manie sans délire

      (2011)       У politsiya дюжина рук, сотня пальцев, каждые из которых оставляют синяки на руках Оксаны, сдавливая их до костей. Подавленная, неважная часть её мозга понимает, что если она продолжит рыпаться, продолжит сопротивляться, то она себе что-нибудь сломает, из-за этого станет слабой, и у неё не будет сил, чтобы бороться, исправлять, побеждать.       Но её тело, как и ожидалось, не слушается.       Лицо Анны становится всё меньше. Руками с побелевшими костяшками она цепляется за дверной косяк, впиваясь ногтями в стареющую древесину. Глаза Оксаны зацикливаются на самых глупых вещах: потрескавшаяся, некогда белая краска, складка на лбу Анны, поморщившаяся тусклая юбка-карандаш, одна из тех неприглядных, которые Оксана всегда ненавидела и пыталась исправить с помощью кучи дорогих (украденных) нарядов - с помощью одежды, которая воздала бы должное красоте Анны, чтобы она смогла увидеть себя такой, какой её видит Оксана.       Уродливые неровные слезы на глазах Анны сейчас не имеют никакого значения; она просто не понимает. Но со временем она поймет, ведь всё так просто...       - Я сделала это ради нас! - снова кричит Оксана, отчаянно пиная полицейских, изо всех сил пытающихся укротить её извивающиеся ноги, цепляясь своей жалкой хваткой за её обтягивающие джинсы. Со стороны это выглядит комично. - Ради нас, как ты не понимаешь? Я люблю тебя! Я люблю тебя, я люблю тебя...       Анна медленно качает головой - её первая настоящая эмоция после ступора, который возник после того, когда первоначальное негодование превратилось в шок.       - Ты никогда не поймёшь, что такое любовь.       Глупые натуралки - как будто они понимают, что это такое.       Оксана глотает свой гнев.       - Но ты моя. Ты моя, а я - твоя.       - Я не хочу тебя, - говорит Анна. - И я никогда не буду твоей.       Тело Оксаны расслабляется, погружаясь в бескостную податливость - потерянное и безвольное во времени и пространстве. Лицо уходит всё дальше, быстрее, пока она позволяет полицейским утащить её с некоторой восстановленной мерой скоординированной эффективности. Вскоре лицо превращается в не более чем туманный фантом за пеленой слез, которые она отказывается уронить.

