manie sans délire

      Мы сольёмся в объятиях,       Чтобы заставить исчезнуть навеки все наши прошлые воспоминания!       Всё только начинается       Сегодня!       (Мирей Матье, «Nos Souvenirs»)

***

      Это было не столько частью тренировки, сколько самой сутью тренировки: гораздо большей важности, чем физическое состояние или бесстрашие, техничность или закалённые нервы. Введенное в неё с самого первого дня, оно превратилось из тонко выработанного навыка в своего рода жизненно важный орган, без которого теперь она не может существовать. Константин назвал это диссоциацией, но Вилланель предпочитала романтизировать это скорее как медитативное состояние - способность полностью существовать в настоящем, думая только о миссии и очистив голову от всего остального. В разум ничто не может войти и ничто не может выйти. Внутрь не могут проникнуть никакие отвлекающие факторы; ничто не может сбить тебя с толку. Ты должен быть готов к малейшему отклонению от плана, чтобы сымпровизировать в мгновение ока, если что-то пойдет не так.       Это умиротворяет, серьезно. Вилланель погружается в это состояние, словно в горячую ванну, позволяя воде поглощать всё тело, всё больше и больше кожи, пока под толщу воды не погружаются даже уши, глаза закрываются, и на мгновение ты просто... исчезаешь.       Именно в этом состоянии, погружённая в себя, она выходит из туалетной кабинки. Находясь в гиперфокусе, она подходит к раковине и тянется к крану, когда всё разбивается на кусочки.       В этом нет никакого смысла, как одна красивая женщина смогла так её растрепать - пусть эта женщина и с великолепными волосами. И вот она стоит и готовится поднять их и заколоть на затылке - преступление против собственной красоты.       Должно быть, Вилланель таращится на неё дольше, чем полагала, потому что женщина её замечает, медленно поворачивает голову и смотрит на неё со странной озабоченностью.       - Вы в порядке?       У неё резкие и ищущие глаза, она чего-то отчаянно хочет - наверное, и сама не знает, чего. Она выглядит такой решительной, такой настроенной, но в то же время такой встревоженной. Заблудшая и в некоем смысле... заскучавшая. Она будто жаждет большего.       Это чувство кажется знакомым.       Вилланель позволяет миссии отойти из её разума, позволяет гравитации вытащить её из общей картины, всего на мгновение, но достаточно долгое для того, чтобы существовать в другом настоящем, чтобы позволить этой странной связи вывести её на свою орбиту.       - Распустите их.

***

      У Евы нет никаких ожиданий. Совсем.       Откровенно говоря, у Вилланель их тоже не должно быть, и Ева планирует так ей и сказать, как только она решит, каких именно ожиданий не должно быть у Вилланель.       Чего Ева не ожидает, так это проснуться и увидеть на своем телефоне мультяшное изображение маленького двойника Вилланель, держащую лампу Алладина, которая извергает фиолетовый дым, с надписью «Жаль, что тебя здесь нет».       Ева щурится, поворачивая голову на подушке.       Ева: Это что, ты? Как ты это сделала?       Ви: Ты меня только что спросила, что такое Bitmoji?       Ева: Что?       Ви: Обожаю женщин постарше 💘       Ева: Эй, иди-ка ты трахни себя.       Ви: Именно этим и занимаюсь.       Ева чуть не роняет телефон себе на лицо.       Ева: Как ты, блин, печатаешь?       Ви: У меня десять пальцев, дорогая. Технически, для каждого занятия мне нужен всего один.       Ви: (Ты не подумай, я предпочитаю побольше. Просто, чтобы ты знала).       Ева осторожно засовывает телефон под подушку и напряженно смотрит в потолок.       Утром не должно быть так трудно дышать.

