manie sans délire

      (2003)       - Посмотри на меня, - говорит мама, протягивая руку через капельницу и так сильно цепляясь за руку Оксаны, насколько позволяет её ослабленное состояние. - Ты знаешь, какая ты особенная?       Оксана пожимает плечами. Трудно смотреть ей в глаза. Трудно смотреть куда-либо, кроме белоснежной марли вокруг запястья мамы. Она пыталась уйти, эгоистично бросить Оксану на произвол отца, и Оксана не уверена, что сможет когда-нибудь ей это простить. Трудно прощать слабость другим, когда тебя всегда принуждают быть сильной.       - Раз я такая особенная, почему ты хотела меня бросить?       Мама зажмуривается. Из её глаз вытекают свежие слезы, и Оксана наблюдает, как они стекают, каплями затемняя грубые больничные простыни.       - Я никогда не хотела тебя бросать. Я просто... я не могла...       Оксана не может её винить, но пока не скажет ей об этом. Она будет злиться до тех пор, пока ей это будет удобно. Может, ей стоило оставить её в ванной, не брать телефон, раз мама этого хотела. Она хотела уйти, а по вине Оксаны ей придется жить и снова страдать.       - Ты должна пообещать мне, что бы ни случилось, ты будешь искать правильного счастья.       - А правильное - это какое?       Оксана не уверена, что она знакома с концептом счастья, хоть правильным, хоть неправильным.       Мама улыбается.       - Правильное - это то, которое подходит тебе. Не засматривайся на чужое счастье, тебе оно не подойдет. Не позволяй никому говорить тебе, чего ты хочешь, что ты должна делать, кем ты должна быть. Никогда не будь ничем, кроме себя настоящей. Никогда не иди на компромисс. Никогда не довольствуйся малым. Никогда не сдавайся.       Оксана одергивает руку.       - Ты сдалась.

***

      Быстро. Тихо. Дышать.       Ева повторяет про себя эти инструкции, снова и снова, на цыпочках поднимаясь по лестнице и пересекая спальню. Она мысленно проговаривает пунктики контрольного списка (телефон, паспорт, кошелек), безмолвно маневрируя в темноте и бросая взгляды на спящую Вилланель. Телефон, забудь о зарядке. Отключать её будет слишком шумно. Туалетные принадлежности могут остаться здесь. Она кладет телефон в карман, спускает свой открытый чемодан с оставшейся одеждой на первый этаж и застегивает его только когда подходит ко входной двери.       Она рыщет по ковру в поисках своей обуви, натягивает её, гуглит ближайшую службу такси и вызывает его из кладовой, прижавшись к мешку риса.       В столь поздний час ближайшая машина прибудет только через полчаса, и Ева думает, что за это время может умереть.       Нет никаких причин, по которым может проснуться Вилланель, но Ева убеждена в худшем. Она не позволяет себе думать о невозможном, оптимистическом желании, в которое ей так хочется верить. Она не может рисковать довериться, особенно когда на кону стоит чья-то жизнь. И не просто чья-то, а жизнь Кенни.       Она пишет ему, снова и снова, слишком боясь позвонить. Никакого ответа. Она возится в приложении авиакомпании, пытаясь перенести свой полет, но оно сообщает ей о том, что ей нужно позвонить в техподдержку. Она придумывает дюжину объяснений происходящему, каждое менее убедительно предыдущего, когда по подъездной дорожке раздаётся шуршание шин, и в окно проникает свет фар. Если Вилланель всё ещё спит, существует большая вероятность, что у Евы остались считанные секунды.       Она поднимает свой чемодан, в последний раз целует Пакака в макушку и выскальзывает из входной двери со сбившимся дыханием и учащенным сердцебиением. Не беспокоясь о том, чтобы открыть багажник, она запихивает свой чемодан на заднее сиденье впереди себя и карабкается вслед за ним, как можно увереннее умоляя водителя тронуться с места.       - Ева?       Ева почти закрыла дверцу машины, когда понимает, что входная дверь хижины распахнулась и открыла вид на длинную фигуру в халате. Ева с трудом может разглядеть её лицо из-за плохого освещения, но в её чертах явно читается замешательство.       Их глаза встречаются, время останавливается. Ева обдумывает свои следующие действия всего мгновение, но затем все последствия каждого риска, на которые она пошла, заполоняют разум.       Билл. Нико. Хьюго. Сраная Джемма. Сраный Рэймонд.       Кенни...       - Поехали, - снова говорит она, рывком закрывая дверь и защелкивая замок. - В аэропорт. Пожалуйста.       Она не знает, зачем это делает - зачем она вытягивает шею и поворачивается, пока такси катится по подъездной дорожке, и смотрит на Вилланель, босиком бегущую за машиной и выкрикивающую имя Евы.       Ева отворачивается и закрывает глаза, пока они не отъезжают на достаточное расстояние, чтобы она не могла слышать ничего, кроме скрежета шин по асфальту.

