manie sans délire

      (2008)       - Расскажи мне, - умоляет она, накручивая прядь Оксаниных волос на палец. - Расскажи мне о своём прошлом.       - Мне нечего рассказывать.       - Пожалуйста.       Зимнее солнце освещает их тела и простыни; ослепляющий блаженный свет изгибается по всей спальне под углами в стиле Пикассо. Луч на несколько дюймов не достигает креста на стене, но с лёгкостью находит кожу Анны, делая её почти белой. Оксана пытается найти символизм, какую-нибудь романтическую значимость - свет против тьмы, иллюзию невинности и потери веры. Ей нравится приходить ближе к вечеру, когда солнце заглядывает в комнату, чтобы видеть каждый дюйм тела Анны, каждый изгиб, каждый угол, каждый так называемый изъян.       Анна это ненавидит.       - Такое рассказывают человеку, с которым у тебя есть будущее, - она пристально смотрит в глаза Анны. - Ты хочешь будущего со мной?       - Я хочу узнать тебя, - беспомощно говорит Анна.       Это несправедливо, но Анна никогда не справедлива. Она хочет её сердце и душу, но взамен готова отдать только своё тело. Она хочет открыть Оксану, заглянуть внутрь, как на музейный экспонат, а затем осторожно положить её обратно на полку, когда истечет время - одну, спрятанную подальше ото всех.       - Ne me demande pas*, - отворачиваясь, говорит Оксана. - Ce n'est pas juste.       *Не спрашивай меня. Это не честно.

***

      Видимо, Ева нажимает на зеленую кнопку и поднимает телефон к уху, потому что следующее, что она слышит, - это низкий, грубый и бесстрашный голос Вилланель.       - Так спроси меня.       Под ложечкой сосет. Кажется, будто прошла чуть ли не вечность с тех пор, когда этот низкий русский тембр закрадывался к ней в ухо, обвивался вокруг ее мозга без намерения отпускать.       - О чём спросить?       - О чём угодно, - мягкий вдох, а затем едва слышный шёпот: - Так приятно слышать твой голос.       Ева сглатывает тяжелый ком правды в горле, сглатывает: «И мне», «Я скучала по тебе», «Я думала, что уже никогда...»       - Как я узнаю, что ты говоришь правду?       - Никак.       - Муж Анны был первым человеком, которого ты убила?       На другом конце провода повисает молчание. Ева предполагает, что Вилланель не ожидала этого вопроса. Это доставляет ей извращённое чувство удовлетворения, когда она вот так застает её врасплох. Это напоминает ей о единственном разе, когда ей это удалось, когда она этим воспользовалась - вскинула нож и предала то извращенное, глупое чувство доверия, которое ей оказала Вилланель. Может, во всём виновата именно Ева - кем бы они могли стать, чем бы могла стать или не стать Вилланель, если бы она её не пырнула?       - Нет, - наконец говорит Вилланель.       - Кого еще?       - Своего дядю.       Ева напряжённо думает. Этого не было в личном деле, ни одно исследование ничего не показало...       - Как?       - Я подмешала в коктейль его лекарства.       - Зачем?..       - Он совращал мою шестилетнюю двоюродную сестру.       Господи Иисусе.       На этот раз Еве отчаянно хочется поверить в то, что Вилланель всё это выдумывает - представление, игра - давая ей слезливую историю, которую она всегда надеялась услышать, некое оправдание разбитой души или её отсутствия - но в её голосе нет ничего показного или драматичного. Он напряжённый, грубый и практичный. Даже будучи на другом конце света, ей явно некомфортно. Ева успешно её потрясла.       Это не дарит того удовлетворения, которого она ожидала.       - Сколько тебе было лет? - спрашивает она.       - Четырнадцать, кажется.       Ева сглатывает.       - И никто никогда...       - Всё выглядело как передозировка. У него всё равно были проблемы с сердцем. Я хотела сделать это иначе, сделать это так, как он этого заслуживал. Но я боялась, что меня поймают.       - Как... как ты хотела это сделать?       - Давай просто скажем, что Макс легко отделался. Но он тоже был козлом, Анна просто не видела этого, потому что все натуралки - тупые.       Конечно, Анна не была ни натуралкой, ни глупой, и они обе это знают. Вилланель просто извергает горечь, окрашивая каждый слог в агонию и негодование, но все возражения покидают голову Евы. Слова, дыхание, осуждение, всё это. Она чувствует пустоту, если не считать сильной боли, которая зародилась глубоко в центре груди.       - Твоя очередь, - говорит Вилланель. Голос звучит натянуто, с резкими, дрожащими нотками.       - У меня... - Ева зажмуривается, стараясь переключить передачу. - У меня нет ничего интересного.       - Расскажи мне о своей семье.       - Э-э. Моя мама была алкоголичкой. Родители развелись, когда мне было три, мой папа перевез нас обратно в свой дом в Коннектикуте, а спустя примерно год моя мама спилась до смерти.       - Тебе нравится твой отец?       - Нравился... очень сильно. Он умер почти сразу после того, как я окончила колледж.       - Как?       - Сердечный приступ.       - Он не страдал, это хорошо.       - Да, - Ева полагает, что так Вилланель выражает сочувствие. - А что насчет твоих родителей?       - Оу, ну знаешь. Отец был боссом мафии, а мать - экзотической танцовщицей, которая повесилась на мой тринадцатый день рождения.       - Брехня.       Вилланель смеётся, но смех пустой.       - Умница.       - Скажи мне правду.       - Правда скучная. Отец не был хорошим, полиции было плевать.       - А твоя мать?..       - Когда мне было двенадцать, он ударил её по голове лопатой, и она больше не очнулась.       В один момент кажется, будто весь воздух выбивают из груди Евы. Она открывает рот, чтобы что-нибудь сказать, но с её языка вырывается лишь сдавленный писк.       - Тебе не нужно ничего говорить, - говорит Вилланель. - Ей больше не больно, а он умер в тюрьме. Дочь вся в отца.       Ева позволяет тишине естественно их окутать, отказываясь от поиска подходящих слов. Их нет, как нет и вообще никаких слов. Это никак не исправишь, не утешишь, не решишь. Душераздирающая новость для Евы - древняя история для Вилланель, мертвая и похороненная.       - Что случилось... с тобой? - спрашивает Ева. - После.       - Я переехала жить к своему дяде.       О боже.       - Значит, мы обе сиротки, - говорит Вилланель. Её голос притворно посветлел, как будто она заканчивает рассказывать сказку на ночь. Ева задается вопросом, возможно самонадеянно, научилась ли она за все это время отличать реальность от наигранности, или же Вилланель просто закопала мимолетный проблеск уязвимости и зашила себя, чтобы больше никогда не открываться.       - Ага, - глухо говорит Ева.       - Видишь? Разговаривать не так уж и сложно.       - Говори за себя.       - Неужели моя детская травма слишком тяжела для тебя?       Ева чувствует приступ сарказма, но без злого умысла.       - Нет, - говорит она.       - Я еще никому не рассказывала о своем дяде.       Ева не уверена, верит ли она ей, но это и не имеет значения, потому что её ответ достаточно правдив для них обеих:       - Я рада, что он мертв.       - Это ничего не изменило. Моя двоюродная сестра покончила с собой, когда ей было пятнадцать.       Блять.       - Я...       - Теперь мы можем поговорить о чем-нибудь другом, если хочешь.       - Э-э. Конечно.       - Какой фильм ты ненавидишь больше всего?       - Я... - смеется Ева. Никто никогда не задает такие вопросы. - Я не знаю.       - Подумай, это будет очень важно в следующий раз, когда мы будем выбирать, какой фильм посмотреть.       - Ты на другом конце планеты.       - Мы можем посмотреть его по телефону. Я придумаю тебе кучу викторин. Я в этом хороша.       - Ладно, я ненавижу «Титаник».       - У тебя сердце из камня, Ева Поластри.       - Он банальный!       - Он прекрасный.       - Какая же ты нюня!       - Нюня?       - Да... ты не знаешь это слово?       - М-м, я забыла. Это, типа, древесный сок? Я что, липкая?       - Скорее, приторная.       - Если любовь к настоящей любви делает меня нюней, то ладно, я нюня.       - Я бы не назвала три дня подросткового увлечения «настоящей любовью».       - Это потому что ты старая и бесчувственная.       - Эм, пошла на хуй?       - В любое время.       - Ну ладно, а ты какой фильм ненавидишь?       - Не знаю. «Волшебник страны Оз».       - Что?! Как? Это же классика!       - Классика - это просто кодовое слово для «ты обязан это уважать, потому что раньше стандарты были ниже».       - Ой, да ну тебя.       - А что? Дороти - маленькая дрянь! Она даже не пытается вернуть свои туфельки. По закону они принадлежат ближайшим родственникам. Эльфаба имеет на них полное право.       - Ну, конечно, ты встанешь на сторону ведьмы.       - А еще это оскорбляет маленьких людей. И волшебников, честно говоря.       Ева прыскает от смеха.       - Ладно, так какой фильм тебе нравится?       - М-м, у меня много любимых фильмов. Мне нравится «Молчание ягнят».       - Ну, разумеется. Мне тоже.       - Ну, разумеется. Что еще? Давай, вы - мне, я - вам, Клариса.       Ева ухмыляется, но дрожит. У нее даже гребаный Лектер на высоте.       - Не знаю, - бормочет она. - Я же старая, помнишь? Мне нужно вспомнить много десятилетий кинематографа.       - Тогда за последние десять лет.       - Ох, черт. «Начало».       - Да, черт возьми. Добавь его в наш список фильмов.       - У нас нет списка фильмов.       - Я поделюсь с тобой своим паролем от Нетфликс.       Ева пытается представить Вилланель, прокручивающую Нетфликс и кричащую на отсутствие выбора или простое существование реалити-шоу, возможно, с тарелкой поп-корна на коленях. Интересно, смотрели ли они когда-нибудь одновременно один и тот же фильм, даже не подозревая об этом.       - Мне нужно поспать, - говорит Ева.       - Берегись своих снов. Я могу попытаться поселить идею в твою голову.       - И какую же?       - Еще не решила.       - Как успокаивает.       Нежное хихиканье, тихое пожелание сладких снов на безупречном корейском, и гудки. Ева почти не спит, полночи гадая, в самом ли деле произошли последние двадцать четыре часа. Когда она засыпает, ей снятся не сны, а лишь вспышки света - улыбка до высоких скул; широкие бесстрашные глаза и протянутая рука, к которой тянется Ева - назад, назад, всё дальше и дальше, но так и не касается.

***

      Правда в том, что ей бы не помешал друг. Даже наемная убийца в отставке.       К этому неудачному выводу она пришла, чтобы оправдать нереальную реальность своей жизни.       Она заставила себя перестать задавать вопросы. Вопросы привели в её жизнь Вилланель, вопросы же её и забрали - каждое само по себе было катастрофой. Вопросы стоили Еве всего, и даже если она и не стала бы ничего менять, она устала. Она устала искать ответы. Ответы, черт бы их побрал, могут прийти, а могут и не прийти, и ей все равно, придут ли они, когда и как. Она все равно скажет «да», «да» и еще раз «да» тому, что она хочет, и прямо сейчас она хочет утренние сообщения, фотографии пейзажей Аляски в обеденное время и плохо сымитированные реплики кулинарных поединков, фильмы через океан и континент после ужина, оживленные полуночные дебаты, тихие полусонные пожелания спокойной ночи, после которых она отрубается, как мёртвая, и бессознательную улыбку, которая её пробуждает, когда она представляет пир, который ожидает её голодные глаза.       Ви: В чем ты спишь?       Ви: Я вот сплю без одежды.       Ви: Ты мне приснилась. Ты была в баклажановом платье и у тебя был говорящий кот.       Ви: Символизм киски?       Ви: (Я правда надеюсь, что твоя киска не умеет разговаривать).       Ви: (Я забираю свои слова обратно, это может быть забавно).       Ви: Разве не обидно, что все наши детские угрозы никогда ни к чему не приводили?       Ви: Зыбучие пески... Бермудский треугольник... Дети, которые будут пытаться впихнуть тебе наркотики...       Ви: Брехня всё это, наркотики дорогие.       Ви: Ты попросила меня напомнить тебе добавить молоко в свой список покупок.       Ви: Почему я на это согласилась? У тебя есть смартфон, лоботряска.       Ви: Сама себе напоминания ставь.       Ева игнорирует их. Обычно. Иногда. Она отвечает на свои любимые или на те, которые её раздражают. Однажды утром она остаётся лежать в кровати и отвечает на все, а потом узнаёт, что Вилланель исчезла на целый день с другим телефоном.       Она не уверена, почему её это удивляет (сколько у неё телефонов? Для кого они?), маленькая трещина в попытках Вилланель начать новую жизнь - слабый намёк на прошлое.       (Можно вытащить девушку с работы, но...)       