***

      Спустя целых двадцать восемь секунд после того, как Ева отправляет своим коллегам уведомление в Outlook с темой «Ева (Отпуск)», - Кенни появляется у её стола и пристально на неё смотрит.       Ева улыбается.       - Привет.       - Привет. Куда поедешь в отпуск?       - Э-э, пока не знаю. Может, никуда. Просто отдохну. Расслаблюсь. Ну, знаешь, останусь дома.       Кенни моргает.       - У тебя будет... расслабляющий домашний отпуск.       - Может быть, да.       Кенни смотрит на неё ещё пристальнее, но Ева к этому готова. Если она может выдержать на себе взгляд Вилланель, то сможет выдержать любой взгляд.       В конце концов, Кенни разворачивается и отходит к своему столу, и Еве хватает этого времени, чтобы молча обрадоваться, как её телефон жужжит.       Кенни: Не надо.       Ева: Не понимаю, о чем ты.       Кенни: Как Аляска в это время года?       Всего шесть слов, а сердце уже вырывается из грудной клетки. Откуда он... что за... какого хрена?       Ева: Я не рассказывала тебе, где она.       Кенни: Я лучший хакер в британской разведке.       При любых других обстоятельствах она бы тепло улыбнулась, испытывая гордость от такого редкого проявления его уверенности в себе, но всё, что она может сделать сейчас, - это ошеломленно смотреть на экран телефона, гадая, что, черт побери, ещё он выяснил, и в то же время не желая этого знать.       Если Кенни может её найти, то кто ещё может? Что, если у «Двенадцати» есть собственный Кенни? Но этого не может быть, иначе она уже была бы мертва.       Тот факт, что Ева находит утешение в этой никудышной логике, вовсе не убого.       Верх берет любопытство, за которое оторвали нос определенной личности. Ничего удивительного.       Ева: Что ещё тебе известно?       Кенни: Мне известно, что это небезопасно.       Ева: Она не в безопасности.       Кенни: И ты не будешь в безопасности.       Ева игнорирует его, но безрезультатно. Эти слова до конца сраного дня раздаются в её голове мягким, невозмутимым голосом Кенни. И что ещё более странно, Вилланель не подает никаких признаков жизни на протяжении всего дня - никакого потока сообщений, ожидающие её после ухода из офиса, из-за чего она начинает гадать, как Вилланель умерла на этот раз.       Ева: Как дела?       Ева задает этот глупый вопрос на метро по дороге домой.       Никакого ответа. Вилланель не дремлет, на Аляске середина дня, и она не на работе. Во всяком случае, не на той работе, о которой известно Еве. Блестяще.       Она не пытается связаться с ней весь вечер, потому что каким-то образом только Вилланель может настрачивать сообщения, не выглядя нуждающейся и убогой (а даже если она таковой и выглядит, ей это идет). Время близится к ночи, когда телефон наконец звонит.       - Ты жива? - в качестве приветствия спрашивает Ева.       - Здравствуй.       Ева моргает. Серьезно?       - ...Здравствуй.       Вилланель делает быстрый вдох и выпаливает:       - Ева, мне кажется, я была не полностью честна с тобой.       Ева осторожно садится на кровать, чуть было не промахнувшись, и пытается изменить свой голос.       - ...Ладно.       - Когда ты спросила, безопасно ли тебе приезжать, я была немного... захвачена моментом.       - ...В смысле?       - В смысле... я не знаю, известно ли кому-нибудь о моём местоположении. Это... не исключено. Я не знаю, следят ли за мной. Я не знаю, следят ли за тобой. Я пытаюсь это выяснить, но я не могу гарантировать твою безопасность, а это значит...       - Не тебе следить за моей безопасностью.       - Нет, мне. Я - причина всего, что с тобой случилось.       - Всё, что со мной случилось, было моим выбором. Погоня за тобой... снова и снова, и я постоянно лажала. Я беру ответственность за всё, что натворила, и я об этом не жалею.       Вилланель вздыхает.       - Ты только сейчас так говоришь...       - Слушай, если ты передумала...       - НЕТ, - ответ настолько резкий и непреклонный, что Ева затаивает дыхание. - Блять, я хочу, чтобы ты приехала, ты и понятия не имеешь. Но ещё я хочу, чтобы ты была жива.       - А почему здесь мне безопаснее? Не то чтобы у меня не публичный адрес, и какой смысл быть живой, если я не живу? Всё это время я сдерживалась, говоря себе, что мне нельзя иметь, или хотеть, или думать, или делать... и что мне это дало? Я задолбалась. Меня больше не волнуют риски.       В воздухе шипит энергия, потрескивая во внезапной тишине, Ева это чувствует - она струится по ее коже, пока она свыкается с ощущением внезапного появления собственной смелости.       - Знаешь, Ева, - наконец говорит Вилланель, - убийство превратило тебя в крутую девчонку.       - Ух, заткнись.       - Слишком рано?       - Всегда.       - Извини, - дуется она, но Ева слышит улыбку в её голосе. - Знаешь, я не была серьёзна, когда говорила те вещи.       - Какие?       - Когда я сказала, что ты интересна только из-за меня. Ты - самый интересный человек, которого я знаю. Помимо меня.       Ева убого улыбается стене, а затем прикусывает губу, чтобы сдержать улыбку.       - Ты тоже.

