manie sans délire

      (2014)       Константин не нервирует её так, как другие мужчины. Это первое, что она замечает - что странно, потому что он выглядит так, будто может раздавить ей череп двумя пальцами. Может, но не станет.       Из тюрьмы они едут очень долго, но она мало говорит. Он заводит разговор, задает ей общие вопросы о себе, ничего слишком любопытного, ничего расстраивающего, но она дает короткие ответы - резкий контраст с яростным, ярким клубком мании, который убедил его взять именно её. Она всё ещё оценивает, наблюдает за тем, как он переключает радиостанцию или отвечает на звонок. Ей требуется полная поездка, чтобы оценить его. Всё своё очарование, которое она сразу начала на него использовать, никуда не делось, - она тщательно выбирает свои действия до тех пор, пока не решит, насколько вероятно, что он её предаст.       Это показалось мечтой - выход, новая жизнь, крутая работа и бесчисленное количество денег. Но теперь, когда на неё давит реальность, с тяжестью погружаясь глубоко в голову, она задается вопросом, не слишком ли это хорошо, чтобы быть правдой. Слишком хорошо, чтобы длиться вечно. Как и всё (как и все).       Из ниоткуда перед ними возникает грузовик, и Константин вдавливает по тормозам, протягивая руку к пассажирскому сиденью, чтобы защитить её - инстинкт, но её инстинкт сильнее. Это происходит так быстро, что на долю секунды её мозг отключается, и её тело берет верх, хватая его за руку и изгибая до тех пор, пока он не попадает в ловушку. Шины визжат, машина резко останавливается, заставляя ее прийти в себя.       Он смотрит на неё, а она смотрит на него в ответ, перед глазами всё расплывается от адреналина. Он может запросто оторвать от себя её руку своей свободной рукой, но остаётся на месте, не двигаясь.       - Я не причиню тебе боли, - серьёзно говорит он. - Теперь мы партнёры. Ты должна доверять мне.       - Я никому не доверяю.       Он вздыхает.       - А какой у тебя выбор?       Она отпускает его руку, будто всё это время именно она контролировала ситуацию, и смотрит на пейзаж за окном, как можно дальше.       Её доверие очень трудно заработать и очень легко подорвать. Она желает ему удачи.

***

      Он останавливается перед дверью, идентичной любой другой в бесконечном коридоре отеля, и протягивает ей ключ-карту.       - Это твой номер на ночь.       - А где твой номер?       - За соседней дверью.       - А ты не переживаешь, что я сбегу?       - Я - единственное, благодаря чему ты на свободе.       - А ты не переживаешь, что я убью тебя во сне?       Он закатывает глаза.       - Тогда как ты будешь зарабатывать деньги?       Она тоже закатывает глаза и толкает дверь, катя за собой маленький чемодан на колесиках. Расслабиться стало легче после того, как он её накормил.       Он следует за ней внутрь с остальными её сумками: первый комплект одежды, всякая всячина и вещи пятилетней давности, которые были при ней во время ареста.       Она плюхается на кровать, свешивая с края ноги.       - Хочешь остаться и посмотреть фильм?       - Не могу, извини. Мне нужно сделать пару звонков. Завтра мы должны отвезти тебя в Париж. Купить тебе квартиру. Начать твою подготовку.       Она морщит нос.       - Мне не нужна подготовка.       - Ты когда-нибудь держала в руках пистолет?       Она пожимает плечами.       - Ты знаешь, как обойти систему безопасности?       Она хмурится.       - Как ты убьешь мужчину втрое крупнее тебя?       - Выстрелю ему в яйца?       Он поднимает бровь.       - Пистолетом, который ты никогда в руках не держала?       Она гримасничает.       - Тебе нужна подготовка.       - Ла-а-адно.       - И тебе придётся начать плотнее питаться. И отжиматься. Ты такая тощая, будто в тюрьме отсидела.       - Я сексуальная.       - А что, если тебе придется карабкаться по стене? А? Тебе нужно быть сильной.       - Я и так сильная!       Константин растягивает губы в улыбке, а затем пересекает номер, подходит к столику у окна и садится. Он ставит локоть на поверхность на нужной высоте, чтобы заняться армрестлингом, и сжимает кулак.       - Ладно, давай.       Она таращится на него, и он смеётся. Она решает, что ей нравится его смех.       - А ещё тебе нужно кодовое имя.       Её глаза расширяются.       - Правда?       - Конечно.       - Любое, какое захочу?       - Может быть...       - Бонд. Джеймс Бонд.       Он закатывает глаза.       - Ганнибал?       - Тебе не разрешено есть свои цели.       - Но что, если моя цель - красивая женщина?       - Тогда только её киску, - улыбается он.       Она озаряется яркой улыбкой.       - Погоди, ты думаешь, что я серьезно? Я шучу! - он показывает на неё указательным пальцем. - Никакого секса с целями.       Она дуется и падает на спину, размышляя.       - Подумай об этом, - говорит он, вставая на ноги. - Выбери имя, с которым сможешь жить.       - Или умереть.       Он улыбается.       - Никаких смертей в мою смену.       Она улыбается в ответ. Ей кажется, что улыбка настоящая. Трудно сказать. Уже много времени прошло с тех пор, как она по-настоящему улыбалась.       - Спокойной ночи, Оксана.       Включив телевизор и выключив на нём звук, чтобы он составлял ей компанию, она разбирает свои сумки, когда он уходит, и целую ночь моделирует для себя новый стиль из уже имеющейся одежды (некоторая невероятна, а некоторая ужасна, но не менее интересная - с этого момента ему нужно позволять ей самостоятельно ходить по магазинам), каждый предмет одежды сопровождая новой бутылочкой из мини-бара. Проходят часы понижающейся трезвости, прежде чем она добирается до маленького полиэтиленового пакета - до капсулы времени, которая остановила течение её жизни, едва запечатавшись. Если не считать пропитанной кровью одежды, в которой она приехала, всё в целости и сохранности: её бумажник, ключи от старой дрянной квартиры, пара серег и небольшая горстка писем от Анны. Они болезненно поморщились - не от возраста, а от того, что их слишком много перечитывали и любили. Она каждый день засовывала их в карман, так что, как бы плохо все ни было, Анна всегда была рядом.       В животе всё переворачивается, пока она разворачивает первое письмо. Отчасти ей хочется разорвать его в клочья, позволить своему сердцу вылиться на него кровью, но никак не может набраться храбрости. Изношенная бумага дрожит в её руках, слова исчезают из-за сотен прикосновений большого пальца к каждой букве.       Ma chérie*, ты как поэма, но прекраснее всех слов.       Всегда со мной, словно песня в голове.       Моё сердце бьется в такт с твоим... ma belle villanelle**.       *Моя дорогая.       **Моя прекрасная вилланелла.