***

      Фрагментация - это навык, который Ева невольно довела до совершенства.       Сон сейчас даже не обсуждается, хотя не то чтобы она пыталась уснуть. В самые мрачные часы, которые постепенно приближают небо к рассвету, она обнаруживает, что она удивительно легко убеждается в совершенно новой реальности - она будто сбежала в зимний отпуск в омолаживающее, заснеженное сердце природы; она будто та, что вечно остается дома, в спокойных отношениях. Проводить время в одиночестве в уютной, уединённой хижине может быть так же прекрасно, как она себе это и представляет.       Она спускается вниз, разжигает огонь и заваривает себе кофе. Садится на диван вместе с Пакаком, который кладет свою огромную пушистую морду ей на колени. Ева пытается убедить себя, что секунды не уходят вспять.       Телефон Вилланель всё ещё на кухонном островке; должно быть, она взяла другой. Рабочий телефон. Ева закатывает глаза. Как будто его выдал офисный администратор.       Всё в порядке. Ева в порядке, она абсолютно точно не постукивает пальцами по черепу бедного Пакака, не смотрит на полупустую бутылку Бельведера у раковины. В конце концов, в Лондоне уже должно быть пять часов...       Пакак вскакивает за мгновение до неё, спрыгивает с дивана и бросается к двери, царапая когтями твердую древесину. В воздухе слышится тормозящий гул уставшего двигателя, треск покрышек по сосновым иголкам и гальке. Ева неподвижно стоит посреди комнаты, пока дверь не отпирается и не распахивается.       Перед ней предстает грубая имитация женщины, с которой она заснула несколько часов назад: волосы растрепаны, кожа и одежда испачканы грязью и, как она нерадостно отмечает, кровью.       - Не моя, - говорит Вилланель, прочитав мысли Евы, и поднимает руки в знак примирения. - Она не моя.       Ева бросается к ней, чтобы снять сумку с её плеча и помочь выбраться из пальто. Вилланель молча позволяет ей это.       - Я в порядке, - говорит Вилланель, сжимая беспокойные руки Евы. - Я в порядке.       - Что случилось?       Вилланель пожимает плечами, кладя ключи и телефон на ближайшую поверхность.       - Кого-то послали убить меня. Я с этим разобралась.       Ева с сомнением смотрит на неё.       - Не волнуйся. Он - единственный, кто имел представление о том, где я.       - Кто? Откуда он узнал? Где ты была, что ты...       - Ева.       - Это всё я виновата, да?       - Нет, - твердо говорит Вилланель. - Нет, я. Не волнуйся. За мной присматривают.       - Кто? Откуда ты знаешь, что можешь им доверять? Что, если...       - Ева.       - Ты сказала мне, что твоя работа...       - Это не моя работа.       - Тогда кем ты работаешь?!       Вилланель драматично вздыхает, отчасти пытаясь оттянуть время и отчасти виновато. Ева научилась с легкостью рассчитывать пропорции.       - Я была честна с тобой, - говорит Вилланель. - Но это не значит, что я всё тебе расскажу. Тебе придется это принять. Извини.       Как будто у неё есть выбор.       - Мы в безопасности? Ты в безопасности? - спрашивает Ева.       Вилланель смотрит ей в глаза, жестоко откровенно.       - Я не знаю.       Ну, блять, Ева же хотела честности.       - Если хочешь уйти, я пойму.       - Никуда я не уйду. Я знала, на что иду. Но если ты просто расскажешь мне, может, я бы смогла...       - Хватит, - Вилланель останавливает её взглядом, который предупреждает и кусает, ровно настолько, чтобы отбиться от неё. - Я знаю, что ты ненавидишь, когда тебе о чем-то недоговаривают, но я не стану тебе ни о чем рассказывать. Чем меньше ты знаешь, тем в большей ты безопасности.       Ева готовится ответить на её взгляд, но к оставшейся решимости подкрадывается усталость.       - Ты сможешь это принять или нет?       Наверное, не сможет, но, возможно, она сможет притвориться.       - Мне нужно идти.       - Что?       Ева запинается.       - Ч-что, если за мной следят? Что, если я привела их к тебе...       - Не привела. К тебе это не имеет никакого отношения. Обещаю. Без обид, но тебя легко убить. Если бы они хотели твоей смерти, ты бы уже была мертва.       Потрясающе.       Должно быть, Вилланель чувствует, что эти слова не особо утешают, потому что она берет в ладони её лицо и целует. У неё такой же вкус, каким его помнит Ева, но с палитрой новых слоев - темных, грубых, как отдалённо знакомых, так и явно чужеродных.       Телефон Вилланель жужжит - её первый телефон, её «настоящий» телефон, по крайней мере, с точки зрения Евы, - снова и снова, пока Вилланель не издает гортанный рык и не отстраняется, чтобы взять его в руки. Она ненадолго хмурится, а затем по её губам расплывается тень улыбки - ровно настолько, чтобы её можно было заметить.       Она поднимает глаза на Еву.       - Хочешь познакомиться с моей семьёй?       Ева моргает.       - С кем?       - Тулок хочет одолжить мой снегоуборщик.       - Кто?       - Тулок, он живет в нескольких километрах отсюда. Он, его непропорционально привлекательная жена и их странный маленький ребенок, который смахивает на бобра, но на самом деле довольно умный.       Ева моргает.       - Ты... подружилась с соседями?       Вилланель пожимает плечами.       - Они научили меня ловить рыбу зимой. Я была самим очарованием, и поэтому они меня вроде как немного удочерили.       - Ты угрожала их жизням, когда они приняли это решение?       - Прошу прощения? Я очень милая. К тому же, здесь без друзей никуда. Что, если метель, все магазины закрыты, а тебе очень нужна водка?       - Э-э, зная тебя, можно просто вломиться и украсть водку?       Вилланель выглядит возмущённой.       - Это было бы грубо.       Ева находит в себе силы улыбнуться.       - Я бы с радостью с ними познакомилась.