***

      Вилланель звонит по дороге в аэропорт, но Ева не отвечает. Она пишет смутную чушь, которая лишь укрепляет решение Евы, и через некоторое время она игнорирует и эти сообщения.       Ви: Пожалуйста, возьми трубку.       Ви: Это не то, о чем ты думаешь.       Ви: Я не могу писать об этом, это небезопасно.       Ви: Ева?       Ви: Подумай получше.       Ви: Ты меня знаешь.       Черта с два.       Последнее сообщение причиняет боль, и, если бы не Кенни, Ева выключила бы свой телефон. Она скучает по девяностым, скучает по удовольствию от возможности как следует завершать звонок, с необыкновенной окончательностью бросать трубку.       Почему она ожидала чего-то другого? Почему она удивлена? Почему она была такой, сука, тупой, что позволила себе хотя бы отчасти доверять всему, что говорила эта женщина?       Ожидаемый прилив облегчения волнами разносится по всему телу, когда она спотыкается, заходя в здание аэропорта, но вскоре понимает, что не сможет пройти через службу безопасности, если у неё нет билета, который предполагает вылет в ближайшие несколько часов. По милости каждого божьего существа в истории находится одно свободное место в авиакомпании В-класса - вылет через тридцать минут с девятичасовой пересадкой в Нью-Йорке, да и к чёрту.       С этого момента она передвигается на автопилоте - переминается с ноги на ногу в очереди к линии допуска. Приготовив паспорт и посадочный талон, она снимает обувь, ремень, всё металлическое, телефон и кошелёк и кладет их в контейнер, туалетные принадлежности лежат в крошечной сумочке - ну, это она может не доставать.       Охранник проходится по ней сканером. Каким-то образом всё обходится без происшествий. Каким-то образом она дожидается свою ручную кладь и хватает её с конвейера. Каким-то образом она суёт ноги обратно в свою обувь, а телефон - в карман, и каким-то образом, каким-то образом...       - Ева!       Тело Евы медленно поворачивается само по себе, реагируя на голос.       Вилланель успела накинуть одежду - спортивные штаны, футболка, пара шлепанцев, если это вообще считается, - но её волосы повсюду. Она даже не потрудилась собрать и заколоть их. Они свободно ниспадают на её плечи, мягкие пряди цепляются за влажную блестящую кожу лица и шеи. Её грудь вздымается от усилия, а рот приоткрыт, будто она спасалась от кого-то бегством.       - Ева! - снова зовет она, бросаясь вперед и не обращая внимания на очередь, толпу, охранников. Все её внимание, каждая мысль, каждое чувство сосредоточено на Еве, и Ева не может притворяться, что это не взаимно. - Ева, подожди!       Она переступает какую-то невидимую черту, и охранники приходят в движение, пытаются докричаться до неё, на расстоянии предупреждают о своих намерениях, но Вилланель не останавливается, а просто продолжает маршировать в сторону Евы, совершенно не думая о последствиях. Ева пытается обрести голос, пытается закричать: «Стой, проклятая ты идиотка, я вернусь к тебе», но в горле сухо, как в пустыне.       Действия разворачиваются слишком болезненно, охранники приближаются, а расстояние между двумя женщинами сокращается настолько, что на скулах блондинки виднеются мокрые полосы, а в глазах пылает аномалия бесстрашного ужаса. У Евы есть всего секунда, чтобы запечатать этот вид в памяти, прежде чем на сцене возникает хаос, когда сильное тело Вилланель лишается автономии, покуда её хватают бесчисленные пары рук, оттаскивая назад. Она всё ещё кричит, отчаянно пытаясь привлечь внимание Евы, переходя с одного языка на другой, будто ищет тот, который ей поможет, - но она не сопротивляется, по крайней мере, не сильно. Должно быть, она сохранила достаточно здравого рассудка, чтобы быстро и мудро взвесить результаты борьбы с охранниками.       Ева не может продолжать смотреть, не может стоять, будто статуя, и наблюдать, как её утаскивают из виду. Она не может позволить этому образу мучить её всю оставшуюся жизнь.       Вместо этого она заставляет себя повернуться и идёт, идёт, идёт, пока не перестает слышать своё имя.       Тридцать тысяч футов над землёй кажутся достаточно большим расстоянием, чтобы перестать сдерживать слезы.