***

      - Так приезжай.       Эта искренность раздается эхом по всему телу Евы. Это не шутка, не скрытый флирт. Голос Вилланель тихий, но сильный, ласкающий золотую середину между приглашением и требованием.       - Ева?..       - Я хочу узнать остальное, - говорит она вместо ответа.       - Что остальное?       - Тебя сажали. В детстве.       - То сажали, то выпускали. Да.       - В школе ты пырнула ребенка.       - Он пытался заглянуть под мое платье.       - А поджог?       - Я подожгла школу. Как Баффи, истребительница вампиров.       - Она убивала вампиров.       - Откуда тебе знать, что я их не убивала?       - А убийство несовершеннолетнего?       Вилланель вздыхает. Это сходит за усталость, но Ева подозревает, что она задела очередной нерв.       - Моя первая подружка. Мы сидели в одном следственном изоляторе. Она стала оскорблять меня за мою сексуальную ориентацию и пригрозила рассказать всем об этом. Мы подрались. Это был несчастный случай.       - Неужели?       Судя по последующей тишине, Ева понимает, что зашла слишком далеко.       - Чего ты от меня хочешь, Ева? Хочешь, чтобы я всё тебе рассказала в качестве покаяния за всё, что я сделала, чтобы разрушить твою жизнь? Хочешь разрыть все могилы моего мозга и попытаться привести хаос в порядок, прежде чем ты решишь, достаточно ли ты сумасшедшая, чтобы снова находиться со мной в одной комнате?       - Нет, - твердо говорит Ева, но после такого грубого и убедительного обвинения слова выходят слабыми и убогими. - Я... я хочу... понять.       - Не поймешь, так что перестань пытаться. Ты сведешь себя с ума.       У неё всё ещё спокойный голос, но он уже на грани. Это её лимит - Ева ковыляет по тонкому льду.       - Я ведь тоже тебя не понимаю, знаешь, - говорит Вилланель. - Тебя и твою скучную жизнь. Но меня это устраивает, потому что я...       Ева ждёт, но безрезультатно.       - Потому что ты что?       - Ты всё равно мне нравишься, - небрежно говорит Вилланель.       Ева закрывает глаза, застряв между тревожным любопытством и странным успокаивающим теплом, разливающимся по всему телу. Ничто в этом, ничто в Вилланель не должно успокаивать. Эта женщина будет представлять собой лишь хаотичный, непредсказуемый, безрассудный риск, на который так мечтает пойти Ева, но, как только у неё появляется такая возможность, она бежит как можно быстрее и дальше в противоположном направлении.       - Это безопасно? - спрашивает она.       - Что безопасно?       - Приехать к тебе.       Ева может уловить легкий вдох на другом конце провода, а когда она закрывает глаза, то почти видит улыбку, которая сквозит и в голосе Вилланель.       - Я была осторожна. Но ты же знаешь, что я не совсем безрисковое капиталовложение.       Ева улыбается.       - Когда ты уезжаешь на... э-э... работу?       - Не обязательно так это говорить, я не проститутка.       - Ой, да без разницы.       - Рано утром, - улыбка никуда не делась, она пропитывает каждое слово. - Вернусь в пятницу.       - Значит... тогда и поговорим.       - А ты жестокая любовница, знаешь?       - Спокойной ночи, Вилланель.       - Ева. Можешь называть меня Оксаной, если хочешь.       Еву настолько застает врасплох это предложение, что она забывает весь их разговор, всё, о чем они говорили. Внезапно остается только это - это странное, необъяснимое подношение, которое не совсем имеет смысл.       - А ты этого хочешь? - спрашивает она.       - Нет, но я подумала, что ты предпочтёшь это имя.       - Почему?       - Оно более откровенное.       Что-то сжимается глубоко в груди Евы.       - Ты не обязана мне своим прошлым, - говорит она. - И имя - это всего лишь имя.       Долгое время ничего не происходит, пока Вилланель наконец не говорит:       - Спасибо.       - В смысле, я могла бы придумать тебе прозвище, если хочешь, - предлагает Ева. - Что-нибудь совершенно другое. Что-нибудь новое...       - Что угодно, только не «тыковка».       - Отвратительно. Я этого никогда не понимала. Зачем мне называть любимого человека овощем?       В течение десяти секунд их окутывает мёртвая тишина, и Еве требуется именно столько времени, чтобы осознать свою ошибку.       - Что ты сказала? - спрашивает Вилланель.       - Э-э. Ну, знаешь, тыковка. Это же овощ. Или, наверное, технически, это фрукт. Тыква - это фрукт или овощ?       Вилланель тихо, довольно фыркает. Ева слышит улыбку в её голосе еще до того, как она произносит:       - Спокойной ночи, Ева.