***

      С беспрецедентным терпением Вилланель позволяет, чтобы вокруг нее суетились, обрабатывали раны и меняли одежду, а Ева не задает вопросов. Она обнаруживает свежие синяки на ее предплечье, странную царапину на колене и не задает вопросов. Вместо этого она довольствуется тем, что Вилланель не отвергает её заботу. Довольствуется на данный момент.       - Ты слишком много думаешь, - стонет Вилланель.       - Выкуси.       Вилланель пытается, но Ева уворачивается и бросает в неё футболку. Она и сама может одеться, черт бы её побрал, раз она так хочет быть неблагодарной негодяйкой, и едва ли она успевает об этом подумать, как в дверь звонят.       Глаза Евы расширяются.       - Они уже пришли?       - М-м, - подтверждает Вилланель, натягивая футболку через голову. - Кстати, меня зовут Катя. Я ушла от своего дерьмового мужа два года назад и теперь я фотограф-натуралист.       Ева поворачивается к ней.       - И для какого журнала ты фотографируешь?       - Что?       - Как ты зарабатываешь деньги? Кто покупает твои фотографии?       - Я не знаю!       - Ну, это уже не очень правдоподобная история, не думаешь?       - Боже, ладно, для «National Geographic».       - Вау, а ты, видимо, хороша.       Вилланель ухмыляется, обхватывая и сжимая пальцами дверь спальни.       - Я лучшая.       Ева плетется позади неё, наблюдая за тем, как эта дикая женщина спускается по лестнице и распахивает входную дверь, как будто не её жизнь висела на волоске буквально час назад. В хижине появляется невысокий мужчина, похожий на Санту, а за ним, как и было обещано, идет прекрасно непропорциональная жена и похожий на бобренка отпрыск, и все они по очереди обнимают Вилланель. Самое жуткое в том, что она обнимает их в ответ.       Ева с радостью остается в тени и вежливо машет рукой, оставаясь на комфортном расстоянии от их компании, но Вилланель разворачивается.       - Где моя прекрасная девушка?       - Это она?! - вытаращив глаза, требует Тулок.       - Не будь задницей, - упрекает его жена, делая шаг вперед, чтобы пожать руку Еве. - Я Кирима, приятно познакомиться.       - И мне, - с улыбкой отвечает Ева.       - Тебе ведь не нужна снегоуборочная машина? - бросает вызов Вилланель.       - Конечно, нет! - признается Тулок и, раскинув руки, притягивает Еву в медвежьи объятия. - Мы должны были убедиться, что она не серийная убийца!       Взгляд Вилланель мигом перемещается на Еву.       - Ты ведь не серийная убийца, Ева?       Ева поднимает бровь.       - Пока нет.       Тулок от души смеется, но Вилланель не сводит глаз с Евы, выглядя скорее возбужденной.       Ева берет на себя роль барменши, и компания растворяется в непрекращающихся беседах. Очень странно наблюдать за этой новой ролью Вилланель, за этими потусторонними обстоятельствами, этим странным союзом подлинности и вымысла, без какой-либо уверенности в том, что из них доминирует. Это очередное представление, очередной персонаж - или ещё одна сторона её личности, которую Ева ещё не успела раскрыть? Теплая и смеющаяся - была ли Вилланель такой в детстве? Был ли у этого семени шанс расцвести, прежде чем всё пошло под откос?       И если хоть что-то из этого правда - почему она скрывала это от Евы?

***

      Ева всё ещё наполовину пьяна, когда она моргает, просыпаясь посреди дня после их незапланированного сна, - они неизбежно переплелись телами на ковре перед камином в тот момент, когда остались одни. Вилланель прислоняется к спинке дивана и яростно постукивает по ноутбуку, в то время как Ева изо всех сил пытается отойти от кошмара, который уже ускользает из уголков сознания, словно последние песчинки, просачивающиеся через центр песочных часов. Она помнит страх и кровь, очень много крови и внезапное исчезновение Вилланель. Она ушла отвратительно, ушла навсегда.       Настоящая Вилланель никуда и не собирается - и она, между прочим, в очках. Ева откладывает эту визуализацию в памяти для дальнейшей мастурбации. Вилланель ненадолго открывает глаза от экрана и смотрит на неё поверх ноутбука.       - Добрый вечер, солнышко.       Ева не думает, когда встает на колени, закрывает ноутбук, откладывает его в сторону и забирается на колени к Вилланель, с решительной свирепостью притягивая её в поцелуй и получая точно такой же ответ. Они естественным образом растворяются в ленивых, небрежных, ищущих поцелуях, руки блуждают под тканью по согретой после сна коже ещё задолго до того, как Ева формулирует мысль.       - Ты... другая, - говорит она, заправляя прядь волос за ухо Вилланель.       - Другая?       - Не такая, как раньше. Не такая, когда мы впервые встретились.       - Почему?       Ева пожимает плечами, слезает с неё и прислоняется к нежному, согретому боку Вилланель.       - Ты кажешься... другой, когда ты вдали от... всего этого. Ну, почти.       - Не вдали. Не возлагай больших надежд.       Ева пристально на неё смотрит, и Вилланель смягчается.       - Ева...       - Нет, всё нормально. Это было просто... наблюдение.       Вилланель вздыхает, и долгое время ничего не происходит.       - Я любила двух женщин, - наконец говорит она. - И обе сказали мне, что я не знаю, что такое любовь.       Ева поднимает глаза, и Вилланель отводит взгляд от потрескивающего огня в камине, чтобы взглянуть на неё.       - Я стараюсь, - говорит она. - Если что и изменилось, то, может, это.

