резкое желание отложить будильник и плюхнуться обратно на кровать.       Ви: Ну не хреново ли, что за убийство дают больше лет, чем за изнасилование?       Ева прищуривается и перетаскивает ползунок яркости до самой нижней точки, но результат не менее неприятный.       Ева: И тебе доброе утро.       Ви: Доброе утро, но серьёзно. С изнасилованием придётся жить всю жизнь. А когда ты мёртв, ну, тебе уже ни с чем не придётся жить.       Ева: Который час на Аляске?       Ви: Час водки.       Ева улыбается и понятия не имеет, почему.       Ева: Иди спать.       Ви: Не могу, солнце светит всю ночь. Это раздражает. Извращение какое.       Ева: Прямо как ты.       Ева: Мне нужно в душ.       Затем, на всякий случай:       Ева: Пожалуйста, не пиши мне, пока я на работе.       Вилланель пишет ей на работе. По дороге туда, по дороге в здание и на протяжении всей её первой встречи. К тому времени, когда она устраивается за своим столом, Вилланель, похоже, заканчивает разговор сама с собой, который завершается следующими словами:       Ви: Уже закончила работать?       Ева: Время десять. Помолчи.       Ви: Разве ты не хочешь узнать, что я нашла в сарае за домом?       Ева: Нет.       Ложь.       Она доживает до обеда и злобно не добивается никаких результатов.       Ева: Что ты нашла?       Практически сразу вспыхивает фотография. Освещение не самое лучшее, но можно безошибочно разглядеть, как гигантский бобёр ковыряется в кучке дров рядом с лопатой.       Ви: Ты так долго отвечала, что я успела придумать девятнадцать шуток про бобров.       Ви: Хочешь, расскажу?       Ева: Нет.       Ви: 1) Хочешь увидеть моего бобра?       (Прим. перев. - англ. «beaver» - буквально «бобёр», на сленге значит «вагина»).       Ева: Пожалуйста, прекрати.       - Что ты делаешь?       Ева вскидывает голову и видит Кенни, стоящего у её стола с большей, чем обычно, аурой осторожности.       - Что?       - Ты улыбаешься. Почему?       - Нет, не улыбаюсь.       - Нет, улыбаешься.       Блять, а ведь улыбается.       Ева выпрямляет линию своего рта. Кенни бросает взгляд на её телефон, а затем быстро возвращает его на неё с широко раскрытыми глазами.       - О боже мой.       Ева шикает на него, вскакивает на ноги и тащит за руку в коридор, закрывая за ними дверь.       - Ты с ума сошла? - шипит Кенни.       - Это мы уже решили.       - Ты переписываешься с ней?       - Нет!       - Переписываешься.       - Переписываюсь.       Ева, должно быть, выглядит такой же побежденной, какой и чувствует себя, потому что его лицо смягчается.       - Ева...       - Знаю-знаю. Пожалуйста, не рассказывай никому.       - Что ты творишь?       - Я не знаю.       - Она уже прислала тебе цветы?       - Что?       - Ну, я не знаю протокола извинений после того, как ты в кого-то выстрелил...       - Ой, заткнись.       Кенни поднимает бровь.       - Однажды она прислала мне розы, но это было давно.       Кажется, ей это ничуть не помогает, но к тому времени, когда она понимает, что ей следует перестать нести всякую чушь, уже слишком поздно. Они смотрят на противоположные стены, в равной степени смущенные за Еву, пока Кенни нежно не тянет её за руку.       - Не забывай. Хорошо?       - Что?       - Не забывай, кто она такая.       Ева фыркает.       - Я даже не знаю, кто я такая.       - Значит, сперва выясни это.

***

      Ева игнорирует свой телефон до конца дня. Каждый раз, когда она тянется к нему, её одергивают глупые, глупые слова Кенни. Она мельком видит четырнадцатую шутку: «Мой сарай притягивает всех бобров во двор», что даже не считается шуткой, и устанавливает на своём телефоне режим «Не беспокоить».       Она ожидала, что дома будет чувствовать себя в большей безопасности, но вместо этого она чувствует себя незащищённой. Здесь некому бросить ей вызов, некому спустить её с небес на землю, если она полетит прямо в шторм. Она не может сказать, ухудшает или поднимает настроение виски, которое она достает из шкафа. Ей кажется, что она может уплыть или утонуть, либо и то, и другое, но она определённо куда-то движется.       К вечеру Вилланель притихает, и Ева слишком устала делать вид, что не скучает по ней. В 23:00 она отправляет ей смайлик барсука (достаточно близко) и ждёт.       И ждёт.       И...       Ви: Ева, когда ты нормально со мной поговоришь?       Что-то не спиртное вспыхивает у неё в животе, змеится вверх и оседает, трепеща, в её груди.       Ева: Я не знаю.       Ева: Я не знаю, как.       Ева: Я даже не знаю, хочу ли этого.       Ви: А чего ты хочешь?       Ева: Я не знаю.       Это правда, хотя Вилланель её и не заслуживает.       Ева: Я хочу, чтобы всё было иначе. Чтобы всё сложилось иначе.       Ви: Ты всё ещё хочешь фантазию. Не реальность.       Ева: Хотела. Но больше не хочу, я просто... не знаю.       Ви: Тебе бы стало легче, если бы ты на меня накричала?       Ева: Может быть.       Ева: Но тебя здесь нет.       Ви: Что бы ты сделала, если бы я была с тобой?       О, господи милостивый.       Ева: Наверное, ударила бы тебя по лицу.       Снова правда.       Ви: И всё?       Ева: Нет.       Ви: Ты всё ещё хочешь всё знать?       Ева: О тебе? Да.       Ева ждёт многообещающего появления трёх точек, но ничего не происходит. Тридцать секунд. Сорок пять. Шестьдесят.       А затем её телефон звонит.