Ева не думает об этом. Она не гадает и не ставит под сомнение странное чувство в животе каждый раз, когда эта мысль приходит ей в голову, потому что Вилланель может делать всё, что ей, черт возьми, заблагорассудится, и так было всегда. Она не обязана объясняться Еве, да и, откровенно говоря, Еве всё равно. Не то чтобы они встречаются, не то чтобы они вообще являются кем-то друг другу, они просто занимаются этим.       Чем бы это ни было.       Сегодня вечером они смотрят «Историю игрушек» и играют в «Кто был твоей первой любовью?»       Вилланель обиженно фыркает.       - Ты правда задаёшь мне этот вопрос, пока говорит картошка?       - Боже, я же не спросила о твоей любимой позе в сексе.       - Мой учитель по географии во втором классе. Из-за этого мне захотелось путешествовать.       - Мужчина или женщина?       - А ты как думаешь? - ухмылку слышно даже через телефон. - И у меня нет любимой позы. Главное - чтобы она начала умолять. Твоя очередь.       - Я не стану отвечать на этот вопрос! - огрызается Ева, пытаясь отогнать образы, которые без приглашения приходят в голову - Вилланель на коленях, на спине, нависает над ней, изгибается во всех мыслимых позах, с абсолютной свирепостью наблюдая за Евой.       - Я имела ввиду твою первую влюбленность, шлюшка, но теперь ты просто обязана ответить.       - Я... я не знаю, - на данный момент она не уверена, что вспомнит своё собственное имя. - Ну, наверное, мне нравится быть сверху.       - О, Ева, - страдальчески сетует Вилланель.       - Что?!       - Ох уж эти натуралы. Всё, что вы знаете - это «сверху» и «снизу».       - Это не правда! И я не натуралка... я никогда не говорила, что я натуралка, но откуда мне, черт побери, знать, какая поза мне нравится с...       - ...с женщиной?       - Ага.       - Это не плохое слово, его можно произносить.       - Ой, заткнись.       - Я тебя засмущала. Давай вернемся к рейтингу PG.       - Пошла ты.       - Не лучшее начало. Кто был твоей первой влюблённостью, Ева?       - О боже, - Ева сильнее вжимается в диван, поправляя свою постыдно больших размеров тарелку чипсов. - Я даже не помню. Я почти всё время читала книги. Я думала, что парни глупые, пока не поступила в колледж.       - Что случилось в колледже?       - В колледже я поняла, что они глупые.       Вилланель безудержно и прекрасно смеётся.       - Умная девочка. Так что случилось?       - Задница. Я познакомилась с Нико, когда вернулась. Он был другим.       - Скажи мне, что у него не было усов. Мне важно знать, что ты на это не подписывалась.       - Нет, - улыбается Ева. - Тогда он был более... отполированным.       - Что насчет девушек?       - А что насчет них?       - Они тебе когда-нибудь нравились?       Внезапно её лицо становится горячим без всякой на то причины.       - Э-э. Нет, не... не в этом плане. В смысле, в детстве я очень восхищалась некоторыми моими подругами, но... это не... в смысле, я никогда...       - Ты этого не понимала.       - Я... я не знаю.       - Я хочу увидеть твои фотографии из колледжа.       - Эм, ну уж нет. На первом курсе у меня возникла дикая идея, что я буду круто выглядеть с волосами до подбородка.       - Пожалуйста? Я покажу тебе свои фотки, на которых я толстая.       - Не была ты толстой!       - О, детка, я провела большую часть детства в одиночестве. Я съела много хачапури.       - Что это такое?       - По сути, хлеб с начинкой из сыра и яйца. Меня бабушка научила, и это было единственным, что я умела готовить.       Ева хочет спросить - новая деталь пазла - но сейчас не время. Она добилась того, чтобы Вилланель вернулась в свое обычное состояние, которая теперь травит легкие и веселые шутки, вытянув её из пустой механической оболочки, которая появлялась всякий раз, когда она рассказывала о своей семье.       - Звучит потрясающе, - говорит Ева.       - Потому я и была толстой. Приезжай, я их тебе приготовлю.       - Хочешь меня откормить? Погоди, ты что, каннибалка?       Вилланель хихикает как ребенок, а затем мгновенно трансформируется:       - Иногда мне правда нравится полакомиться пéченью с бобами и хорошим Кьянти.       Ева смеётся. На экране Базз Лайтер проверят устойчивость своей новой подставки.       