***

      Они снова спят, пока не заходит солнце, а на его место приходит новая россыпь снежинок. Здешнее небо сверкает десятками звезд, в отличие от покрытых смогом небес Лондона. Вместе они приготавливают некое подобие ужина и заваривают пару кружек горячего шоколада, которые они держат обеими ладонями, опираясь на балкон второго этажа и наблюдая за тем, как снежинки растворяются в пенистых кучах взбитых сливок. Позади них, в спальне, лежит куча одежды, которую Вилланель собрала в подготовке к своему следующему заказу, который состоится послезавтра. В день, когда Ева возвращается домой.       Она замечает, как Ева бросает взгляд на одежду, и хмурится.       - Ты напугана, не так ли?       Она выглядит так, будто нервничает. Она думает, что это отпугнет Еву, это резкое возвращение в реальность, эти воспоминания о том, что реальная жизнь не за горами в их тщательно проработанном пузыре близости и алкоголя.       - Знаешь, что? - с улыбкой говорит Ева. - Вообще-то, нет.       Вилланель смотрит вниз на лес и озеро, и Ева уверена, что улавливает тень её улыбки.       - Я знаю, что сказала, что ты не понимаешь любви, - внезапно говорит Ева, набравшись смелости из изолированной тишины снегопада.       Когда она поднимает голову, Вилланель смотрит на неё широко раскрытыми глазами; её пальцы, слегка виднеющиеся из-под слишком длинных рукавов большого свитера, крепко сжимают кружку.       - Честно говоря, - вздыхает Ева, - не думаю, что и я её понимаю.       - Тогда хорошо, что мы не признаемся друг другу в любви.       - Хорошо.       Они долго прислушиваются к звукам, раскатывающим ночь - к шёпоту снега, падающего на ветки, а затем рассыпающегося по земле, когда какое-то бродячее существо нарушает равновесие. Вой волка, совы и случайное прикосновение ветра, пробуждающее спящую поверхность воды.       - Но я бы призналась, - тихо говорит Вилланель, и Ева перестаёт дышать.       - Я тоже.

***

      Ева не уверена, что Вилланель действительно спала во время их периодической дрёмы, и не удивлена, что та замертво храпит на кровати после пятого оргазма, которое подарило её податливое тело Еве. Ева с благоговением наблюдает за спящей женщиной, такой маленькой и уязвимой. Будь она другим человеком, можно было бы подумать, что она бессильна, но даже в состоянии покоя, Ева уверена, что Вилланель одним бессознательным движением смогла бы забрать чью-то жизнь.       Она улыбается и на цыпочках спускается вниз, чтобы выпустить Пакака для его ночного облегчения.       В хижине так тихо, так безжизненно в этот поздний час, что Ева почти не замечает приоткрытую дверь кабинета Вилланель - будто её кто-то толкнул, чтобы закрыть, но не проследил, чтобы она закрылась до конца.       Разумеется, дверь приоткрывается лишь слегка, обнажая только косяк, и, без всяких сомнений, её неистовое любопытство по умолчанию берет верх.       Её пальцы подползают к выключателю и поднимают его наверх, и в горле встает комок.       Деревянные стены заклеены изображениями. Это поражает её в первую очередь. Фотографии с объективов, по меньшей мере, дюжины разных мужчин, некоторые из которых кажутся знакомыми, а некоторые нет - несколько из них перечеркнуты большим красным крестом. Всю стену занимает белая доска с каракулями в стиле ФБР, между именами, фотографиями и локациями тянутся линии. Над другой стеной возвышается огромная карта, затыканная булавками, а в центре комнаты - L-образный стол, увенчанный океаном документов: тюремные профили, вырезки из новостей, полицейские снимки, стенограммы.       Воровка картин. Как же.       Худшая её часть хочет сделать шаг вперед, погрузиться в груды бумаг и читать в течение нескольких дней, взломать её жесткий диск, чтобы мучать себя каждой долбаной деталью, которую Вилланель от неё скрывала, но она замирает.       В центре одной из стен висит фотография, которая лишает её возможности мыслить. Рядом с фотографией красуется нарисованный фиолетовым маркером смайлик, а на ней - неловко улыбающийся Кенни.