***

      Тогда всё меняется. Всё меняется, будто между ними сносят предпоследнюю стену. Ева не уверена, что представляет собой последняя стена, насколько она высокая и нерушимая, когда они снесут и её, но она подозревает, что она продержится до тех пор, пока они хотя бы не встретятся лицом к лицу, и она может с этим жить.       - О чем думаешь? - спрашивает её Вилланель в пятничный вечер. Ева растянулась на диване в гостиной с миской попкорна, балансирующей на её животе. Она слышит чпоканье леденца, который Вилланель посасывает уже последние двадцать минут (как оказалось, со вкусом вишни), и представляет её примерно в таком же положении: расслабленную на своем уютном аляскинском диване, укутавшуюся в шерстяное одеяло, а в её ногах спит Пакак. Ева немного пьяна и как раз входит в блаженное состояние невесомости, которое с лёгкостью заглушает её языковой фильтр.       - Все, кто любил тебя, мертвы, - размышляет она.       - Ва-а-а-ау, - невозмутимо протягивает Вилланель. - А ты знаешь, как очаровать девушку.       - Извини, ты сама спросила!       - Значит, хорошо, что ты меня не любишь, - вздыхает Вилланель, и, прежде чем сердце Евы успевает упасть в пятки, быстро продолжает: - Однажды мы все умрем, Ева. Вопрос в том, как ты хочешь жить?       - Ух, перестань быть такой глубокой.       В ответ раздается мягкий вздох признательности. (Или неповиновения?)       - Когда умерла моя мать, я плакала, - говорит Вилланель. - Не потому, что мне было грустно, а потому, что я была счастлива, что он больше не сможет причинить ей боли.       - Это... можно понять.       - Смерть - это дар. Больше никакой боли, никаких страданий. Больше никакой скуки.       - Если ты правда так считаешь, то почему... почему ты никогда...       - Почему я не покончила с собой?       - Э-э... да.       - Не знаю. Наверное, мне всё ещё слишком интересно узнать, что будет дальше.       - Мне тоже, - спустя долгое время говорит Ева. - Слушай, не... ищи тут скрытых смыслов или типа того, но... я рада, что ты жива.       - Ты такой романтик.       - Я серьезно.       Вилланель замолкает на достаточно долгое время, чтобы Ева задумалась, а не уснула ли она, но...       - Я тоже рада, что ты жива, если ты напрашиваешься комплименты.       - Ой, отъебись.

***

      Ви: Тебе нравится классическая музыка?       Вилланель задает ей этот вопрос за две недели до того, как Ева будет стоять прямо перед ней.       Ева: Иногда. Мне больше нравится музыка 80-х.       Вилланель отвечает селфи, на котором она сидит за пианино, выполненным в деревенском стиле, с претенциозно разочарованным лицом. Ворот её рубашки открывается в виде треугольника (потому что как же иначе), а три верхние пуговицы расстегнуты, предоставляя прекрасный вид на её ключицы.       Ева: У тебя есть пианино?       Ви: Именно поэтому я и выбрала это место.       Ева: Играешь?       Ви: Немного.       Ева: Я тоже.       Ви: Правда?       Ева: Я же азиатка, ты сама-то как думаешь? :)       Ви: 😂 Ты брала НАСТОЯЩИЕ уроки       Ева: Двенадцать изнурительных лет...       Ви: Ты должна сыграть мне что-нибудь.       Ева: Посмотрим на твое поведение.       Ева глазеет на слова. Они выглядят дико неуместно на её стороне в окне чата, и это осознание посылает озорной трепет прямиком в сердце.       Разумеется, Вилланель клюет на приманку и отвечает очередным селфи, почти таким же, вот только теперь она расстегнула всю свою чертову рубашку, оставив обнаженную полоску кожи вплоть до линии брюк.       И она закусывает нижнюю губу.       Ева: Отсоси.       Ви: Если вежливо попросишь.       Ева слегка умирает.       Вместо того чтобы признаться в этом, она спрашивает:       Ева: Где ты научилась играть?       Ви: Бабушка научила. Но я уже не так хорошо играю на пианино.       Ева: Ты во всём хороша.       Ви: Откуда тебе знать? 😏       Ева: Пальцем в небо.       Ви: Иди спать, дразнилка.       Вилланель приказывает, и Ева подчиняется.