***

      Ясный прохладный воздух дарит чувство свежести под скрытым туманным небом, и Вилланель не терпится в него прыгнуть. Это лучшая часть, когда всё заканчивается - распахнуть окна и вдохнуть свежие полуночные дары того города, в котором она окажется - теплые влажные цветы или горящие осенние листья, на вершине мира или у его подножья, смесь стимулирующего запаха неизвестности и бурный, пьянящий порыв успеха.       Филипп закрывает окна, заглушает двигатель и включает фонарик на своем телефоне, давая им ровно столько света, чтобы они смогли собрать своё оборудование. Вилланель наблюдает, как он приседает под низким потолком фургона, чтобы поправить жилет, и, когда она уверена, что он не смотрит, натягивает чёрную лыжную маску себе на голову.       Филипп поднимает глаза и смеётся.       - Qu’est-ce que tu fais*? Я уже заморозил камеры.       *Что ты делаешь?       - Это для моей девушки.       - Она ведь даже не здесь.       Вилланель кладет руку на сердце.       - Она всегда здесь.       Он снова смеется, когда Вилланель бьёт его парой чёрных кожаных перчаток.       - Tu es fou*.       *Ты сумасшедшая.       - L'amour es fou*, - уверенно отвечает она.       *Любовь сумасшедшая.       - Надень их, - говорит ей Филипп, кивая на перчатки. - Ты не так анонимна, как раньше.       Вилланель закатывает глаза.       - Не забывай, кто тут босс.       - Bien sûr*, босс. Но тебя поймают, - щебечет он, и Вилланель стонет. - Твоя petite amie** останется совсем одна...       *Конечно.       **Подружка.       - Да-да.       Она натягивает перчатки и хватает яблоко с приборной панели, делая большой, неженственный кусок и громко чавкает. Она думает, что однажды ей стоит дать ему пощёчину. Он нахальный засранец, который этого заслуживает. Филипп с его сверхчеловеческими воровскими способностями, своей прекрасной женой и глупым маленьким ребёнком, похожим на куклу «Cabbage Patch». Вилланель так ему и сказала, когда он впихнул ей в лицо фотографии во время их первого совместного задания, но он воспринял её слова в качестве комплимента, потому что он слишком хорош, слишком добр, и она ненавидит, как из-за этого ей приходится приглядывать за ним каждый раз, когда их объединяет работа.       Она роняет наполовину съеденное яблоко в подстаканник, распахивает дверь и выскакивает из фургона.       - Je te déteste*, - лжёт она.       *Ненавижу тебя.       Филипп в очередной раз смеётся.       - Прибереги это для терапии.