***

      В Нью-Йорке её приветствуют четыре пропущенных звонка от Кенни, и весь воздух мигом вырывается из легких. Она так быстро набирает номер, насколько позволяет ей телефон, но даже не успевает поздороваться.       - Перестань мне писать, - вместо приветствия говорит Кенни. - Просто удали все сообщения, которые ты отправила.       - Что? Зачем?!       - Нам нельзя об этом разговаривать. Ты дома?       - Буду утром, я на пересадке. Ты в порядке?       - Я в порядке. Позвони мне, когда приземлишься. Встретимся у тебя.       - Кенни, что за...       - Удали свои сообщения. Я тебя встречу.       Любые ответы, на которые надеялась Ева, лишь экспоненциально разрослись в ещё большее количество вопросов, каждый из которых раздражает сильнее, чем предыдущий, - но она подчиняется и удаляет все сообщения, в том числе и сообщения Вилланель. На всякий случай. Но что не имеет вообще никакого смысла, так это то, что они оба сказали ей примерно одно и то же, на деле так ничего и не сказав, - будто она упускает из виду что-то невероятно важное.       Но Вилланель, со своей стороны, не сказала больше ничего - и серьёзно, думает Ева, этим уже все сказано.

***

      Это самый длинный полет из самых длинных полетов, и Ева даже не может заснуть. Она напрасно осушает бутылку за бутылкой дерьмового самолетного вина. Кофе ещё хуже. Наполовину всё ещё пьяная, наполовину проснувшаяся и наполовину мертвая, она подходит к своей двери, не зная, какой сегодня день, не говоря уже о времени.       Кенни ждет её у порога, и Ева просто бросается в его объятия, которые, как она надеется, сойдут за объятия а-ля «рада, что ты жив».       - Нет, - Кенни застывает, мягко вытягивая перед собой руку. - Ты не хочешь меня обнимать, поверь мне.       - Почему?       - Ты будешь на меня злиться.       Ева недоуменно смотрит на него.       - Мы можем зайти внутрь?       Ева подчиняется, открывает замок, едва успев уронить на стол сумку и ключи, как...       - Мы работали вместе.       Ева медленно разворачивается, закрывая дверь, и моргает.       - Мы?..       - Я и... Вилланель.       Все мысли переворачиваются вверх ногами.       - Ладно, - спокойно говорит она, а затем: - Что?       - Это не... то, что ты думаешь. Всё началось после Рима. Мы действуем скрытно, МИ-6 ни о чем не подозревают.       Ева пытается присесть, но садится не на что. Она неуклюже прислоняется к стене, пытаясь озвучить свои мысли.       - Каролин?.. - её первая мысль.       Кенни качает головой.       - Только я.       - Но зачем?       - Мы нуждались в навыках друг друга. У нас была общая цель. Ну, две, вообще-то.       - И эти цели?..       - Уничтожить «Двенадцать» и... уберечь тебя. А это значило... не вовлекать тебя в это дело.       Ева ощетинивается, ощутив внезапный прилив сил, когда части пазла начинают вставать на свои места.       - Не вовлекать во что? В мою работу?       - Это не твоя работа, да и вообще больше ничья, - твердо говорит Кенни с впечатляющей и не характерной уверенностью. - Разве ты не понимаешь? Это небезопасно!       - А, ну да, конечно! - огрызается Ева, отталкиваясь от стены с новой вспышкой гнева. - А это безопасно?       - Если бы ты просто выслушала меня...       - Ну давай, расскажи мне, как у вас тут всё безопасно. Вы играете в тайных криминальных приятелей? Ты издеваешься? Ты ее презираешь!       - Она нужна мне, а я нужен ей. Разве ты не хочешь исчезновения «Двенадцати»? И после того, что они сделали с тобой - с нами? С ней?       - Ой, пожалуйста...       - Не надо, Ева. Не притворяйся, будто тебе на неё плевать, ведь что бы я о ней ни думал, мы оба знаем, что она тебе небезразлична.       - И с чего ты взял, что никто об этом не знает? Что никто за вами не следит? С чего ты взял, что ты можешь ей доверять?       - Ева...       - Ты её даже не знаешь! Разве ты не понимаешь, почему я вернулась домой?!       - Я понимаю, - провозглашает откуда-то позади них усталый русский тембр. - И если бы ты не сбежала, как полная дубина, мне бы не пришлось гнаться за твоей задницей, как в фильме «Реальная любовь».