***

      - Почему у тебя нет детей? - спрашивает Вилланель за неделю до того, как Ева снова почувствует запах ее духов.       - А?       - Не то чтобы я жалуюсь. Но как бы всё было дерьмово, если бы у тебя были дети?       - О боже мой, скажи?       - Мне просто интересно. Это необычно. Для женщины твоего возраста, женатой... на мужчине... и без детей?       - Оу. Э-э, Нико поначалу хотел детей, но... я не хотела. Мне нравилась наша жизнь. Во всяком случае, по большей части. Мне нравилось всё то, что я бы потеряла, если бы родила ребенка.       - Справедливо. Твоя очередь.       - Каково было в тюрьме?       - Ух, Ева, ты такая мрачная.       - Что? «Мне просто интересно».       Вилланель вздыхает.       - Настолько плохо, насколько ты думаешь. Может, даже хуже.       - Ох. Мне жаль.       - А что, ты хотела услышать о лесбийских оргиях?       - Нет!       - Кто-то пересмотрел «Оранжевый - хит сезона».       - Извини, я...       - Не извиняйся. Тюрьма в прошлом.       - Почему Константин выбрал тебя вместо Нади?       - Ты встречала нас обеих. Сама как думаешь?       - Думаю, ты бы сделала что угодно, чтобы получить желаемое.       - Да, но я была умнее. И у меня было невинное личико.       - Твое лицо даже отдаленно не невинное.       - А раньше было! Ты просто привыкла, что я смотрю на тебя так, будто хочу тебя поглотить.       Ева предпочитает не отвечать.       - А ещё я набрала очень высокие баллы на тесте на профпригодность.       - А есть... тест на профпригодность для убийц?       - Что-то вроде того, - неопределенно говорит Вилланель. - Он спросил, что я сделаю, если моей первой целью станет Надя.       - И?       - Я сказала ему, что выполню свою работу. Видимо, Надя дала менее впечатляющий ответ.       Ева не должна быть удивлена, и она не удивляется. Но иногда это всё ещё потрясает.       - Ты не знаешь, каково в тюрьме, - тихо говорит Вилланель, прочитав её мысли. - Ты сделаешь что угодно, чтобы выйти на свободу.       - Я понимаю.       - Не понимаешь, но я этого и не ожидаю.       - У тебя есть... границы? Хоть какие-нибудь? - спрашивает Ева. - Есть ли границы, которые ты не пересечешь?       - Я не знаю. Я с таким ещё не сталкивалась.       - А если бы я была твоей целью, взаправду? Ты бы выполнила свою работу?       - Это больше не моя работа.       - Но если бы была. Если бы до этого дошло.       Она уже давно хотела задать ей этот вопрос и полностью подготовилась к ответу, каким бы болезненным он ни был, но тот ответ, который она получает, совершенно далек от всех предположений.       - Думаю, я бы нашла себе другую работу, - говорит Вилланель.       В этот момент Ева решает, что её жизнь - невыносимый пиздец, - участником которого она является полностью добровольно, - когда она понимает, что это самое романтичное, что ей когда-либо говорила Вилланель.

***

      Полёт просто безбожный.       В голове слишком много мыслей, чтобы обратить на это внимание (что надеть? Почему её должно это волновать? Потому у неё только один комплект нижнего белья, и что, если всё это уловка, и Вилланель там не будет?), пока она устраивается на своем месте, и капитан объявляет время полета. Который, как уже отмечалось, оказался просто безбожным.       Она ругает себя за расшалившиеся нервы, за то, что она отказывается от выпивки в полёте и вместо этого посасывает мятные леденцы, за то, что она совершенно не может отвлечься, независимо от того, сколько фильмов она запускает и выключает на экране на спинке сиденья перед собой. За то, что она бросается в первую же ванную комнату в аэропорту Аляски, чтобы поправить макияж и волосы, которые до сих пор собраны и заколоты на затылке.       Она протягивает руки за голову, расстёгивает зажим и позволяет завиткам упасть, распустится и обрамить ее лицо. (Дежавю ли это, если помнишь каждую секунду?)       Дрожащими пальцами она набирает быстрое «иду» в ответ на объявление Вилланель о своем местонахождении и нечеткое указание на свою маскировку (очки, короткий темный парик) - номер секции, слишком подробное описание магазинов фастфуда, так что от встречи их отделяет лишь невероятно реальные и буквальные секунды.       Она перебирает ногами, пока не добирается до места выдачи багажа. Она замечает «Бургер Кинг», затем «Сабвэй», и ещё до того, как видит, она чувствует - на неё уже устремлены глаза, они наблюдают, ожидают, зовут. А затем...       Прямо там, неподвижная фигура среди движущейся толпы, и лицо, которое она никогда не сможет забыть.