***

      Ви: Дорогая, я дома.       Ева вздрагивает, услышав уведомление о её сообщении. Телефон был мучительно тих в течение трёх невыносимо долгих дней - семьдесят два часа размышлений о том, где Вилланель, что она делает, с кем она это делает, прошло ли всё без сучка и задоринки, не поймали ли её - или того хуже.       Ева, не задумываясь, нажимает на кнопку вызова.       - Привет, красавица, - отвечает Вилланель. - Как прошла твоя неделя?       - Я думала о всех возможных причинах, по которым ты могла умереть, - выпаливает Ева, онемев от сладкого облегчения при звуке голоса этой сумасшедшей женщины.       - Правда? Я польщена. И заинтересована.       - Э-э. Как все прошло?       - Ух, непросто.       - Но тебе нравятся сложности.       Вилланель стонет.       - Там была очень симпатичная охранница, которую ничуть не впечатлили мои женские уловки.       - Кто-то определённо высокого мнения о себе.       - А что? Ненавижу прибегать к токсинам. Это не забавно.       - Избавь меня от подробностей.       - С другой стороны, когда она потеряла сознание, я поймала её в свои руки.       - Она ведь выжила, правда?..       - После одного вдоха хлороформа? - смеётся Вилланель. - Максимум, что ей грозит - это головная боль.       - Прекрасно.       - Ты милая, когда ревнуешь.       - Ой, поцелуй мой зад.       - С радостью.       Ева вздыхает и думает: «Ты безнадёжна».       - Тебе всегда нравились женщины? - внезапно спрашивает она.       - Только с тех пор, как у меня появились глаза.       Ева усмехается.       - Тебя никогда не... интересовали мужчины?       - Интересовали? Не особо. Мужчины скучные. Но иногда я их терплю, если нет других вариантов.       - Как кока-колу других производителей?       - Да, в точку. Разочаровывает, но, знаешь, пить можно, если повезет.       Ева смеётся.       - Я так долго не пила, что удивлена, как я ещё жива.       На другом конце провода повисает напряжённое молчание, будто весь кислород только что покинул этот мир.       Вилланель слабо вздыхает.       - И как ты можешь ожидать, что я это забуду?       - А я и не ожидаю.       Ева моргает. Она не совсем может поверить в то, что эти слова покинули её рот, пока не слышит выдох Вилланель - мягкий, медленный, отчаянный.       - Ева...       - Когда ты хочешь, чтобы я приехала?       - Черт, ты уже начала?..       (Прим. перевод. – англ. «come» - «приехать, прийти, кончить»).       - О боже мой... - (О боже мой). - Когда ты хочешь, чтобы я приехала на Аляску?       - А, - прерывисто вдыхает Вилланель, вероятно, возвращая кислород в мозг. - Погоди. Правда?       - Ага.       - Ты серьезно.       - Да.       Время прекрасно останавливается и на мгновение не слышно ничего, кроме стучащего баса в ушах и искрящейся атмосферы предвкушения.       - Завтра? - предлагает Вилланель.       Ева смеётся.       - Не совсем. Э-э. Дай-ка я проверю свое расписание.       - Я тоже.       Ева засовывает телефон между ухом и плечом и несётся через комнату за ноутбуком. Шаркающие звуки на другом конце провода говорят о том, что Вилланель делает то же самое, и Ева едва ли может мыслить.       - Четвёртого?       - Работаю, - вздыхает Вилланель. - Что насчет девятого?       - Работаю, в Копенгагене. Блять.       - Четырнадцатого?       - Э-э, - Ева замолкает, над ее головой загорается лампочка, и она ставит звонок на громкую связь, чтобы пролистать свои приложения. Она нажимает на ярлык розового цветка и пролистывает до следующего месяца. - Не четырнадцатого.       - Почему нет?       - ...Просто так.       - Пятнадцатого?       - ...После двадцатого.       Ева молится, чтобы земля поглотила её целиком (а ещё более страстно она молится о том, чтобы невероятная проницательность Вилланель подвела её хотя бы на этот раз).       - Я смогу двадцать второго, - оживленно говорит Вилланель. - Пятница.       Ева смотрит на свой календарь, свободный от всех мероприятий.       - Пятница... - в изумлении повторяет она. - Я тоже смогу.       - Я куплю тебе билет. Первый класс со всеми плюшками.       - Что? Нет!       - Я же тебя пригласила, это вежливо!       - Спасибо, но я сама куплю себе билет. Можешь угостить меня ужином.       - Здесь дерьмовые рестораны. Я приготовлю тебе ужин. Все, что пожелаешь, гурманка.       Ева улыбается.       - Значит, двадцать второго.       - Да, - говорит Вилланель. Её голос стал тихим, туманным. Она говорит так, как и чувствует себя Ева. - Двадцать второго.       Один месяц с копейками. Тридцать шесть дней.       У Евы есть тридцать шесть дней, чтобы не потерять рассудок.       Или смелость.