Трудно уследить за этими моментами, которые становятся всё более частыми и пропорционально более смелыми - тонкое, но всё же не совсем приглашение уничтожить четыре тысячи миль между ними и доказать друг другу, что они всё ещё состоят из плоти и крови, подтвердить все невозможности, которые произошли с ними за прошлый месяц, за прошлый год.       В первый раз, когда это случилось, Еве потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, как дышать, и ещё мгновение, чтобы вспомнить, как мыслить. («Он правда такой большой, как кажется?» - так Ева ответила на фотографию Пакака, спрятавшего голову в мусорном баке, получив в ответ ожидаемое «сказала она», а через минуту: «Приезжай и сама посмотри»). Теперь это превратилось в постоянную шутку а-ля «приезжай и...», и она не уверена, чего больше боится: того, что Вилланель говорит это серьезно, или того, что она просто шутит.       Тихое «Ева?» вытаскивает её из глубины чрезмерного анализа, пока Базз готовится к своему стильному падению.       - М-м?       - Я хочу, чтобы ты знала, что я всё ещё работаю.       Ева сжимает пальцами пульт. Большой палец находит кнопку громкости и нажимает на неё, убавляя звук на несколько делений. Она тут же впечатляюще трезвеет.       - Работаешь, - медленно повторяет она. - И под работой ты подразумеваешь...       - Не волнуйся, не убийства, - драматично заверяет её Вилланель. - И не на «Двенадцать», разумеется. Но это всё равно не совсем... как же это описать... законно?       - Насколько... «незаконно»?       - Не беспокойся об этом.       - А что? Мне просто интересно!       - Не расскажу, ты будешь надо мной смеяться.       - Что? Нет, не буду.       - Будешь.       - Не буду! Обещаю.       Наступает довольно продолжительная тишина, а затем раздаётся долгий побеждённый вздох.       - Ладно, я принимаю заказы на ограбления.       - Ограбления? - Ева пытается сосредоточиться, визуализировать. - Типа... на кражи?       - М-хм.       - И что... что ты крадешь?       - О, все популярные вещи. Пикассо, Моне, Ренуар...       - Погоди. Ты... ты воровка картин?       - Э-э, да?       Даже такая утонченная натура, как Ева, не может не рассмеяться.       - Какая же ты засранка, - кисло говорит Вилланель.       - Извини! - вскрикивает Ева, не собираясь останавливаться.       - Я краду не только картины! - пытаясь защититься, огрызается Вилланель. - Иногда я угоняю машины, краду ювелирные украшения или... знаешь, другие крутые вещи.       - Так ты... - Ева пытается остановиться, правда пытается... - Ты типа... первая подруга Оушена?       - Никогда тебе больше ни о чем не расскажу.       - Нет, извини!       - Иногда я работаю в команде. Но предпочитаю работать одна.       Это слишком, и Ева снова задыхается от смеха.       - Извини... извини, я просто представила, как ты в маске грабителя и черном спандексе на кабеле спускаешься с потолка со стеклянным куполом.       - Дай угадаю, меня окружают лазерные лучи.       - Да!       Вилланель вздыхает.       - Если тебе такое нравится, наверное, я могла бы это устроить.       Ева гогочет пуще прежнего.       - Извини, - умоляет она. - Я всё. Ладно. Я точно всё.       - Так грубо.       - Извини.       - Это честный труд, никаких жертв!       - За такое тебя практически можно причислить к лику святых, - соглашается Ева, переводя дыхание. - Погоди-погоди. А что вообще можно украсть на Аляске?       - Я не здесь этим занимаюсь, глупышка. Я путешествую.       Оу.       - Оу.       Ну конечно. И вряд ли какие-либо из этих артефактов могли бы храниться в Европе, не говоря уже о...       - Ты когда-нибудь возвращалась... сюда?       - В Лондон? Однажды.       Однажды.       Вилланель была здесь. В нескольких милях, может даже меньше, и она никогда... ни на мгновение, ни на... эта мысль даже не приходила ей в голову? Неужели всё это было...       - Почему ты не пришла ко мне?       - Было не время, - просто говорит Вилланель.       Почему она это решает? Ева что, не имеет права голоса? Почему после стольких месяцев это всё ещё её игра, её решения?       - Перестань думать, - нежно говорит Вилланель. - Скажи мне, что я ошибаюсь.       Ева не может.

***

      На следующее утро её не ожидает ни какая-нибудь бессмыслица, ни размышления на случайные темы, а лишь «хорошей субботы», за которым следует цепочка тщательно отобранных смайликов в хронологическом порядке: «🤠🥔🦖🐷🤖💀🍕👽🏎️🚀️🐶».       Ева: Слава богу. У меня пиздец какое похмелье.       Ви: Разве тебе сегодня не на работу?       Ева: Ох, да ёб твою мать.       И к черту Вилланель за то, что она вообще об этом помнит, но у Евы нет времени даже на то, чтобы пожалеть себя, потому что через несколько секунд появляется фотография, и внезапно она становится очень настороженной.       Это первая фотография себя, которое ей отправила Вилланель: селфи с кривой ухмылкой, одной приподнятой бровью и самыми обнаженными плечами, которые когда-либо видела Ева, на фоне подушек и серебристых простыней.       Ева не может отвести взгляд. Прошла уже целая вечность с тех пор, когда она в последний раз видела это лицо, и ничего не изменилось. Солнечная кожа и утонченные черты лица, озорные глаза и естественные волосы, распущенные по бокам, игривые губы, изогнутые в улыбке, которая существует только для Евы, и это слишком, слишком реально, слишком болезненно красиво и слишком рано.       Вилланель избавляет её от агонии по организации соответствующего ответа, просто заявляя:       Ви: Тебе нужен отпуск.       Ева: Нужен.       Ви: Аляска прекрасна в это время года.       Ева таращится на слова, разогнавшееся сердце как рукой снимает остатки сна. Мгновение спустя появляется доказательство в виде обледеневшего озера, окаймленного вечнозелеными растениями. Блестящие полосы розового, оранжевого и фиолетового переходят одна в другую на небе. В одном углу узнаётся деревянный угол знакомого сарая.       Здесь - в этой проклятой сказке о Нарнии - живёт Вилланель. Здесь она готовит и ухаживает за своей глупой собакой, здесь она принимает душ и собирает вещи, прежде чем отправиться в аэропорт на следующий заказ. Здесь могла бы быть и Ева, здесь у неё могла бы быть жизнь, которую они могли бы разделить между собой, если бы только...       Она выключает телефон, пока не возвращается домой, пока вино не растекается по её венам, и включает его только перед сном, чтобы обнаружить полуденное сообщение:       Ви: Завтра я исчезну на несколько дней (работа).       И ещё одно ранним вечером:       Ви: Буду скучать. х       Ева нажимает кнопку вызова и даже не дожидается приветствия.       - Ты же понимаешь, что если будешь продолжать в том же духе, то однажды тебя поймают?       Она слышит выдох Вилланель - усталый, смиренный и ничуть ни удивленный.       - Почему тебя это волнует?       - Потому что я не хочу общаться с тобой через пуленепробиваемое стекло!       Эти слова кажутся громче и резче в тишине, но глухими после того, что следует за ними:       - По крайней мере, так я смогу тебя увидеть.       Ева таращится на стену напротив своей кровати, позволяя словам снова и снова эхом отражаться от стен, допуская их искреннее отчаянное желание задеть каждую клеточку её мозга. В этот момент кажется невозможным, что она здесь, так далеко от единственного, что заставляет её чувствовать себя живой.       - Ты хочешь меня увидеть? - бессмысленно спрашивает она.       - Каждую минуту каждого сраного дня.       Боже.       Она пытается вспомнить, когда в последний раз принимала это чувство от другого человека; эту грубую, бесконечную страсть - и не может вспомнить.       Значит, она не думает, а лишь принимает уязвимость, которую не заслуживает - потому что серьезно, если так подумать, то Вилланель никогда не была ей ничем обязана, даже ни единым взглядом в её сторону, но вот она здесь, на другом конце мира и всё ещё готовая всем рискнуть.       - Я это ненавижу, - огрызается Ева. - Ненавижу.       - Знаю.       - Я просто...       - Знаю.       - Я тоже хочу тебя увидеть.       Поначалу она не совсем понимает, что сказала это - ведь она так долго и так много об этом думала, в тишине и безопасности своей головы, - но под тяжестью признания и вздоха облегчения с другого конца планеты, что-то внутри неё ломается.       - Так приезжай.